Впервые я услышал клиросное пение с крыши Успенского храма.
Храм тогда еще не был храмом. Это был молитвенный дом, в котором велись приготовления к освящению храма. Как только заканчивалась служба в храм приходило двое отделочников, они благоукрашали стены храма внутри.
Мы же с другом Вадиком работали на крыше. Совсем недавно на двускатную крышу одноэтажного храма был поставлен барабан, а на него нанизан купол с крестом. Мы, прицепленные к лесам цепями монтажных поясов, наводили красоту снаружи. Крепили между множеством узких окон барабана отлитые нами же на земле арматуры фрагментов лепнины. Получалось очень красиво. Мы спускались, чтобы посмотреть снизу, любовался появлением каждого нового фрагмента.
Проект всей этой лепнины был конечно же не наш, а нашего начальника Василия Васильевича Рощина. Мы были лишь исполнителями.
Так вот, мы работали на крыше, даже когда в храме шли службы. Длинные, великопостные. Окна барабана купола были не застеклены, потому нам наверху было слышно и возгласы батюшки и монотонное чтение и пение. Хором руководила строгая матушка, жена отца Георгия. Под её началом было около десятка бабушек.
Я не понимал ни единого слова в этом пении, но оно меня затягивало как в воронку. Дело в том, что все мое детство я пел в хоре музыкальной школы. Там был обширный репертуар - классическая музыка, жизнерадостные советские песни и даже песни на узбекском языке (дело происходило в Узбекистане). Всё это мне было знакомо и понятно.
Но то, что звучало снизу из храма для меня было совершенно неведомым. Волшебству пения не мешала даже нестройность хора, как, впрочем, и надтреснутость голосов пожилых певчих. Их неспешное напевание клубилось внизу в храме, и найдя лазейку в незастекленных рамах отправлялось вверх к небесам. А у створок окон, снаружи сидел на корточках я. Мои руки были измазаны в строительном растворе, но уши были свободны. Уши впускали в незаполненное сердце волны этого неискусного и чуждого моему нутру пения. Эти звуки потом звучали во мне всеми днями, где бы я не находился, кто бы меня не окружал.
- Что ты там мычишь? - спрашивали друзья-приятели.
- Церковное пение.
- Так спой.
- Я бы спел, но не могу повторить этих мелодий. Но, вот странно, эта музыка звучит во мне сама. Она живет внутри меня самостоятельной жизнью. Я пытаюсь её уловить, а она не дается. Теперь я только этим и занимаюсь, подкрадываюсь, прислушиваюсь к ней и ловлю ее внутри самого себя, а она уворачивается, но не убегает.
- Ты попался.
- Да, я попался...
Прошло время. Храм, на крыше и куполе которого я когда-то сидел верхом, после окончания работ был освящен епископом Львом. А я уже певчий в этом храме.
В хоре по-прежнему много бабушек, но теперь там появилась и молодёжь. Это я привёл девчонок, с которыми некогда пел в детском хоре. Со времени окончания музыкальной школы они в отличие от меня не теряли времени и отучились в музучилищах и консерваториях. И теперь сами преподают в нашей музыкальной школе наравне с теми учителями, у которых мы учились.
Мы поем с ними каждое воскресенье Божественную литургию, в хоре, который матушка Валентина назвала Молодежным.
Прежний батюшка Георгий уехал, в нашем храме новый батюшка - отец Виталий.
- Почему ты не приходишь на всенощное бдение? - спрашивает он меня.
- Батюшка не дается мне гласовое пение, боюсь я петь на всенощном.
- Так литургию же поешь?..
- Там легко, по нотам. А тут нот нету, мне не сообразить как петь эти тексты. У кого поучиться не знаю.
- У бабушек учись...
- Не могу я у них перенять...
В субботу вечером покорно иду на всенощное бдение.
На клиросе две бабушки, самые стойкие.
Одна ловко так возглашает:
- Глас вторый, Господи, воззвах к Тебе, услыши мя.
Они запевают, но почти сразу сбиваются. Тут же одна шепчет другой:
- Что же ты седьмой глас поешь?! Я ж сказала - вторый.
Та парирует тоже шепотом:
- Это ты седьмой поешь, а уж я-то второй.
Растерянный, стою позади них, вижу вопросительный взгляд отца Виталия из алтаря.
- Бабушки, хоть что-то запойте, а я подхвачу, - шепчу я. - Вон и батюшка уже недоволен.
Упоминание о строгом взгляде священника бабушек отрезвляет. Запеваем, ковыряемся по тексту стихир. Часа два кряду. Нестройным унисоном. Я чувствую себя беспомощным и бестолковым человеком, но ничего поделать не могу.
Я просил Марию-старосту позаниматься со мной. Она, семидесятилетняя старушка, с готовностью занимается со мной. Мария поет, а я поспеваю вслед за её тоненьким голосом - по изгибам, скачкам и поворотам неподдающейся моему разуму мелодии. Ей это легко дается, а я тужусь и пытаюсь уловить закономерности.
- Есть восемь гласов тропарных. Сначала выучим их, а потом перейдём к стихирным гласам.
- А этих сколько?
- Восемь.
- Ого, вместе с тропарными их шестнадцать?
- Больше.
- А сколько?
- Ещё восемь прокимновых гласа.
- Двадцать четыре!!!
- Больше,... ещё аллилуарии...
-...тоже восемь?
- Восемь...
- Тридцать два!? - я впадал в бездну отчаяния, а она улыбалась и утешала меня:
- Сегодня один глас, в другой раз другой. Так и выучите. - Она называла меня на Вы.
Большим трудом давалось мне гласовое пение. Освоил его я уже не в родном Успенском храме, где мы с молодежным хором очень бойко пели по нотам Божественную литургию и все дружно ничего не смыслили в гласовом пении.
Усвоил гласовое пение я только в храме свв. Бориса и Глеба спустя время.
Прошло дня три как мы переехали в Великий Новгород. Мы с женой шли по белой вечерней январской набережной. Привыкнув к тому, что на Торговой стороне все храмы не действующие, проходя мимо Борисоглебского храма я с удивлением обнаружил свет в окнах.
- Пойдем погреешься...
Зимняя одежда, теплая для Узбекистана, не выдерживала напора январской метели.
Поднялись по крутой лестнице. Тепло и тихо. В храме шла вечерня. Три молодых женщины составляли хор.
Светлое очень мягкое сопрано, приятный альт, послушно вторящий верхнему голосу и, окутывающий дуэт верхних голосов, "женский тенор". Иногда к их пению присоединял свой бас рыжий диакон.
Негромко, но очень стройно, они пропевали кульбиты стихирного осьмогласия. В их исполнении гласовое пение мне показалось таким прозрачным и понятным, что меня тут же охватила уверенность, что с ними, с этими тремя молодыми женщинами и басовым диаконом, я в миг запою так долго не дававшиеся мне загадочные мелодии.
Я шепнул жене:
- Мы будем петь в этом храме.
Замерзшая, она согласно кивнула.