Название: Театр малых глав или гостевая историй

Автор(-ы): Роман Карпенко/ Хиро

Глава 1. Когда остановились часы. Словно сотни крошечных балерин, снежинки кружились в янтарном свете фонарей, исполняя свой тихий, неспешный вальс на музыку замирающего времени. Они оседали на асфальт невесомым покрывалом, приглушая последние звуки спящего города, превращая его в мираж, вырезанный из темного бархата и серебра. Полумрак не просто отступал — он таял, растворяясь в сиянии бесчисленных огней, а из темных углов подворотен и подвалов тянуло чем-то новым, густым, волнующим, словно само пространство готовилось к вдоху. Скрытые в тенях фигуры, больше сгустки смутных намерений, чем люди, словно танцевали в причудливом, сломанном ритме, множась и изгибаясь, отражаясь в лужах, превращенных морозом в черное стекло. Город менялся, незаметно, неуловимо, неотвратимо. И пока обыватели, жившие в его каменных утробах, не чувствовали, не понимали приближения чего-то редкого, сложного, многогранного — трещины в самой ткани будней. Даже воздух, казалось, стал гуще, вязче, насыщенным не влагой, а предчувствием, как перед грозой, когда кожей ощущаешь сдвиг невидимых пластов. Одинокие прохожие, закутанные в свои тайны и печали, спешили по маршрутам, известным лишь им и ночи, пересекая белоснежные улицы — узкие русла меж темных каньонов домов. Редкие автобусы и маршрутки разбавляли зимний пейзаж вспышками неоновых и галогеновых фар, прорезая метель мимолетными кинжалами света. Город спал, тихо, величественно, словно гигант, вздыхающий мириадами снежинок и струями морозного воздуха, пахнущего звездной пылью и далекими мирами. Редкие машины, то и дело срываясь в занос и визжа тормозами, нарушали тишину басами тяжелой музыки — гимном чужому отчаянию. Молодежь не желала мириться с унылыми буднями, стараясь развеять их остатки криком против застывшей вечности. У дома номер пять по улице Подольских курсантов уже не первый день происходили странные вещи: то собака настороженно приседала у угла ярко-желтого кирпичного здания, всматриваясь в стену пустыми, знающими глазами, то кошки замирали стайкой на несколько минут, словно чуяли некую необычную, волшебную тайну, просачивающуюся сквозь кирпич. А то и редкие прохожие — мужчины в строгих костюмах, пахнущих чужими решениями, или девушки в коже с меховой оторочкой и объемными рюкзаками, набитыми несбывшимися мечтами, — крутились возле потрескавшейся шпаклевки и пятен на стене, будто читая невидимую карту. Кто-то скажет, что это случайные, не связанные между собой события: зима, странная миграция животных, люди у обычного дома. Но на самом деле все это было верным признаком того, что здесь, на стыке скучной реальности и чего-то иного, рождается волшебная история. История о тех, кто хотел бы все пережить заново и принять другие решения, свернуть на другую тропу, услышать шепот иного выбора. Зимой город Н-ск стал иным — не просто волшебным, а таинственным, магическим местом слияния двух миров: мира техники, с его холодной логикой проводов и экранов, и мира магии, древней и непредсказуемой, как сон. Они соприкоснулись друг с другом, чтобы создать нечто новое, удивительное, восхитительное и невозможное — точку входа. Итак, читатель, извини за отступление, продолжим? Задержи дыхание. Прислушайся. Возле дома номер пять по улице Подольских курсантов воздух словно струился, не поднимаясь и не опускаясь, а прижимаясь к стене, как норовистый конь, чувствующий незримую узду, проходя сквозь невидимую преграду, тонкую, как мыльная пленка. Здесь мерцала пелена, изменяющаяся под действием снега, воздуха и легкого мороза, переливаясь перламутром забытых возможностей. Тонкие нити переплетенных судеб сплетались в этом месте, образуя потоки необычной энергии — мягкой, нежной, как материнские руки, качавшие колыбель вселенной, и одновременно суровой к своим обывателям, требующей платы за каждый шаг в сторону от предначертанного. Снег возле этого явления оставался неизменным, девственно чистым, но в воздухе разливалась торжественность, важность, словно тонкое покрывало, наброшенное на плечи истории перед началом великого действа. Да, читатель, именно сейчас на страницах книги происходит самый важный момент. Вот-вот случится то, что называют точкой невозврата — когда события уже не могут быть изменены, а несутся вперед, словно подталкиваемые рукой Судьбы, холодной и безразличной к мольбам. Момент, когда дверь между «было» и «будет» захлопывается с тихим, окончательным щелчком. Здесь, на углу дома, на уровне первого этажа, начала проступать фигура: по периметру множились трещины, осыпались слои штукатурки и краски, обнажая медную ручку, холодную и убедительную, и остовы грубой деревянной двери с позеленевшими от времени заклепками и полосками металла, впитавшими в себя ржавчину веков. Контур наливался, продавливался в стене, все глубже меняя старый кирпичный дом, впуская в его плоть инородную сущность. И вскоре под легкий перезвон невидимых колокольчиков — звук, рождающийся где-то в межреберье реальности, — распахнулся невесть откуда появившийся парадный вход. Не просто дверь. Врата. За дверью, через семь кованых ступенек, усыпанных гранитной крошкой, словно алмазной пылью, виднелся полутемный зал, окутанный неверным светом редких светильников, чьи пламена танцевали, не ведая о ветре. Воздух в нем колыхался, гудело пламя в камине, пожирающее не дрова, а сами тени, и одиноко играла позабытая на столе скрипка. Смычок касался струн, извлекая нежные мелодичные звуки, каждый из которых был каплей чьей-то несбывшейся тоски, и увлекал своим живым, звонким исполнением вглубь, в лабиринт памяти. Чуть дальше, у камина, стояла барная стойка — алтарь этого странного места. Ты не поверишь, читатель, но такие стойки не встречаются в обычных пабах. Эта была массивной, выполненной из цельного дерева, хранящего шепот леса, но примечательной была не этим. На ее поверхности виднелся рисунок из множества фигур, которые не замирали, а двигались в известном лишь им ритме, разыгрывая немой спектакль вечности: вот влюбленные сходятся и расходятся, вот воин падает, вот корона переходит из рук в руки. История в миниатюре, застывшая и живая одновременно. Помещение казалось пустым, хотя ощущалось, будто оно наполнено гостями и исполнителями, невидимым, но плотным присутствием взглядов, вздохов, невысказанных слов. Полукруглые, овальные и квадратные столики располагались по всему залу, а стулья тихо поскрипывали в такт скрипке, будто подсаживая незримых слушателей. Все в этом месте на мгновение наполнилось торжественностью и яркими красками, затем свет шаров под потолком начал меркнуть, оставляя лишь слабые тени у стен и столиков — сгустки одиночества, примостившиеся в углах. Гостевая ждала своей новой истории, рассказанной очередным посетителем именно здесь, у этих столиков, выпитой, как горькое вино, и оставленной, как след на песке. Впрочем, гость уже торопился — вернее, боги Судьбы направили путника к заветной двери, дабы странник, усталый от своих же ошибок, мог отдохнуть, собраться с мыслями и, возможно, исправить их в одном из множества миров, где дороги еще не замощены камнем последствий. Морозный воздух, словно ледяные иглы, колол щеки вошедшего. Он стоял, завороженный, на пороге между явью и сном, словно заплутавший странник на перекрестке миров, где каждая тропа ведет в бездну. Дверь за его спиной бесшумно захлопнулась, отрезая от привычной реальности, словно гильотина, отсекающая голову от тела, прошлое от будущего. Звук этого падения был тише шепота, но громче любого крика. Внутри царил полумрак, густой, как кисель из временных аномалий, и пропитанный запахом старых книг, чьи страницы шелестят голосами мертвых, и горького миндаля — привкусом неотвратимости. Скрипка продолжала свою печальную арию, вытягивая из души тонкие нити воспоминаний, обнажая шрамы, которые, казалось, давно затянулись. Камин, словно ненасытный зверь, пожирал дрова, отбрасывая на стены причудливые тени, танцующие в такт пламени — пиршеству хаоса. Барная стойка казалась живой, ее деревянные узоры пульсировали, словно вены под кожей, нашептывая истории, забытые временем, утонувшие в реке Леты. Он сделал шаг вперед, и мир вокруг него замер. Время словно остановилось, повиснув в воздухе, как капля росы на паутине, готовая упасть и разбиться, перечеркнув все. Он чувствовал, как прошлое, настоящее и будущее переплелись в единый узел, тугой и болезненный, готовясь разорваться, словно перетянутая струна, и спустить курок неизбежного. В этот миг человек понял: он не просто гость в этом странном месте. Он — ключ. Ключ к дверям, ведущим в забытые миры, к возможностям, погребенным под слоем рутины и сожалений, к тем версиям себя, что остались на дорогах невыбранных поворотов. И ему предстояло решить, какую дверь открыть, какую историю переписать, в какую бездну шагнуть. Ведь, как сказал мудрец: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку — каждый выбирает для себя.» И его выбор, страшный в своей окончательности, начинался здесь, в этом полутемном зале, под печальную мелодию скрипки, звучащую похоронный марш по его старой жизни. Глава 2. Город ищет героя. Висит объявленье осенней порой, В городе Н-ске на перекрестке у новостроя, Где стены растут,а души пустеют. Написано почерком,дрожащей рукой: «Ищут красивого,но только героя. Того,кто сможет всех защитить, От бурь и невзгод своею спиной. Кто может работать и даже возить На плечах то один груз,то другой. Того,кто в несчастье и руку подаст, И сможет тебя ни в чем не винить. Кто никогда ни за что не предаст, И не станет по одежде судить.» Висит объявленье осенней порой, В городе Н-ске на перекрестке, Нужен ли городу супер герой Или вообще кто-то другой? Вот она в чем загвоздка… Осень, полноправная властительница, не просто пришла — она ворвалась, сковав мир ледяным дыханием сырости, пропитав каждый камень, каждую мысль влажным тленом. Н-ск тонул в грязном, дождливом мареве, словно городская Атлантида, медленно погружающаяся в океан уныния, где вместо рыб в темноте кружат невысказанные слова и неиспользованные шансы. Дождь не лил — он мерзко шептал, крадучись иголками по коже, целуя асфальт холодными, безжизненными губами, лишь изредка прерываясь лживыми улыбками солнца, пробивающимися сквозь толщу туч на мгновение, чтобы тут же утонуть в серой хмаре. Город захлебывался в вязкой каше из раскрошившегося асфальта, пожухлой листвы, окурков и огрызков, впечатанных в мокрую мостовую — мозаика отчаяния под ногами, по которой каждый день топчутся тысячи ног, не замечая узора своего общего падения. На автобусной остановке, кутаясь в пальто, как в кокон одиночества, сотканный из тишины и невысказанности, стояла девушка. Вокруг, в мутной реке будней, проносились люди, не замечая друг друга: важный господин в лаковых доспехах туфель, с кейсом-крепостью в руке, сверлил взглядом горизонт в поисках своего Ноева ковчега — автобуса, который унесёт его прочь от этого хаоса; две старушки, спрятавшись под крылом навеса, словно птенцы под крылом времени, делили надвое пирог новостей о взлетевших ценах, и каждая половинка была горче полыни; возле плотной женщины в куртке цвета «вырви глаз» вихрем носились ребятишки в резиновых сапогах, отчаянно штурмуя лужи — каждый жил в своей раковине, своем маленьком, но важном океане, отгороженном от других невидимой, но прочной стеной. Девушка же, словно тень, призрак, затерянный между мирами, скользила взглядом по лицам, не задерживаясь ни на ком, словно собирая размытые силуэты прохожих — галерею забытых душ, чьи портреты уже стёрлись от времени и невнимания. Ветер, как озорной бес, затосковавший по живому теплу, пытался сорвать с ее русой косы бирюзовую ленточку — последний яркий акцент в сером мире — и унести в серую даль, где мечты теряются в тумане, растворяясь без следа. Рядом кричал плакат: «Город ищет героя!» — фальшивый призыв к фальшивому спасению, крик в пустоту, где эхо уже давно умерло. Зябко запахнувшись в пальто и одернув выбившуюся из-под воротника шаль, девушка задрожала не от холода, а от ледяного дыхания ветра, подхватившего обрывок газеты и унесшего прочь от урны — символ порядка, погребенного под хаосом города, последней попытки навести чистоту в мире, где мусором стало всё. С помятого клочка на нее смотрел мужчина — взгляд, застывший во времени, остекленевший, как у рыбы на льду. Ниже виднелось: «Герой погиб при исполнении...» — дальше текст обрывался, как оборвалась жизнь героя, оставив зияющую пустоту, которую не заполнить ни словами, ни памятниками. Она лишь покачала головой, не в силах даже вздохнуть от этой бессмысленности, перехватила видавшую виды сумку из потрескавшегося кожзама — верную спутницу в странствиях по городу, хранительницу всех её немых наблюдений, и бросила взгляд на подвыцветшие часы на информационном табло — бездушный механизм, отсчитывающий секунды утекающей жизни, песчинку за песчинкой. И снова взгляд упал на плакат: «Город ищет героя!» — навязчивый рефрен, звучащий в ее голове, как заевшая пластинка, иглой которой была её собственная усталость. Мимо остановки, окатив пешеходов грязным цунами ледяной воды и брызг, пронеслась скорая — вестник беды, синий метеор, пробивающийся сквозь каменные джунгли. Замедляясь перед медленно ползущей пробкой, она возмущенно крякнула сиреной — предсмертный крик надежды, и окончательно замерла, беспомощно задыхаясь в потоке машин, ставших стальными надгробиями на пути спасения. Водители не спешили пропускать машину с красным крестом — символ милосердия, попираемый эгоизмом, грубым и животным. Впереди нетерпеливо сигналили, сзади скапливались, сливаясь в такой же грязный и неумолимый поток, как и ручьи, бегущие вдоль тротуара — реки отчаяния, текущие по венам города, отравляя его изнутри. Скорая снова надрывно просипела, водитель почесал в затылке, изумленно разглядывая вереницу машин — змеиное кольцо, сжимающее город в своих стальных объятиях, прикинул что-то в уме, стрельнул глазами в боковой переулок, выжал сцепление, газ и резко вывернул руль. С визгом шин, похожим на крик раненой птицы, скорая рванула через дворы — лабиринт безысходности, надеясь успеть к очередному пациенту — маяку, угасающему в темноте, чей свет вот-вот должен был погаснуть навсегда. Девушка, нахмурившись, проводила ее взглядом — мольба об исцелении, вырвавшаяся из самых глубин, где ещё теплилась вера, достала блокнот — летопись города, его пульс, записанный на пожелтевших страницах, и открыла исписанную историей боли, и что-то нацарапала огрызком карандаша — инструментом летописца, чьим пером была обреченность. Несколько минут спустя мимо с ревом, разрывающим ткань тишины, промчалась полицейская машина — страж порядка, мчащийся на борьбу с хаосом, который уже давно победил. Сотрудник на переднем сиденье что-то втолковывал в рацию, яростно жестикулируя — крик в пустоту, мольба о помощи, которая уже никого не найдёт. Девушка вновь достала блокнот и сделала пометку — фиксация мгновения, отражение реальности, ещё один штрих в картине всеобщего падения. Плакат все так же подмигивал идеальным лицом мужчины в красном плаще, синем трико и со стилизованной буквой «С» — фальшивый идол, возвышающийся над городом, пустой и блестящий, как фольга. Слова по-прежнему кричали: «Городу нужен герой!» — пустой звук, эхо в бездне, которая лишь глумится в ответ. Дождь… Бесконечный, моросящий дождь — слезы города, оплакивающего свои грехи, которые он уже не в силах ни вспомнить, ни искупить. Тучи медленно светлели, капли становились ленивее — уставшие от горя, они медленно умирали, падая в грязь, чтобы стать её частью. Редкие лучи солнца пробились сквозь промозглую хмарь, осветив остановку — мимолетное прозрение, осветившее правду, такую некрасивую и голую. Где по-прежнему стояла девушка, закутанная в пальто, словно в саван — предвестник неизбежного, что ждёт каждого в конце этого пути. Промокшая коса растрепалась, из-под шали выбились пряди, создавая впечатление женщины, только что вставшей с постели — пробуждение от кошмара, который оказался явью. Девушка улыбнулась — горькая усмешка, в которой не было ни капли веселья, и снова сделала пометку в блокноте — завершение записи, точка в рассказе этого дня. За день мимо пронеслось множество машин: скорые, полицейские, даже пожарные — колесницы судьбы, проносящиеся мимо, везущие к одним катастрофам и от других. Все нашло отражение в маленьком, потрепанном блокнотике — зеркале города, отражающем его боль и надежду, его агонию и редкие вспышки чего-то человеческого. Девушка снова улыбнулась — понимание пришло, холодное и ясное, накинула шаль на голову — символ трансформации, смены роли, и в тот же миг ее окутал серый дым — пелена тайны, запах влажной земли и давно истлевшей плоти. На месте девушки осталась стоять мрачная фигура в темной тоге с капюшоном — сама смерть, пришедшая за своим, тихая и неотвратимая. На плече ее примостилась коса, тронутая ржавчиной веков — символ неизбежности, что точит даже сталь. Смерть улыбнулась — предвестник конца, костяшками пальцев, холодными, как могильный камень, вцепилась в край плаката и сорвала его — низвержение идола, крах иллюзии. — Городу не нужен герой, — прошептала она, и ее голос был шелестом опавших листьев, скрипом старых костей — приговор прозвучал. — Пока есть маленькие, никем не замеченные люди-герои — врачи, полицейские, спасатели и другие самоотверженные люди — город не будет нуждаться в таком герое. Он уже спасён. Каждым днём. Каждой ночью. — Истина открылась, простая и страшная в своем величии. Мертвенная тишина окутала остановку, нарушаемая лишь шепотом ветра, вторившим ее словам, как покорный ученик. Обрывки плаката, словно клочья разорванной надежды, закружились в танце с опавшими листьями — погребальный костер иллюзий, дымом которого дышит весь город. Смерть окинула взглядом город — паутину улиц, сотканную из одиночества и равнодушия, где каждый дом — склеп для живых, а каждый житель — тень, отбрасываемая угасающим светом. Вдруг, сквозь пелену дождя, прорезался луч света — робкий, но настойчивый, как первая мысль о прощении. Он упал на покореженный асфальт, высветив маленький росток, упрямо пробивающийся сквозь толщу бетона и грязи — символ жизни, вопреки всему, наперекор отчаянию. Смерть нахмурилась — вызов принят. Даже она не властна над этим упрямством. Она взмахнула косой — серебряная молния пронзила сумрак, и на месте плаката возникла надпись, выжженная самим светом: «Будь героем своего сердца». Слова, словно семена, упали в сырую землю душ, готовые прорасти в душах горожан, если в них осталась хоть капля живой почвы. Смерть отвернулась и растворилась в сером мареве, оставив город наедине с собой — перед выбором: тонуть в отчаянии или зажечь искру надежды, такую же хрупкую, как тот росток. А росток все тянулся к свету, упрямо пробиваясь сквозь асфальт — немой укор всем, кто сдался, и молчаливое обещание, что даже в самом темном городе, в самой беспросветной ночи, есть место для жизни и героизма — маленьких, незаметных, но таких важных. Героизма ежедневного. Героизма бытия. Глава 3. История Чеширского кота, узника своих желаний. «Ну так чешите за ухом Чеширского кота…» из песни Чеширского кота в сказке Алиса в стране чудес Снег за окном не падал — он танцевал в медленном, гипнотическом вальсе, подчиняясь музыке, которую слышали только ветра да забытые боги. Город Нск тонул в серебристой дымке метели, словно в зыбком сне, границы между крышами и небом стерлись, превратив всё в белое, беззвёздное море. Вечер, неумолимый художник, своей бархатной кистью, смоченной в тушах теней, скрывал городские изъяны, замазывая грязные потеки улиц, словно слезы на щеках времени — слезы, которые оно само же и пролило. В Гостиной Забытых Историй, где тени были плотнее материи и плели на стенах причудливые узоры, похожие на карты несуществующих стран, среди невидимых гостей, чье дыхание было шелестом страниц, под самым потолком, лениво покачивался серый в полоску Чешир, похожий на тигра, искупавшегося в пыли времен и высохшего на ветру вечности. В лапах его покоилась пиала из темного дерева, из которой поднимался колдовской пар, играя всеми цветами радуги в танце крошечных пузырьков — каждый пузырёк был сном, который кому-то не приснился. Кот медленно потягивал свой странный напиток, утопая в коконе тепла и покоя, что был здесь единственной валютой. Но дверь на втором этаже вновь распахнулась — не со скрипом, а с тихим стоном, как будто открывали давно заросшую рану, — и в гостиную ворвался сквозняк, несущий в себе дыхание затхлой, почти тлетворной погоды, запах сырой глины и забытых могил. Кот вздохнул, и в его вздохе прозвучала вся тяжесть контракта, скреплённого не чернилами, а частью его души. Ему грезились снова приключения с взбалмошной Алисой, для которой невозможное было лишь вопросом точки зрения, безумные чаепития со Шляпником, говорившим на языке парадоксов, и вечно опаздывающий Белый Кролик, куда-то бегущий по коридорам времени. Но его контракт, словно цепь, выкованная из его же собственных «хочу», держал его в этом месте. Теперь он, как кот Баюн из сказок, должен был выслушивать чужие истории, давать временный кров и отдых всем, кто нуждался в утешении, сам оставаясь вечно жаждущим. Дверь зияла, словно рана в самой реальности, но никто не спешил войти. Лишь тянул оттуда холод пустоты. Чешир медленно, преодолевая лень, навеянную напитком, подплыл к деревянной панели, окованной медью, потускневшей от прикосновений отчаяния, и высунул голову наружу, словно любопытный ребенок, заглядывающий в запретный чулан. В глаза ударила не тьма, а серая пустошь. Да, даже его скудное кошачье зрение, привыкшее к полутонам и намёкам, не могло ошибиться — это была выжженная серость. Трава, камни, редкие, скрюченные деревья, похожие на скелеты исполинских насекомых, — все застыло в безмолвной тишине, несмотря на легкое дуновение ветра, словно мир разучился дышать, затаился в ожидании конца или начала, что в этом месте было одним и тем же. Кот высунулся еще сильнее, и шерсть на загривке его встала дыбом — инстинктивная реакция на абсолютную, бессмысленную пустоту. Серый пейзаж, словно вечный саван, простирался до самого горизонта, сливаясь с пепельным небом в одну сплошную тоску. Ни звука, ни движения не нарушали этого могильного покоя. Но кот ощущал — всем своим существом, каждой волшебной клеточкой — что за порогом бушуют невидимые протуберанцы магии, мощные, слепые потоки, недоступные обычному взору, способные разорвать душу, как клочок бумаги. Тишина давила, словно свинцовый пресс, с каждым мгновением становясь агрессивной, жуткой, осязаемой. Казалось, что сама природа этого мира пытается затянуть живое в свои объятия, растворить в себе, подарить вечный покой, безмятежное небытие, которое хуже любой пытки. Чешир отпрянул от двери, попытался захлопнуть ее, но косяк не поддавался, петли застыли, как вкопанные, будто сама реальность решила, что путь открыт. Это был знак — кто-то там, в серой пустоши, не просто бродил, а отчаянно нуждался в его помощи, в защите от этого всепоглощающего ничто. Мордочка вновь высунулась в проем, теплый нос, работавший как локатор, выискивал безопасную тропу, островок, где дикая магия не свирепствовала так яростно. С вздохом, в котором была вся его тысячелетняя усталость, кот извлек из своего пространственного кармана — маленькой дыры в реальности рядом с левой лопаткой — бутылочку знаменитой «Топталовки», настойки на семи травах и адском самогоне, что выдерживали в сердцах умирающих звёзд. Приложился к ней, и по его шерсти пробежала волна дрожи, согревающая изнутри и притупляющая острый страх. Решительно шагнул в проем. И ощутил под лапами не твердь, а траву, холодную и колючую, а зыбкая легкость Гостиной покинула его, оставив ощущение тягучей, вязкой реальности. Лапы непривычно покалывал холод, и короткая трава щекотала пузико, напоминая, что он здесь — материален, уязвим. Кот встряхнулся, будто стряхивая с себя остатки уюта, и начал крутить головой, напрягая усы — свои главные антенны. Лесостепь, в которую выходила дверь, была просторной, пустынной и нереальной. Словно забытый, полустертый карандашный набросок пьяного художника, который пытался нарисовать мир, но у него дрожали руки и не было красок. Чешир сел на задние лапы, почесал голову и тут же изумленно уставился на свою лапу. — Лапа как лапа, — подумал он, и тут же снова удивился самому ходу мысли. — Ведь раньше ему не было никакого резона садиться на свой пушистый хвост и чесать затылок задними лапами. В Гостиной Историй он вел себя как обыватель, как человек в кошачьей шкуре, а здесь… Словно все кошачьи повадки, все инстинкты, тысячелетиями дремавшие под слоем магии и человеческих воспоминаний, разом набросились на него, обострились до предела, до боли. Чешир с тоской посмотрел на дверь, уже казавшуюся такой далекой, попытался достать настойку для храбрости и удивленно моргнул. Его магия, любимая и самая сокровенная, заключенная в личном подпространстве, в этом волшебном кармане, — не работала. Здесь правила другая сила. Лапа скользнула по воздуху, и ничего не произошло. Пыльная бутыль осталась где-то рядом, в сантиметре от реальности, но недоступная, как далекая звезда для того, кто забыл дорогу к небу. Чеширский кот был не просто расстроен — в нем закипал гнев, древний и беспомощный. Шерсть на загривке встала дыбом, а из горла вырвался тоскливый, протяжный, громкий звук, отдаленно напоминающий кошачье мяуканье, — тягучий рев раненого дракона, пойманного в капкан. Это был крик о потере себя. На периферии зрения что-то шевельнулось. Не предмет, а сама тень от отсутствия света. Кот напрягся и, стараясь не приминать траву, которая, казалось, следила за ним, большими, грациозными прыжками помчался в сторону движения. Бежать было страшно, но оставаться на месте — означало стать частью пейзажа, вечным пятном на этом сером холсте. Тени. Странные тени, не отбрасываемые ничем, неслись по траве, и Чешир впервые за долгие века испытал настоящий, животный, детский страх. Ничто в этом мире не отбрасывало теней, но они сами были тенями, сами двигались, сами перемещались по траве, деревьям и камням, как будто это они были хозяевами, а мир — лишь их плоским отражением. Темные сгустки, аномально странные и невероятно быстрые, плывущие против ветра. Кот, стиснув зубами сверток (когда он его взял?), который нужно было доставить в Гостиную, метался из стороны в сторону по этой проклятой лесостепи, чувствуя, как за ним следят. Пока он искал этот сверток (а искал ли? память была дырявой), успел проклясть свой контракт, свои короткие лапы и главное — свое желание помочь, это проклятое, человеческое, глупое желание, которое и привело его в эту ловушку. В серой россыпи скал, между огромными валунами, похожими на черепа древних богов, рядом с галечным пляжем иссохшего русла реки, он нашел этот маленький комочек ткани, излучающий слабое, едва заметное тепло, — комочек, которому суждено было стать человеком. Или уже был им? Обратный путь оказался сущим адом. Когда он несся налегке, ничто не мешало, но теперь сверток цеплялся за колючки, камни и сучки, то приходилось перехватывать зубами жесткий узел, чувствуя на языке вкус пыли и чужого страха. Тени сливались, множились, тянулись к Чеширу, пытаясь вырвать сверток, поглотить его крошечную, чистую энергию, последний лучик в этом мире серости. Кот зашипел, и его шипение было таким же острым и реальным, как кинжал, и совершил немыслимый кульбит, от которого захрустел позвоночник. Дверь, та самая дверь, которую он покинул, была так близко, светилась вдали слабым желтым пятном, но мир не хотел отдавать свою добычу. А кот не имел права — не по контракту, а по какому-то более древнему закону — бросить неизвестно как появившегося здесь ребенка, живого мальчика, чье дыхание он чувствовал сквозь ткань. Тени исчезли, отступили на мгновение, и кот выдохнул сквозь зубы, выпуская струйку пара в ледяной воздух. Хотел поставить сверток на траву, перевести дух, но шерсть его вновь встала дыбом. Трава зашевелилась, тонкие, острые листики тянулись к нему, пытаясь схватить ворсинки шерсти, остановить, прирасти к нему, сделать частью этого места. Чешир, плюнув на все условности и гордость, перехватил сверток поудобнее, почему-то вспомнив, как удобно было лапой, человеческой рукой, держать предметы, и выжал из себя последние силы, последние капли магии, что еще оставались в нём. Рывок был поистине грациозным, достойным пятнадцати баллов по десятибалльной шкале, но шкалу эту держала в руках сама Смерть. До заветной двери оставалось всего четыре прыжка, когда проем начало заволакивать непроглядной тьмой, не просто отсутствием света, а активной, живой субстанцией. Из нее проступали черты лоснящейся морды Чеширского кота, но какого-то странного, недоделанного, словно кривое зеркало, показывающее не отражение, а сущность. Чешир решительно встал на задние лапы, перехватил передними сверток с младенцем, прижал его к груди, и обреченно улыбнулся своей фирменной улыбкой, в которой было все: и ирония, и печаль, и принятие. Его двойник внутри тьмы нахмурился, не понимая этого жеста, и неожиданно выпрыгнул, материализовавшись в виде такого же кота, но шерсть его была матовой, а глаза — пустыми, как два колодца, уходящих в никуда. — Зря, — произнес Чешир тихо, почти с жалостью, и, вместо того чтобы броситься в бой, просто швырнул сверток в сторону двери. Дуга полета была идеальной. Гостиная Забытых Историй приняла ребенка мягко и нежно, как мать свое дитя, впустив его в сон и безопасность, а тьма у двери так и не коснулась источника этой великой, простой силы — силы новой жизни. Чеширский кот посмотрел на свою копию и устало потянулся, демонстрируя полное пренебрежение. — Мы будем еще драться или ты уже сдулся? — спросил он, и в его голосе звучала тысяча лет скуки. Двойник молчал, лишь смотрел своими пустыми глазами. Кот сел на задние лапы и начал вылизывать шерсть возле шеи, странно косясь на дверь, которая начала медленно таять, как сахар в воде. — Даже не думай! — воскликнул Чешир, хотя угроза была пустой. — Иначе, как и я… — произнес он тише, и его голос вдруг стал молодым, человеческим, полным тоски. — Станешь заложником договора. Не лезь в эту ловушку, в эту жуткую Гостиную Забытых Историй. Не совершай такой же ошибки. И дымчатый кот, оставив своего двойника в недоумении, медленной, царственной походкой направился к двери, которая теперь была лишь бледным пятном на сером фоне. Темный перестал вылизываться и замер, провожая своего противника осмысленным, почти человеческим взглядом, в котором мелькнула искра того же самого желания — желания быть кем-то, а не чем-то. Чешир медленно растворился в серой дымке, не успев шагнуть в проем, который закрылся навсегда. Он оставил за собой лишь призрачный след улыбки, словно лунный луч, скользнувший по поверхности темного озера и тут же погасший. Двойник замер, словно окаменевший зверь, пойманный в ловушку вечности, в ловушку самого себя. В его глазах, словно в бездонных колодцах, отражалась пустота, полное отсутствие надежды, и понимание, что он остался. Навсегда. Миг, и он растворился, словно утренний туман под лучами восходящего солнца, которого здесь никогда не было, оставив после себя лишь ощущение холода и обреченности, да легкий запах остывшей магии. Дверь захлопнулась в ином мире, словно пасть чудовища, отрезая кота от Гостиной, от дома, от себя самого. Он стоял один в серой пустоши, словно путник, заблудившийся не в лесу, а в лабиринте времени, где все дороги ведут в тупик. Вокруг — лишь тишина, давящая на уши, словно свинцовая плита, и собственное дыхание, звучащее невыносимо громко. Он знал, что теперь ему предстоит долгий путь назад, сквозь серые миры, сквозь чащу теней и призраков прошлого, которые теперь будут преследовать его не как враги, а как часть его самого. Каждый шаг будет подобен восхождению на Голгофу, каждый вздох — мучительным напоминанием о потерянной свободе, которую он когда-то променял на возможность быть рядом с ней. В Гостиной забытых историй, возле камина, танцевали языки пламени, словно игривые демоны, освещая спящего младенца, завернутого в теплый плед. Его сон был тих и безмятежен, словно тихая гавань в бушующем океане, и он улыбался, видя во сне то, что никогда не видел наяву. Он еще не знал, какую непомерную цену заплатил за его спасение серый в полоску кот, заложник чужих историй, вечный страж между мирами, навсегда оставшийся по ту сторону двери. А над городом Нск кружилась метель, заметая следы на улицах, стирая память о прожитом дне, о слезах, о смехе. Снег танцевал свой медленный, бесконечный вальс, укрывая город серебристым саваном, словно забывая его в объятиях зимней ночи, холодных и безразличных. В этой забытой ночи, под общим небом, каждый был сам за себя. И каждый был одинок. Даже тот, кто только что спас жизнь. Глава 4. История темного властелина или мир Криан, умирающий. Море темной и зловещей магии, Разлито в мрачном тронном зале. В далёкой стране Дарии, Осталась горстка людей едва ли. Все темный волшебник Маджере, Извратил своей магией дикой. Но может помочь в полной мере Мистресса, что станет великой. Не жаждущая силы, не алкающая знаний, Просто пройдет как огонь сквозь года, Сквозь века одних непростых испытаний. И появится сила, что свергнет врага. Море темной и зловещей магии Прячется в тонкой грани миров. Но кто же встанет на страже И сбережёт Свет и Добро от врагов?.. Яркое, словно раскалённый уголь, солнце медленно кровоточило по небу, оставляя за собой багровые, гнойные полосы на потускневшем от чужеродной, пожирающей магии полотне. Природа замерла в предсмертной агонии: листья, тронутые сединой преждевременной смерти, судорожно цеплялись за жизнь, а стебли и травы, поблекшие и жёсткие, словно высохшие жилы великана, стелились вдоль увядающей земли в зловещей, бездыханной тишине. Мир умирал, таял под гнётом тьмы, словно воск под палящим солнцем, теряя форму, суть, память. Всё искажалось, деформировалось в кошмарные, непостижимые формы, будто сама реальность мучилась в лихорадке. Деревья оплывали, словно свечи из плоти, а скалы текли холодным, застывшим воском, рождая хаотичные, причудливые структуры, напоминающие внутренности неведомого чудовища. Морозный воздух, грубый, словно битое стекло, резал лёгкие невесомой, но острой крошкой кристаллизовавшегося отчаяния. Мир гибнущий, мир, утопающий в бездонной тьме космоса, который равнодушно наблюдал за его концом. И в самом сердце этой агонии, за последними вратами из черного дерева, вросшими в скальную плоть, восседал виновник гибели — маг, чьё имя гремело от края до края, которым пугали детей и взрослых, особенно наёмников, знавших цену таким словам. Он сидел, погружённый в тяжкие думы, которые были тяжелее свинцовых туч, давивших на мир. Людей в этом мире больше не было — лишь тени, да эхо их последних криков, а оковы, невидимые нити, державшие мир в равновесии, рухнули, выпустив на волю хаос, порождённый им же. Он хмурился, переставляя на невидимой доске, висевшей в пространстве перед ним, резные фигурки из кости и оникса — друзей, ставших врагами, и врагов, ставших прахом, переживая прошлое снова и снова, словно пытаясь найти тот единственный миг, где можно было свернуть иначе. Вспоминал пророческие слова Летописца, звучавшие теперь как «Memento mori», приговор, высеченный в воздухе. Его глаза-песочные часы, в которых вместо песка текли капли расплавленного свинца, метали искры по углам гигантской залы, где тени и полумрак не просто были — они плясали сложный, зловещий танец вокруг трона округлой формы, вырезанного из цельного черного нефрита, холодного, как его сердце. Маг протянул руку, приподняв предплечье с резного перила, украшенного ликами страждущих. Тонкие, высохшие, словно мумифицированные временем и собственной мощью, пальцы вычертили в воздухе магическую руну, сложный конструкт, от которого залпом содрогнулся воздух. В руке возник бокал с янтарной жидкостью, пахнущей полынью и медью, и влага коснулась его губ — тонких, аристократичных, изогнувшихся в жуткой, беззубой улыбке после глотка, словно «гримаса смерти», увидевшей своё отражение. — Даламар, приступаем к последнему в этом мире ритуалу. Магии овеществления. — Голос его был скрипом двери в склепе, сухим и окончательным. — Мэтр, я не уверен… — из темноты, из самого воздуха, прозвучал голос, лишённый тембра, плоский, как стена. — Замолчи! — прошипел маг, и эхо разнесло его слова по залу, ударившись о стены и вернувшись множеством шёпотов. Он ударил по резной ручке трона, и та треснула под напором магии, издав звук, похожий на хруст костей. Маг повёл пальцами, и трещина исчезла, но трон теперь дышал холоднее. — Мне нужен новый мир, новое вместилище моей силы. Я создам то, что не смогли былые боги умирающего мира. Я создам сеть комнат, гостиных, связанных друг с другом, дарующих приют всем. Они заплатят историями, а истории… истории помогут мне воплотить новую магию и достичь небывалого могущества... Кхе-кхе... — Маг закашлялся, и в кашле слышался хрип вымирающего вида. Тени задвигались, открывая контур второго человека, бесплотного духа, вырванного из-за Серых пределов, где нет ни времени, ни жалости. Даламар, служивший ему верой и правдой даже после смерти, дрожал от ужаса, который был единственным, что осталось от его эмоций. Его тело, мертвое, стало удобрением для извращённой магии Властелина Ничего, а остатки души, прикованные к воле мага, боялись того, что произойдёт дальше больше, чем вечного небытия. Маг, чернокнижник великих темных искусств, встал с трона, и его тень упала на пол, живая и голодная. Он зажёг инфернальные свечи, пламя которых было цвета гниющего мяса, и расставил их по краям комнаты, начал чертить сложный узор прямо в воздухе, и линии светились тусклым багровым светом, впитывая последнее тепло мира. Пентаграммы, гексаграммы и непостижимые фигуры, рождённые безумием, вписывались и растворялись в тронном зале, создавая иллюзию стен, изящную столешницу и тяжёлую дубовую стойку с рисунками людей, животных и чудовищ — будущих гостей. Маг творил дикую, первозданную магию, вытягивая последние соки из гаснущего мира, высасывая самую его суть. Что-то хрустнуло в недрах мира, глубоко под землёй, и странный, низкий грохот, похожий на стон планеты, прокатился по залу, заставив содрогнуться даже тени. Даламар засмеялся. Раньше он умел улыбаться, но теперь его улыбка, растягивая эфирное подобие губ, стала хищным оскалом пустоты. Кто-то, неизмеримо великий и давно забытый, стряхнул оковы в недрах Криана, даря бренному духу призрачную, опасную возможность освободиться от служения. Остатки эмоций Даламара, крошечная искра того, что когда-то было человеком, чуть подправили узор учителя, внеся в него дрожь сомнения, совершив роковую ошибку, от которой потом пострадает сам чёрный маг. Волшебство закрутилось по тёмной спирали, вырвалось из-под контроля Властелина и впиталось в залу, в самые камни, в воздух. Грянул гром, один, второй, третий — не с неба, а изнутри реальности, и помещение озарилось светом слепящим и немым. Всё, что было задумано, овеществилось, стало материальным, но в этом материальном была щель, трещина в замысле. Чёрный маг, властелин целого мира, последний его обитатель и палач, исчез. Не с грохотом и вспышкой, а тихо, как гаснущая свеча. На его месте не осталось ничего, даже воспоминаний, даже пепла. Лишь легкая рябь в воздухе, да осевшая пыль на троне. Но где-то внутри новорождённой гостевой, в самом её фундаменте, тёмным пятном, похожим на запёкшуюся кровь, продолжало биться тёмное сердце, сердце тёмного Бога, Властелина Ничего. Оно спало, убаюканное собственным падением. И когда-нибудь, когда истории, как реки, заполнят гостевую своей магией, своей болью и радостью, она снова обретёт очертания не просто обители, а ловушки, последней обители Магистра тёмной магии, мастера Маджере. И волшебник, быть может, оживет, чтобы покорить мультивселенную своей громовой поступью, выйдя из самого сердца рассказов, которые ему принесут. А пока... Пока первые путники из разных миров, усталые, израненные судьбой, приходили в столь необходимую обитель, дающую кров, еду и отдых перед новыми приключениями. Они не знали, что платят не монетами, а частицами себя. Итак, господа читатели, да начнётся великая история. Хоть и написанная совсем другим Летописцем, из дикого мира, где магии быть не должно, но открывшейся как откровение, как источник необходимой влаги для иссохшей души самого повествователя. Ночь спустилась на гостевую, словно бархатный полог, усыпанный бриллиантами чужих звёзд, принесённых в историях. В камине плясал огонь, отбрасывая причудливые, говорящие тени на лица утомленных путников, которые видели в этих тенях свои страхи и надежды. В углу, за дубовой стойкой, сидел седовласый старик — не хозяин, а первый страж, его лицо было испещрено морщинами, словно карта древних, забытых земель, по которым он странствовал. Он потягивал темный эль, и его глаза, цвета старого золота, мерцали загадочным, знающим светом. «Истории — это валюта души,» — прошептал он, словно эхо из глубин времен, из самой гостиной. «Каждая повесть — это искра, способная разжечь пламя нового мира. Или поглотить старый.» Его слова были подобны шепоту ветра, проносящемуся сквозь руины забытых городов, неся с собой пыль былого. С каждым рассказом, с каждым вздохом, гостевая оживала, наполняясь призрачными голосами прошлого, которые висели в воздухе, как невидимые гобелены. Стены впитывали в себя эмоции, превращаясь в живой, дышащий гобелен из надежд и страхов, любви и предательств. Где-то в глубине, под полом, сердце тёмного Бога билось сильнее, чувствуя приток новой силы, сладкой и пьянящей. Властелин Ничего ждал, подобно пауку, плетущему свою смертоносную сеть из тишины и обещаний покоя. И однажды, когда луна окрасит небо багряным цветом чужих закатов, когда последняя, самая горькая история будет рассказана, когда чаша переполнится, Магистр Маджере вернется. Он восстанет из пепла прошлого, из тысячи чужих слёз, чтобы вновь бросить вызов богам и покорить мультивселенную своей темной магией, ставшей только сильнее от этого странного питания. И тогда, мир содрогнется в ужасе, ведь «зима близко», а с ней и вечное царство тьмы, вышедшей из самых светлых воспоминаний. Но это будет потом. А пока — истории текли рекой, и гостевая росла, и тёмное сердце спало, убаюканное шепотом. Спало и набиралось сил. Глава 5. Город Нск. Маленькая правда и большая ложь в рождественский сочельник. Снег, словно саван из мишуры и тишины, окутывал дороги славного города Нска. Он хрустел под ногами, как битое стекло подкованных надежд, в руках детей превращался в причудливые замки и неприступные крепости, которые растают к утру, подминался безжалостными шинами автомобилей, превращая улицы в скользкие, опасные зеркала, отражающие уставшие лица. Но он был неумолим, этот снежный пленник, каждое утро и каждый вечер, словно вечный страж забвения, он не покыдал городские артерии, забивая их тишиной. Нск тонул в его ледяных объятиях, цепких и безразличных. Но история, которую поведал новый гость в гостиной забытых историй, была о другом. О ночи, тихой и колдовской, накануне Рождества, когда мороз, словно искусный, но безумный художник, рисовал на окнах кружевные полотна изморозью — карты иных миров, слепленные из дыхания спящих. Когда воздух звенел от ожидания чуда, такого хрупкого, что его можно было раздавить неосторожной мыслью. На улице Подольских курсантов продолжали таинственно возникать и исчезать силуэты, столь чуждые и яркие для этого серого города, будто вырванные кадры из других фильмов. Дверь с протестующим скрипом, словно старый глашатай, уставший объявлять о странностях, впустила очередного путника. Не того, кто искал, а того, кого привело. В черной, как вороново крыло в безлунную ночь, хламиде с капюшоном, ниспадающей куполом юбки, перехваченной простым кожаным ремешком, с волосами цвета пепла, в котором еще теплились искры огня, с глазами, голубыми, как весеннее небо над полем, где только что сошел снег, слегка раскосыми, и длинной косой до пояса, украшенной бирюзовой ленточкой — последним пятном цвета в её облике, девушка прошла к барной стойке. Её шаги были бесшумны, будто она не касалась пола. Тонкая, почти призрачная рука протянулась к столешнице и взяла из ниоткуда возникший ажурный бокал с рубиновым напитком, в котором играли отблески камина, словно маленькие, пойманные закаты. Глоток. Вздох, в котором была вся тяжесть её долгой дороги. — Я хочу рассказать одну историю, — начала она, и её голос был тих, как шелест страниц в пустой библиотеке. — Одну из тех, что случились совсем недавно, и в то же время — словно в незапамятные времена. Когда время спотыкается и падает. Миледи, — Чеширский кот одарил ее своей фирменной улыбкой, от которой по коже не просто бежали мурашки, а пробегал холодок осознания чего-то древнего и хитрого, и наполнил ее бокал жидкостью, что сама поднялась из графина. — Гостевая жаждет услышать и, если потребуется, помочь. Мы все здесь — лишь слушатели и проводники. — Ну что ж, тогда начну, — кивнула девушка, и её взгляд ушел вглубь бокала, в те самые рубиновые отблески. Тонкий, дрожащий от мороза воздух бился о большое, почти панорамное окно, создавая морозные узоры, похожие на застывшие слезы ангелов или на легкие тех, кому уже не дышать. В небольшой, уютной до стерильности квартире, на удобном стуле с резной спинкой, врезавшейся в спину, сидел мужчина в помятом деловом костюме — последней броне против реальности. В его руке застыла потухшая сигарета, пепел с которой давно осыпался, а плечи опустились под тяжестью не работы, а бессилия, полного и сокрушительного. На кровати перед ним, утопая в белизне простыней, лежала девушка. Дыхание — поверхностное, редкое, как сигналы уходящего корабля. Простынь и подушка — смятые в борьбе, которой не было. Покрывало — влажное от испарины агонии, с пятнами лекарств и складками отчета. Три монитора у стены, словно три суровых ангела-регистратора, показывали графики, кривые — показатели жизни, упрямо ползущие вниз, к красной черте. Девушка с закрытыми глазами лежала, раскинув свои пепельные волосы по подушке, словно нимб из тумана. В уголках глаз — капли слез, не пролитых, а высохших на месте, тонкие дорожки на впалых щеках, как русла пересохших рек. Иссохшие губы покрывал белесый налет, кожа потрескалась и шелушилась, как старый пергамент. На покрывале, слегка отодвинутая от тела, лежала ее рука — пергаментная кожа, высохшая, с грубыми складками на кистях, казавшаяся настолько истощенной, что могла сойти за руку скелета, лишь прикрытую тонкой пленкой. Но мужчину это не волновало. Его взгляд на девушку был полон безграничной, обжигающей любви, хоть и светился толикой отчаяния и обреченной горечи, как последняя свеча в тёмной комнате. Он сидел у ее постели уже долгое время. Вернее, приходил каждый вечер, сбрасывая с себя панцирь мира, садился и смотрел в её глаза — когда они открывались — голубые, как осколок весеннего неба, упавший в эту больничную тюрьму. А она купалась в его нежности, понимая, что время, отпущенное ей, утекает сквозь пальцы, как вода, которую не удержать, и каждую каплю она хотела ощутить. — Дорогой, — прошелестел ее девичий голос, тихий, но ясный, как колокольчик под стеклом. — Отдохни. Пойди в комнату и поспи хоть пару часов. Я никуда не убегу. Не успею. — Милая, — произнес он, с трепетом, словно боясь раздавить, взяв ее руку. Его пальцы ощущали под кожей лишь тонкие палочки костей. — Дай побыть еще хоть немного рядом. Хоть час... Хотя бы час... — Его голос треснул, не выдержав тяжести этих слов, и к концу фразы добавились сухие, кашляющие нотки, подступившего к горлу кома. — Ты себя загоняешь, дорогой. Достаточно того, что я лежу, постоянно лежу в этой постели. Давай, хоть ты набересь сил. — Она смотрела на него с неизмеримой любовью и нежностью, смешанной с виной за его страдания. Он вздохнул, взял из уголка рта прогоревший окурок, оставивший горький вкус тщетности, и положил в пепельницу, уже переполненную. Затем прикоснулся губами к ее пальцам, чувствуя на губах шершавость кожи и холод. — Хорошо, мое солнышко. — В уголках его глаз потерялись так и не выступившие слезы, застрявшие где-то глубоко внутри, где уже всё было пусто. — Я отдохну. Ночь уже вступила в свои права. Утром я снова буду рядом, посижу с тобой перед работой. — Добрых снов. Он нехотя встал со стула, одернул пиджак, поправил воротник рубашки, эти маски нормальности, и покинул комнату, оставив дверь приоткрытой, словно оставив часть себя. Девушка со вздохом, больше похожим на хрип, прикрыла глаза и забылась в своих блуждающих снах, где не было боли, а была только легкость. Воздух в душевой был раскален от пара, который скрывал всё, даже лицо в зеркале. Капли стекали с его поджарого, уставшего тела, собираясь на полу в ручейки и уходя в канализацию — символ всего, что утекало безвозвратно. Он стоял, уперев руки в кафельную плитку, холодную под пальцами, хотя вокруг висел пар. Глаза смотрели в никуда, сквозь стену, сквозь время, и снова в голове, как заевшая пластинка, прокручивался тот момент, момент первой их встречи, такой яркий, что от него теперь резало глаза: Она шла по улице легкой, летящей походкой, в цветочном платье, которое трепетало на ветру, и босоножках. Мир вокруг нее сиял, окрашиваясь в яркие краски от одного её присутствия. Улыбка, широкая и искренняя, согревала прохожих, меняла настроение, даря тепло, нежность и заботу, которые она излучала просто так. Она двигалась вперед, мимо вывесок и реклам, неся небольшой ридикюль, будто в нём были не вещи, а кусочки счастья. Мужчины смотрели ей вслед, восхищаясь ее тонким станом и ладной фигуркой, но больше — этой аурой радости. Он сидел за столиком кафе и разговаривал по телефону, ноутбук показывал графики и таблицы, мир цифр и расчётов. Кофе стоял на крае стола, уже не пылающий жаром, как и его жизнь. Она перешла перекресток в том же легком темпе, и луч солнца поймал её, сделав на мгновение сияющей. Он заметил ее краем глаза и не смог оторваться. Сердце бухнуло в груди и пропустило удар, замерло. Бизнесмен, аналитик, человек логики, ощутил что-то незнакомое, дикое и прекрасное. Чувство сдавило его сердце, он замер, разглядывая девушку, словно увидел решение уравнения, которого не было в учебниках. А она шла мимо и улыбалась миру, не зная, что только что перевернула чью-то вселенную. Потом были другие встречи, неожиданные, но приятные, будто сама судьба наконец-то одобрила его жизнь. Они познакомились, и он начал меняться. Из сухого, повелительного голоса пропали командирские нотки, появились бархатистые отголоски нежности. Мужчина в строгом костюме, через полгода шел вместе со своей женой так же непринужденно, как и она в первую их встречу, и его костюм уже не казался доспехами, а просто одеждой. Но годы их жизни, такие яркие и полные, в один момент перечеркнуло страшное, простое слово, краски мира для него снова потемнели, стали грязными и тусклыми. Хоть она и продолжала улыбаться и светиться внутренней красотой, согревая всех окружающих, даже врачей, даже его. А через полгода первых обследований, надежд и молитв, все резко ухудшилось, прогнозы и врачи не утешали, а только разводили руками, операцию она отказалась делать, не желая терять последнее качество жизни в больничных коридорах, а курсы, за которые он готов был отдать все, продать душу, помогали лишь снимать первые симптомы, как пластырь на глубокой ране. И сейчас, рядом с ним, за тонкой стенкой, в соседней комнате, лежал дорогой сердцу человек, медленно, неотвратимо переступающий порог своей жизни, а он, сильный, успешный, не мог ничего сделать. Ничего. Вода текла ему на голову, спускаясь на лоб и подхватывая влагу из глаз, которые наконец-то разрешили себе плакать здесь, в укрытии пара. Боль в его груди нарастала, душила тяжелым, горячим комом, а он не мог ей показать ни капли этой слабости. Не имел права. Ведь утром она опять ему улыбнется, этой своей, особой, любящей улыбкой, и будет напевать старую песню, несмотря на то, что он будет ее кормить с ложечки, как младенца, и поправлять простынь перед выходом в мир, который уже не имел смысла. Девушка у барной стойки сделала еще один глоток, и рубиновая жидкость словно притупила остроту воспоминаний. Чеширский кот нахмурился, что для его вечно улыбающейся морды было равносильно гримасе ужаса, и вздохнул, лапа потянулась к мордочке, будто хотел стереть эту гримасу. — В один день… — продолжила она, и голос её стал ещё тише, — рак печени спрогрессировал еще дальше. Девушка обессилила еще больше, но улыбка оставалась на ее лице даже в самый сложный час, как закреплённая маска любви к нему. В один из их последних вечеров она на какой-то миг собралась с силами. — Тут у Чеширского вырвался легкий, понимающий «Пыф». — Да, собралась с силами, нашла их где-то на дне, и завела с мужем беседу. Последнюю важную. — Дорогой, за последнее время ты сильно сдал. Прошу тебя, не надо. Ты еще можешь изменить мир, изменить город, дать свое тепло многим нуждающимся. Не закрывайся в себе, не хорони себя вместе со мной. А я... — Девушка сглотнула, и это движение было мучительным. — Я буду рядом. Всегда. Смогу легким касанием руки, ветерком, сном — помогать тебе в тяжелые моменты. Обещаю. Мужчина вымученно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого плача, и снова приложился к ее еще теплой, чудесно пахнущей луговыми травами и детством руке, пытаясь вдохнуть этот запах в себя навсегда. — Хорошо, любовь моя. Я постараюсь. На утро он, как обычно, оделся в свой доспех-костюм, прошел в комнату жены, чтобы поцеловать её перед уходом, и устало, будто все кости вдруг стали ватными, опустился на пол возле кровати. Лицо девушки было безжизненным и умиротворённым. Глаза закрылись навсегда, а грудь перестала вздыматься, замерла. Тишина в комнате стала абсолютной, звонкой. Мужчина на негнущихся, чужих ногах подошел к постели, рухнул на колени и расплакался, словно ребенок, который только что понял, что такое «никогда». Звук его рыданий был тихим и страшным. Мурр... — Чеширский кот посмотрел на девушку в черном одеянии с ридикюлем, и в его взгляде не было насмешки, лишь глубокая, древняя печаль. — Да, — прошептала рассказчица. — У девушки не было выбора. Её душу забрали по праву, и теперь она, подобно служителю, забирает столь ценные дары — последние мгновения, последние вздохи. Ее наказание или ее поощрение? Не знаю. Возможно, это и есть её новая любовь — быть проводником в тот момент, когда всё заканчивается. — Рассказчица допила бокал до дна и встала со стула, её фигура казалась ещё более невесомой. — Я пойду. У меня снова вызов. Кто-то ещё ждет, чтобы его историю выслушали. Или забрали. Чеширский кот ничего не ответил, только задумчиво, почти по-человечески, проводил взглядом её пепельную косу, скрывшуюся в тени у двери. В гостиной повисла тишина, густая и липкая, как патока из невыплаканных слёз. Каждый гость, невидимый или явный, словно замер, погребенный под обломками чужой трагедии, которая вдруг стала своей. В камине потрескивали дрова, бросая оранжевые, живые отблески на лица, искаженные задумчивостью и состраданием. За окном продолжал бушевать снег, словно стирая последние следы ушедшего Рождества, пытаясь замести и эту боль под белое покрывало. Чеширский кот, нарушив молчание, промурлыкал что-то невнятное, почесывая за ухом, будто хотел стряхнуть тяжёлые мысли. «Жизнь — это всего лишь тень, мимолетный актер, что бренчит и мечется на сцене, а после исчезает», — процитировал он Шекспира, и его слова повисли в воздухе, словно траурные знамена, вывешенные в память обо всех, кто когда-либо любил и терял. В углу, в тени старинного гобелена, где был выткан сюжет вечной охоты, кто-то всхлипнул — коротко, по-детски. Другой гость, с лицом, испещренным морщинами, как карта старого, израненного мира, тихо пробормотал, обращаясь больше к себе: «Иногда самые сильные любят так сильно, что готовы отдать все, даже саму жизнь, лишь бы удержать ускользающее счастье. И эта готовность — и есть их сила. И их слабость.» А на улице Подольских курсантов, за стенами гостиной, продолжали мелькать призрачные силуэты в снежной круговерти, отражаясь в замерзших, слепых витринах магазинов. Вечный круговорот любви и утраты, надежды и отчаяния, сплетался в причудливый, бесконечный узор, сотканный из слез и звёздной пыли, из последних вздохов и первых криков. И где-то там, в заснеженном, бесконечно одиноком городе Нске, одинокий мужчина в пустой квартире продолжал оплакивать свою утрату, сидя в темноте, а душа его любимой, словно преданный ангел-хранитель, оберегала его сон, нашептывая слова утешения на языке, понятном лишь сердцу, которое помнит. На языке тишины после бури. Глава 6. История теней. Волшебство на страницах рассказа случилось. Быть может, автор рукописи создавал. А может, что-то запредельно получилось, И кто-то просто подхватил и написал. Быть может, кончиком простейшего пера, Истории начало краской раскрывалось. Но что заметно и волшебно для тебя? И в книжках ли оно скрывалось? Волшебным будет путь истории моей, Как длинной повести бессмертное начало. А ты, мой друг, в стаканы пенного налей. Чтоб мысль моя не увядала. С высоты полета птицы — не ястреба, а странной, перелетной, чьи крылья отливали перламутром иных миров — на широкой, вытянутой в поперечном размере долине, зажатой меж горных хребтов, словно драгоценность в ладонях гиганта, располагался величественный замок. Не строение, а организм из камня и магии. Удивительный, большой, зажатый двумя скальными массивами с белоснежными, вечными шапками, он распахнул свои руки — каменные анфилады четырех крыльев, заканчивающиеся длинными, уходящими ввысь на десятки метров башнями с воздушными мостками и галереями, украшенными легкими, в человеческий рост, машикулями, из которых в случае нужды мог литься не кипяток, а звёздный свет. К замку вели три мощеные, широкие, как реки, дороги, сливавшиеся в одну могучую артерию за двадцать метров до цели и переходившие под массивными, тяжелыми литыми сворками дверей ворот, на которых был вычеканен герб — книга и меч на фоне восходящего солнца. Во внутреннем, огромном дворе, сравнимом с городской площадью, росли ровные, подстриженные магией ряды кустарников, расчерчивая линии на прямоугольники обычные каменные дорожки, убегавшие от одной анфилады до другой, как нити в ткацком станке. Стайки мальчишек и девчонок в мантиях разных оттенков — от небесно-голубого до глубокого индиго — сновали из одних открытых арок к другим, перешептывались, передавали учебники, тяжёлые от знаний, и даже играли с простейшими сгустками энергий, заставляя их переливаться, как мыльные пузыри. Мальчик Алекс сидел на каменном, холодном даже сквозь ткань брюк подоконнике заборчика возле одной из арок и читал книжку «Магические потоки и способы их применения». Книга, пахнущая старой бумагой и озоном, увлекала его, тянула в свой мир формул и диаграмм, испытывать на прочность магических потоков и энергетического каркаса тела, хотелось проверять, укреплять и делать себя сильнее, выносливее и совершеннее, будто он был механизмом, который можно настроить. Рядом возле левой ступни, покоилась, отброшенная его же рукой в порыве увлечения, другая книга, открытая на странице с описанием очередного ядовитого растения, чей рисунок был так прекрасен, что не верилось в его смертоносность. В кожаной сумке, свисающей с правого бока и оттягивающей плечо, лежали другие учебники и пара блокнотов из грубой, жёсткой бумаги, готовые впитывать его мысли. Мальчик периодически перелистывал книжку, останавливался на отдельных строчках, тянулся к блокнотам и делал пометку острым, почти магическим почерком. У второй арки, через три пролета, показалась голова милой девочки, и Алекс вздохнул, но не от досады, а от привычной тревоги. Снова эта девочка несется со своими приятелями, шумно, весело, с яркими эмоциями и легкими, как птичий щебет, возгласами, нарушая его тихую, упорядоченную вселенную. Мальчик посмотрел на свои заметки в блокноте, на аккуратные строки, и тряхнул головой, будто отгоняя назойливых мух. Ему нравилась магия, он ей дышал и корпел над конструктами тонких магических линий, как монах над манускриптом. На бумаге все казалось простым и ясным, как математика, а вот общение с другими детьми, этот хаос чувств и недоговоренностей, ему не давалось от слова совсем, будто он говорил на другом языке. Очки снова сползли на край носа, мальчик поправил их знакомым движением палочки, оставившей на стекле жирный след, и перелистнул страничку, заложил закладку-перько, подчеркнул кусочком грифеля, настоянного на пыльце волшебных цветов, строчку и аккуратно закрыл книжку, погладив переплёт. Стайка девочек пробежала мимо, мило щебеча о очередном турнире Ярило, где сила духа ценилась выше силы заклинаний. Алекс хмыкнул, совсем скоро стартует этот удивительный и в то же время волнующий всех турнир. «Впрочем, мне там всё равно оставалась роль статиста на трибуне, хотя если поболеть за Элеонору...» — Алекс задумчиво глянул на показавшуюся из-за поворота девочку, и его сердце, привыкшее к ровному ритму, дрогнуло. И вот сейчас эта симпатичная девушка с копной светлых, почти белых волос, перехваченных тонкой серебристой лентой, и приятными веснушками на переносице, словно рассыпанным золотом, пробежала мимо весело и, заодно, улыбаясь байкам своих неразлучных друзей. Один, огненно-рыжий, сутулый и высокий, взмахивал ежеминутно руками, эмоционально доказывая своим друзьям что-то, жесты его были широки, как крылья. Второй, не в меру худой, с изящными, будто женскими чертами лица, лишь кивал в такт фразам товарища и придерживал рукой болтающуюся на плече кожаную, тяжёлую сумку, набитую, по слухам, запретной литературой. Алекс в раздражении, внезапном и жгучем, захлопнул блокнот с таким звуком, будто хлопнула дверь в его внутренний мир, и кинул свои записи в свой личный пространственный карман — маленькую дыру в реальности возле сердца. Читать заклинания и изучать какие-либо зелья пропал весь интерес, вытесненный этим ярким, шумным, живучем миром, который проходил мимо, не замечая его. Мысленно он спрашивал сам себя, а можно ли подойти к Элеоноре и заговорить с ней, или его сразу, насмешливо улыбнувшись, превратят в мышь, в жука, в пылинку? Ответ на его мысленный вопрос так и оставался невысказанным, повиснув в воздухе вместе с пыльцой и магическими остатками. Прозвенел набатом глубокий, медный колокол, возвещающий не о беде, а о смене деятельности, редкие птицы, похожие на летающие самоцветы, взлетели с крон сухих, но не мёртвых, а спящих веток маленьких деревьев на аллее парка. Алекс спешил на занятие в сторону теплиц, его шаги были быстрыми и чёткими, будто он отбивал такт своего одиночества. Сегодня его опять не будут спрашивать, считая слишком заумным и скучным, человеком-книгой. Даже учителя, мудрые и всевидящие, умудрились от него отгородиться невидимой стеной, считая необходимым не отвлекаться на вечно поднятую, настойчивую руку паренька, чьи вопросы иногда заходили слишком далеко, туда, где кончались учебники и начиналась бездна. В длинных, утеплённых медными, толстыми трубами, по которым текла не вода, а тёплый воздух, настоянный на запахе земли, теплицах было очень шумно. Аляповато грязные, от частого использования, жёлто-зелёные мантии преподавателей смешались с голубыми ученическими, создавая хаотичное, но весёлое пятно. Среди этого моря тканей и лиц виднелась одна симпатичная светлая голова, и у Алекса, как от слабого разряда тока, участилось дыхание, а ладони вспотели, стало скользко держать палочку. Он твердо, с отчаянием обречённого, решил занять столик рядом с девушкой. Не для разговора. Просто чтобы быть ближе. — Итак, дети, — проговорил невысокий, полный профессор Лопиус, чья борода была запутана, как корни старого дерева, а глаза блестели лукавством. — Сегодня мы рассмотрим с вами замечательное, но коварное растение, Caput draconis — Голову дракона. Вы открываете страницу учебника на двадцать третьей странице, — профессор сделал театральную паузу, оглядывая класс. — Там картинка и описание, а теперь прошу! — с этими словами учитель Лопиус прошел к огромной теплице и открыл дверь, откуда повалил пар, пахнущий сыростью и чем-то металлическим. В земле рядом с входом, в специальном ограждении, стоял карликовый, но грозный на вид куст, а в его ветвях, словно бабочки, но бабочки-хищники, шелестели ядовитые растения-мухоловки, ловушки которых походили на маленькие, зубастые пасти. — Кто не удивится сразу, получает пять изумрудных камней в награду за хладнокровие, — произнес он, и в голосе его звучал вызов. — А кто сможет правильно растение обобрать и сформировать из него целебный букет, получит отгул до конца месяца. И моё личное уважение. Алекс про себя, тонко, усмехнулся. Учебник он прочитал до дыр, знал каждую чёрточку на иллюстрации, и как подготовиться к сбору урожая капутис дракона представление имел не только теоретическое. Да и только на перемене в очередной раз просматривал данные по этому виду растений, словно готовился к битве. Твердым, уверенным шагом, игнорируя робость, мальчик прошел по теплице меж столиков, пока остальные ученики в недоумении и лёгком страхе смотрели на необычный, пугающий куст и решались, стоит ли что-либо делать. Профессор только усмехнулся в усы, немигающим, оценивающим взглядом наблюдая за пареньком, как сокол за потенциальной добычей. Алекс достал из кожаной сумки толстые, прочные перчатки, пропитанные защитными составами, и потянулся за самым большим и мясистым стеблем, как туда же, синхронно, потянулась изящная, точеная женская ручка в тонкой, но магически усиленной перчатке. Элеонора удивилась и повернула голову, и её глаза, цвета летнего неба, встретились с его взглядом: — Алекс? — Проговорила она удивлённо, и в её голосе не было насмешки, лишь лёгкое изумление. — Д-Да, — слегка заикаясь, от волнения, а не от природы, ответил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вот как, тоже уже прочитал этот параграф? — спросила она, и в её улыбке было любопытство. — Конечно, — Алекс чуть дернул своим угловатым плечом, смущённый этим вниманием, и взялся за первый стебель, аккуратно нащупывая точку среза. — А можешь мне помочь? — вопрос прозвучал просто, без кокетства, по-деловому. — Каким образом? — Алекс нахмурился, отвлекаясь от стебля, который он медленно, с магическим усилием, отделил от ножки, и взялся за второй. — Мне бы три стебля с цветами взять себе для алхимии. Для одного рецепта, — Элеонора продолжила рядом с ним собирать цветы, её движения были такими же точными и уверенными. — Я видела, что у тебя есть для этого какой-то трюк. Чтобы не уколоться. — Ну, не совсем трюк, — Алекс задумчиво остановил движение рукой, и хищный цветок, почуяв момент, попытался укусить его за палец, но кожа перчатки оказалась прочной, и зубья не пробили магически усиленную поверхность, лишь оставили царапину. — Больше похоже на личную магию. Личный пространственный карман. Можно положить туда, не касаясь. — Вот это да, — девочка удивленно вскинула брови, и веснушки на её носу стали заметнее. — У тебя у родителей есть такие способности? Это же редкий дар. — Не знаю, — Алекс виновато развел руками, и в его глазах мелькнула тень той пустоты, что всегда была с ним. — Я их не помню. Совсем. — Как это? — девочка отодвинулась от куста, забыв на мгновение о растении, и посмотрела мальчику прямо в глаза, и её взгляд был не колющим, а мягким, заинтересованным. — Как-то так. Если они и были, то в очень далеком детстве, а так… я попал сюда по протекции одного странствующего волшебника. Он случайно разглядел во мне, в деревенском парнишке, стойкий и достаточно сильный дар. И привёз. Сказал, что тут мне будет лучше, — Алекс смущенно отвел глаза в сторону, к листьям, и, стараясь незаметно, отправил три отборных стебля в свой пространственный карман. Его ладони снова вспотели, рот пересох, сначала было сильное, парализующее волнение, но в беседе, в этом простом, человеческом обмене словами, оно начало медленно сходить на нет, как отлив. С ним заговорила девочка, та самая девочка, и ему оказалось достаточно легко поддерживать беседу, несмотря на то, что тема была не очень приятной. До конца урока они так и продолжили вместе обдирать один куст, тихо перешептываясь на разные темы: о сложностях трансмутации, о глупости некоторых преподавателей, о книгах. Мальчик мысленно выдохнул. Оказалось, что не так уж и сложно болтать, если не бояться и не паниковать, если собеседник слушает. Если ты не один. После урока, словно околдованный лёгким, сладким зельем, Алекс не чувствовал земли под ногами. Камни двора казались пухом, а гравитация — условностью. Запах оранжерей, обычно вызывавший у него лишь зевоту и желание поскорее уйти к книгам, сегодня благоухал райскими кущами, смесью земли, жизни и её волшебства. Элеонора, словно солнечный луч, пробившийся сквозь толщу туч, осветила его сумрачный, упорядоченный мир, внеся в него хаос красок и чувств. «Смелость города берет!» — эхом отдавалось в его голове старинной поговоркой. Он отважился заговорить, и мир не рухнул. Наоборот, он расцвёл. Вместе они вышли из теплиц, и девочка, будто невзначай, словно предлагая продолжить естественный ход событий, предложила прогуляться по парку, где уже зажигались магические фонарики, похожие на пойманных светлячков. Алекс, словно зачарованный кролик перед удавом, не мог отказаться, да и не хотел. Они шли по аллее, усыпанной золотом и багрянцем опавших листьев, которые хрустели под ногами, как тонкое печенье, и говорили обо всем и ни о чем одновременно. О предстоящем турнире Ярило, о сложных, многоуровневых заклинаниях, об учителях, у которых, по её словам, «чувство юмора, как у старого, промокшего башмака». Алекс, обычно молчаливый и замкнутый в своей раковине, словно прорвало плотину, сдерживавшую реку его мыслей. Слова лились легко и свободно, он рассказывал о своих магических опытах, иногда заканчивавшихся небольшими взрывами, о книгах, которые «пахнут вечностью и пылью заброшенных библиотек», о своих мечтах понять самую суть магии. Вечер опустился на замок мягкой, бархатной тканью, вышитой первыми звёздами. На башнях зажглись огни, словно россыпь звёзд, упавших с небес и решивших погостить на земле, освещая зубчатые стены тёплым, жёлтым светом. Элеонора остановилась возле одной из арок, ведущей в её корпус, и посмотрела на Алекса своими лучистыми, добрыми глазами. «Спасибо за компанию», — сказала она просто. И прежде, чем он успел что-либо ответить, смущённо пробормотать, она легонько, почти невесомо, коснулась его щеки кончиками пальцев — прикосновение было тёплым, как солнечный зайчик, — и убежала, словно озорной, весенний ветерок, смеясь ему на прощание. Алекс стоял, словно громом пораженный, на том самом месте. Его сердце билось, как испуганная птица в клетке, пытаясь вырваться. Щека, где коснулись её пальцы, горела, и это было самое сильное заклинание, которое он когда-либо чувствовал. Мир вокруг него, серый и упорядоченный минуту назад, засверкал новыми, невиданными красками, как старинный витраж после дождя, когда сквозь него пробивается солнце. «Любовь — это как магия, — подумал он, — только сильнее. И непредсказуемее.» И улыбка, робкая, неуверенная, словно восходящее солнце из-за горизонтра стеснения, осветила его лицо, меняя его черты, делая их моложе, живее. В этот вечер, стоя в одиночестве под наступающей ночью, Алекс понял, что магия — она не только в древних фолиантах и сложных заклинаниях, вычерченных до дрожи в руке. Она и в улыбке прекрасной девушки, в случайном, нежном прикосновении, и в смелости быть собой, хоть на миг, хоть с одним человеком. И турнир Ярило больше не казался ему просто ролью статиста на трибуне, бесполезным зрителем. Он знал, что будет болеть за Элеонору всеми силами своей тихой души, и, возможно, даже найдет в себе смелость подойти к ней снова. Заговорить. Улыбнуться. Ведь теперь он знал, что даже самый сложный магический конструкт, даже формула, способная изменить реальность, — ничто по сравнению с этим странным, новым, всепоглощающим и чудесным видом магии. Магией, которая жила не в книгах, а в сердце. И имя ей было — надежда. Глава 7. Удивительная ярмарка или артефакт историй. Да... Уважаемый читатель, сейчас, возможно, ты вскипишь праведным гневом, швырнешь в меня тапком, шапкой и прочими предметами обихода, но именно в эту секунду мы распахнем врата в новую историю, манящую, словно неограненный алмаз, извлеченный из недр далекого, дымного Гюзуфа. И нет, она не ослепит тебя былой, прилизанной красотой и блеском, в ней не будет доблестных героев с сияющими доспехами и коварных злодеев с леденящими души монологами, даже просто заметных, привычных личностей. Здесь взойдут на подмостки иные актеры: музыка, что льется, как густое, выдержанное вино, опьяняя слух; песни, сплетающиеся в причудливые, живые узоры прямо в воздухе; огни, рассыпающиеся фейерверком по странам, мирам и вселенным, от крошечных, уютных деревушек до колоссальных, ревущих мегаполисов и залитых яростным солнцем бескрайних равнин. Перед тобой распахнет свои двери — нет, свои ворота — величественная, не знающая себе равных, волшебная Ярмарка. Спросишь, почему с большой буквы? Да потому что здесь не торгуют скучными шпротами и увядшим шпинатом, мой дорогой, избалованный реальностью друг. Здесь сбывают эльфийскую страсть, непоколебимость гномов идет на вес чистого, звонкого золота, а знаменитую на все миры «топталовку» варят в таких чанах, что от одного причастия к её парам даже ты, циник, не сможешь отказаться, клянусь седой бородой Мерлина и всеми звёздами в ночи! Очередной ярмарочный день искрился и трещал, как гигантский калейдоскоп, собранный из осколков далеких и одновременно до боли близких миров. Сновали невозмутимые, как лесные тени, эльфы, чьи золотые колчаны ломились от стрел, выточенных из лунного света, а длинные, гибкие пальцы сжимали мощные, живые луки, словно выросшие из самой сердцевины мирового древа. В соседнем ряду, отливая холодным металлом, выстроились гордые, молчаливые Эль-Тау в ослепительной силовой броне, а на их прилавках, больше похожих на алтари технологий, красовались резные диковины из кости неведомых чудовищ и короткие, смертоносные механические орудия, чьё жужжание было похоже на песню стальных насекомых. Где-то неподалеку, затопив округу запахом выпечки и табака, хоббиты распевали свои разудалые, бесшабашные песни, вскидывая кружки-непроливайки, полные пенистого, как первозданный океан, верескового меда, слаще которого, как известно, только поцелуй девы на рассвете или обещание вечного лета. Огни — не просто огни, а живые сущности — танцевали в завораживающем, безумном вальсе, музыка струилась из невидимых источников, словно горный, хрустальный ручей, а из тысячи труб вились легкие, призрачные, разноцветные клубы пара, пахнущего корицей, грозой и забытыми снами. Гномы, не покладая мозолистых рук, ковали в своих переносных, пышущих жаром кузнях мифриловые изделия, и, едва вынув их из адского пламени, тут же выкладывали на прилавки, не давая своим творениям остыть, чтобы каждый покупатель мог почувствовать жар творения, вдохнуть дух стали. И вот, когда ты, мой пытливый читатель, насладился всеми гранями этого великолепия, на огромной, бурлящей площади Ярмарки возник не просто контур, а легкая дымчатая рябь, дрожь в самом пространстве. Дверь, темная, словно чернильное пятно, пролитое на холст вселенной, в разводах красок всех мыслимых и немыслимых оттенков, будто вырезанная из картона сновидений, со скрипом, достойным пера самого Эдгара По, отворилась на давно не смазанных, стонущих петлях, и в гостевую ворвался... Нет, это слишком слабо сказано! В помещение хлынул, обрушился водопад, каламбур, симфония звуков: гомон толпы, скрежет сотен колес по брусчатке, взрывы далеких шутих, смех, плач, спор, и, самое главное, воздух! Он был пропитан такими густыми, пьянящими ароматами, такими нежными духами и аппетитными, дразнящими послевкусиями блюд, что даже у меня, неизменного, видавшего виды Летописца, потекла слюна, и я был вынужден пригубить глоток нежнейшего и искрящегося, как слеза феи, напитка, чтобы не утонуть в этом sensory overload. Дверь возникла не где-нибудь, а на самом краю ярмарки, где властвовали полурослики, и тут я сразу предостерегу: не стоит, ни в коем случае, путать их с гномами. Наступить на мозоль разъярённому великану — ничто, сущая безделица по сравнению с тем, что случится, если вы на ярмарке перепутаете коренастого, бородатого гнома с поджарым, лохматым полуросликом. Полурослики ростом не более метра с четвертью, несколько худощавы, но жилисты, руки и ноги их покрыты густым, тёплым мехом, да-да, почти как у легендарного Чубакки из «Звездных войн», но их лица, абсолютно голые, и умные, хитрые глазки могли бы сыграть с вашим воображением самую злую шутку, наведя на мысли о далёких, нецивилизованных предках. Впрочем, если ты не против, я продолжу. Дверь не возникла внезапно, как гром среди ясного неба. Она проступала постепенно на окраине Ярмарки, формируя тонкий, дрожащий контур, с каждым мгновением становящийся всё более материальным, твёрдым, реальным. С легким, томным скрипом петель и щелчком ручки она медленно, нерешительно отворилась. Два полурослика, горячо спорившие о цене на сушёные грибы-галлюциногены, оглянулись, не нашли в зияющей пустоте двери ничего интересного (а что интересного в пустоте?) и продолжили торговаться друг с другом на повышенных, визгливых тонах. Дверь, словно живое существо, задрожала, впитывая в себя кипящие эмоции окружения, густой магический фон и ядовитые оттенки всплесков волшебства, витавшие в воздухе. Полурослики снова, уже раздражённо, оглянулись, подошли к двери, покрутились возле неё, попробовали на вкус край косяка (оказался горьким) и попытались отломить хоть кусочек на память, но, смирившись с чередой неудачных попыток, бросили это занятие и, вернувшись к своему спору, продолжили беседу, махая руками. Дверь мягко, почти обиженно, задрожала ещё раз и растворилась, как сахар в чае. Так она появилась в квартале гномов, дворфов, где пахло углём и чесноком, каждый раз вызывая лишь лёгкие, профессиональные нотки интереса («крепкая древесина!») и прикладного желания заиметь себе такую удобную доску для столярных работ. Но без особо значимого эффекта. В квартале ночных эльфов, где царили тишина и полумрак, она даже не стала проявляться, сочтя такое решение самым мудрым, дабы не тревожить их медитации. У высокомерных дневных эльфов проступил лишь бледный, насмешливый контур и тут же растворился, не выдержав их холодных, оценивающих взглядов. А вот у загадочных, огненных восточных куфиев, помеси ифрита и марида, щеголявших в цветастых хламидах, дверь продержалась целых полчаса, затем, не найдя ничего, что пришлось бы по душе этим вечным странникам, мягко растворилась, не оставив после себя и следа, лишь лёгкое ощущение сквозняка. Так, путешествуя по Ярмарке, словно капризный, невидимый кот, гостевая преследовала свои странные, неподдающиеся полноценному, логическому описанию цели. Впрочем, у продавцов все равно ничего не пропало, вернее, пропало, но не из-за двери. А та, неудовлетворённая, продолжила свое путешествие сквозь слои реальности. Попала и в большой, пестрый цирк, в самый разгар представления возникла рядом с клеткой дарконийского льва — необычного вида мантикоры с повышенным волосяным покровом и тремя рядами зубов. Дверь показала ему магический, насмешливый язык из теней и исчезла. Лев-мантикора лишь шевельнул ушами и слегка, лениво рванулся в пустоту, словно почуяв добычу, но, не обнаружив ничего, снова улёгся, фыркнув. Надолго, с каким-то нездоровым интересом, дверь задержалась рядом с чёрным рынком, рынком рабов, запретных знаний и изделий из заброшенных, отживших своё миров. Да, читатель, есть и такие миры, которые становятся заброшенными, когда о них забывают, нет, не вы, дорогие читатели, а их собственные жители, которые ушли, улетели, вымерли, оставив после себя лишь призрачные тени прошлого, эхо шагов в пустых городах и артефакты, медленно умирающие без хозяев. Впрочем, пойдемте дальше, в самое пекло. На чёрном рынке как раз начинался полуночный аукцион, а на пыльном, заброшенном складе, глубоко внутри и где-то в толстом, почти осязаемом слое пыли веков, засеребрился и засиял внутренним, переливающимся, как масляная плёнка, светом некий артефакт. Семь сияющих сфер, небольших, с голову человеческого ребенка, но идеально круглых, переливающихся всеми цветами радуги и теми, которых в радуге нет, словно капли росы, пойманные в ловушку и напитанные снами. Думаешь, это конец истории? Увы, читатель, это ещё не конец, это так, серединка, самый интересный перекрёсток. Продолжим? Артефакт, будто пробудившись от долгого, летаргического сна, сменил все знакомые ему цвета на один — густой, бархатный черный, затем резко, вибрируя, завибрировал, сбрасывая толстый, почти пятисантиметровый слой пыли, в которой можно было прочитать историю этого склада. Откуда он взялся? По сплетням, шепотом передаваемым в самых тёмных углах, в этом месте хранились те самые артефакты, которые по какой-то причине не смогли продать даже самые отчаянные аукционщики. Слишком опасные, слишком странные, слишком... живые. А судя по слою пыли, это было достаточно давно, словно целая вечность, несколько жизней вселенной, прошла с тех пор, как на него упал последний взгляд. Артефакт перестал вибрировать, и свет, лившийся из него, стал не гаснуть, а тускнеть, превращаясь в нечто иное — в воронку, в тягу. Он начал вбирать в себя тени, словно голодный, ненасытный зверь, жадно впивающийся в свою добычу. Те, бедные, бестелесные тени, сопротивлялись, цеплялись своими тонкими, холодными лапками за щели в полу, за края ящиков, изо всех сил, но неумолимо, с тихим всхлипом, втягивались в сферы, исчезая в их черной глубине. Артефакт питался. Сначала близлежащими, слабыми тенями, затем, став более мощным, сытым, втянул в себя уже соседние эманации, аурные следы из других ларей, коробок и просто забытых вещей. Так старый, дырявый ковёр-самолет, когда-то бороздивший небеса, истлел за пару минут, рассыпавшись в горсть пыли с перламутровым отливом. Скатерть-самобранка, всегда полная яств, растеклась зловонной, кислой лужей. Артефакт, похожий на ритуальный топор, стал маслянистой, мерзкой кляксой с серебряной, ядовитой пленкой, словно слеза луны, упавшая на грязную землю и отравленная ею. Сферы, насытившись, снова изменили свою суть, цвет вернулся — теперь они сияли холодным, лунным серебром. Они ничего не тянули, не питались и не хватали без разбора. Теперь они ждали. Ждали своей минуты, словно хищники, сытые и довольные, затаившиеся в засаде перед новой, большой охотой. Дверь проступила вновь — не легким контуром, а полноценно, материально, совсем рядом со старой, запретной секцией чёрного рынка. Но отголоски магии в этом месте были столь разные, дикие, вплоть до древней, агрессивно-защитной, что гостевая просто не решилась прорваться нахрапом дальше. Она замерла, словно робкий, но любопытный путник, остановившийся перед неприступной, дышащей угрозой крепостью, ощущая исходящий от неё холод. Слуги дома Атрейдесов, знаменитого своими экзотическими, часто опасными коллекциями с новых планет и планетарных систем, перетаскивали в закрытую, усиленную секцию большие, окованные металлом короба. В одном из них, сквозь щели, просыпалась тонкая, черная, как сама ночь, струйка песка, обладающего своим own mind. В другом слегка, пульсирующе светился синим, неземным цветом сгусток энергии, словно в нем томилось, билось маленькое, плененное солнце. Может, это был легендарный спайс, а может, ещё какое диво, но это уже совсем другая история, которую мы расскажем как-нибудь в другой раз, у камина, с кружкой чего-нибудь покрепче. А сейчас вершилось самое интересное. Особо ретивые служки, убрав на отведенные, занумерованные места короба, увидели дверь, словно призрак, явившийся из другого измерения, и решили, что это часть декораций или потерянная вещь какого-нибудь чудака-коллекционера. Один из них, не задумываясь, предложил другому переставить столь яркую, необычную конструкцию за защитный экран секции, чтобы не мозолила глаза. Они, сильные, привыкшие к тяжестям, взялись за наличники двери, холодные, как лёд, и попытались сдвинуть её с места. Двое, не самых слабых, с рельефными, как горные хребты, мышцами, тащили дверь так, будто это был самый тяжелый, упрямый предмет в их жизни, словно судьба мира зависела от их усилий. Пот струился по их лицам. Впрочем, дверь решила над ними немного, по-кошачьи, поиздеваться, словно хитрая кошка, играющая с мышкой, то поддаваясь на миллиметр, то становясь недвижимой, как скала. Но мы ведь это не расскажем им, читатель, правда? Пусть думают, что просто устали. Дотянув, наконец, до своих пронумерованных полок, слуги, выдохшиеся, бросили это неблагодарное занятие и прислонили дверь к стене, к огромной, пыльной полке с маркировкой «XX-Неизвестно». Утерев трудовой пот и обернувшись, чтобы перевести дух, они ничего не увидели. Не потому что стало темно, а потому что их глаза ослепли на мгновение от яркой, белой, беззвёздной вспышки, заполнившей всё вокруг. Дверь слегка изогнулась, как улыбка, с одного края и, будто живая, гибкая пасть, поглотила тела двух людей — не с хрустом, а с тихим, влажным звуком, словно голодный Левиафан, проглотивший своих ничего не понимающих жертв. Через доли секунды, когда вспышка угасла, возле двери, уже спокойной и обычной на вид, появились те самые сферы. Их было семь — жемчужного, молочного цвета, с плотным, клубящимся туманом внутри, словно пойманные, неспокойные облака. Они плавно, не спеша, проплыли к двери и исчезли в её проеме, растворившись в небытии, как будто их и не было. В гостевой, в главном зале, где царил вечный полумрак, над самыми простыми, дубовыми столиками засияли семь необычных ламп, материализовавшихся из воздуха. Они не висели, а парили, словно маленькие, ручные звёзды, упавшие с небес по прихоти хозяина. От них исходил приятный, тёплый, почти живой свет, который не слепил, а ласкал взгляд. Но вот что было странно — тени, да, тени от этого света никакой предмет в зале не отбрасывал. Свет и тьма, казалось, заключили между собой хрупкое, неестественное перемирие, или свет просто съедал тени на лету. Впрочем, посетителей, в момент их глубокой, личной нужды, подобные метафизические тонкости вряд ли могли интересовать. Они приходили за спасением, а не за уроками физики. Но вот сама гостевая, после этого «угощения», стала ощутимо, как живой организм, сильнее. Стены будто налились упругостью, воздух стал гуще, насыщенней магией. Она словно вдохнула полной грудью глоток живительного, запретного эликсира. Где-то в самых тёмных, скрытых глубинах, сердце тёмного Бога, Властелина Ничего, забилось чаще, ровнее, в предвкушении, ведь один из самых главных, питательных этапов в долгом процессе его пробуждения мог бы закончиться очень удачно. Удачно, словно сорванный с древа познания самый сочный, самый запретный плод, от одного укуса которого темнеет в глазах и открываются новые миры. Ярмарка между тем, ничего не ведая, ликовала, упиваясь собственной, безудержной вакханалией. Музыка бурлила и пенилась, как раскалённая лава, сметая последние островки тишины. Ароматы плоти, страстей и дорогих духов смешивались с едким запахом мифрила, крови и пряностей, создавая пьянящий, головокружительный коктейль безумия. Свет прожекторов, разноцветный и резкий, пронзал толпу, словно копья, выхватывая из мрака то похотливый оскал торговца, то застывшую, восковую маску отчаяния на лице раба. Дверь, напившись теней и человеческого страха, изверглась из небытия вновь, и на этот раз — в самом сердце цирка, прямо под куполом, где акробаты, бесстрашные и грациозные, словно кометы, рассекали воздух под восторженные вздохи толпы. Она упала на арену, как метеорит из иной реальности, с глухим, но негромким стуком, вспугнув дрессировщика и его ручных, огнедышащих дракончиков. Зрители замерли, зачарованные невиданным, тревожным зрелищем, словно кролики перед удавом, чувствуя, что вот-вот случится нечто выходящее за рамки билета. А дверь, словно хамелеон, мгновенно впитала в себя цвета арены — красный бархат, золотую мишуру, — превратившись в сверкающий, манящий в неизвестную бездну портал. На чёрном рынке, между тем, воцарилось не просто волнение, а тихая, липкая паника. Слухи о двери, пожирающей тени и людей, расползлись, словно чума, шепотом, из угла в угол. Аукционщики, суеверные по натуре, скрестив пальцы, читали молитвы древним, давно забытым богам, надеясь избежать их гнева и гнева этой потусторонней силы. А тени, испуганные вторжением хищника в их царство, сжались в маленькие, тёмные комочки, пытаясь спрятаться в самых тёмных, недоступных уголках, под полками, за ящиками. В гостевой, где семь новорождённых звёздных ламп заливали всё вокруг мягким, безтенным светом, царило спокойствие, обманчивое и глубокое, как омут. Темный Бог в своих снах, а может, уже и в полусне, ухмылялся, предвкушая новую, большую игру. Он чувствовал, как сила нарастает, как чужая магия сгущается вокруг него, словно кокон, готовый вот-вот лопнуть. И знал, что скоро, очень скоро, врата его темницы распахнутся изнутри, и он вырвется на свободу, словно джинн из давно запечатанной бутылки, чтобы предъявить свой счёт всему сущему. Впрочем, дорогой читатель, на сегодня — всё. История ярмарки и артефакта — это бесконечный коридор, и мы заглянули лишь в одну его дверь. Приготовься к новым, ещё более странным приключениям, ибо дорога, как и сама Ярмарка, бесконечна, а наш Летописец только разминает перо! Глава 9. В которой слышен протяжный милый мурк. Никто не сможет без котят. Их гладить на руках хотят. Ведь так легко чесать живот коту, Без мягкой шерсти не мурчу. Чешир, словно изящный акробат в цирке снов, повис вниз головой под хрустальным дождём многоярусной люстры в главной зале. Его некогда безупречная, шелковистая шерсть, отливающая перламутром лунных дорожек, сейчас взъерошилась на загривке, как взлохмаченный парик уставшего от жизни короля. За окном, словно за холстом безумного, но гениального художника, плескалось и бушевало настроение — не погода, а именно настроение вселенной, причудливый, ядовитый коктейль из бури и безмятежности, из звёздной тоски и солнечного хохота. Не окно, а самый настоящий портал в другой мир, написанный красками, настоянными на сжиженном волшебстве далёких, умирающих звёзд и слёз новорождённых богов. В этом настроении клокотали страсти, тихие, но грозные, волнующие душу до самых вершин ледяных гор и одновременно умиротворяющие своей первозданной, безжалостной простотой. Чешир, перевернувшись кверху пузом, нежился в жемчужных, пульсирующих теплом сферах света, что плавали в воздухе, разливая вокруг умиротворяющую, сладкую негу, похожую на дремоту после сытного ужина. Хвост его, идеально серый в тёмную полоску, лениво помахивал, словно дирижируя тихой, грустной симфонией воспоминаний, что накатывали на него сегодня с особой силой. Сегодня он мог позволить себе эту слабость, эту вязкую ностальгию, ведь древняя сила, которую он так долго и тщательно держал в узде, вдруг запульсировала в его груди с новой, дикой яростью, словно пьянящие, тёплые волны, накатывающие на толстые, забытые меридианы его существа. Он предавался калейдоскопу картин из человеческого прошлого, прихлёбывая из неизменной, вечно полной бутылки «топталовки», знаменитой на всех ярмарках мультивселенной, знакомой каждому уважающему себя многомирцу. Воспоминания нахлынули, густые, как сироп. Алекс, тот самый угловатый, вихрастый мальчишка, словно ураган, ворвался в компанию Элеоноры после того памятного, судьбоносного случая в теплице, оттеснив двух её прежних, болтливых приятелей с лёгкостью, которой сам от себя не ожидал. Он с удивительной, почти магической лёгкостью подтянул знания всей этой пёстрой, весёлой компании до приличного, а потом и отличного уровня, став не просто своим, а своим нужным. Затем в памяти, словно в старом, немного поцарапанном кино, замелькали другие кадры: робкие, сбивчивые разговоры, сначала с заиканием, потом всё быстрее, с проглатыванием слов от волнения… И вдруг пришло осознание, ошеломляющее и сладкое, как первая победа: как же это здорово — общаться со сверстниками, участвовать в их играх и проказах, чувствовать плечо рядом, слышать смех в ответ на свою шутку. Внутренняя плотина, сдерживавшая дремавшую до поры личную, бурлящую силу, прорвалась, словно плотина Гувера под напором вековых вод. Простые и сложные заклинания стали поддаваться легче, помощь Элеоноре в её маленьких приключениях и дерзких планах стала не обязанностью, а радостью, первые, корявые, но созданные тончайшими нитями его собственной, уникальной магии плетения-конструкты стали работать. Он гордился собой. Этот невзрачный паренёк из глухой, псковской деревушки, затерянной в туманах и болотах, смог добиться многого в этой великой школе волшебства. И он влюбился. В ту самую, светловолосую, с веснушками красавицу, предмет восхищения многих, вызывавшую уважение даже у суровых преподавателей. В неё нельзя было не влюбиться, её любили многие, но Алекс, благодаря своей упрямой искренности и той самой, внезапно прорвавшейся силе, сумел добиться большего. Она ответила ему не словами, а молчаливым согласием, взглядом, который говорил больше всяких клятв. Кот тряхнул головой, и маленькие колокольчики на его ушах качнулись, издав нежный, печальный звон. Кисточка хвоста задела заднюю часть раковины уха. Воспоминания, сладкие и горькие, снова навалились на него грузом, но теперь это был груз поражения. Поражения на собственном поле, на поле магических конструктов, в тот день, который врезался в память навечно, как раскалённое клеймо. Особенно нежные, дрожащие девичьи руки, гладившие его щёку, и горячие, солёные дорожки слёз, падающие с её глаз на его бледный, холодный лоб… Стоял морозный, пронзительный день зимнего солнцестояния — день, когда свет боролся с тьмой и проигрывал. В этот день юные волшебники, выпускники, проходили последнее, самое важное испытание у строгих преподавателей и самого ректора академии. Их задачей было не просто сотворить заклинание, а создать начертательный, именной узор для своего выпускного, уникального заклинания — печать своей души, отпечаток своей силы в ткани мира. Элеонора встала рядом с Алексом ещё до начала, в предрассветных сумерках, и взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми и надёжными. -- Привет, ты снова с лохматой, непокорной головой, — улыбнулась она, и в её улыбке была нежность и лёгкая тревога. — Сегодня такой ответственный день. Давай, я помогу тебе выглядеть презентабельно. Хоть немного. Девушка достала из складок плаща резную деревянную расчёску и медленно, бережно провела ею по его тёмно-русым, с рыжим отливом, как осенний дуб, волосам, создавая элегантную, аккуратную причёску, которой он никогда бы не добился сам. -- Ты ведь тоже так умеешь, Алекс, — прошептала она, её дыхание было тёплым облачком на его ухе. -- Но мне нравится, когда это делаешь ты, — тихо, сдавленно ответил он, чувствуя, как тает под её взглядом, как лёд под первым весенним солнцем. В этот миг мир сузился до них двоих, до этого островка тишины перед бурей. Где-то там, в центре заснеженной поляны, другие ученики уже начинали сдавать экзамен, но для этой пары существовали только они, их соединённые руки и тихий шелест расчёски. Элеонора улыбнулась ему ещё раз, уже ободряюще, и прошептала, почти губами к его щеке: -- Ты постарайся. Все контуры вчера повторял. У тебя всё получится. Твой призванный зверь, твой тотем, удивит всех. Я уверена. -- Обязательно. Но и твоя магия сегодня должна поразить многих, — ответил Алекс, возвращая комплимент, стараясь звучать уверенно. Они разошлись по своим подгруппам и стали наблюдать. Многие, используя старые, проверенные азы магии, создавали новые, сияющие конструкции, демонстрируя защиту, созидание и атаку. Другие умело обращались с узорами и энергетическими линиями, показывая, как собирать и разбирать сложные конструкты. Их приветствовали сдержанными, но искренними овациями. И вот вышла она. Светловолосая, с тонкой, гибкой талией и смешливыми, но сейчас сосредоточенными глазами. Элеонора подняла свою палочку — простую, из орешника — и зажгла на её кончике крошечную, но яркую искру. А затем из неё, как из веретена, начали вылетать тончайшие, серебристые нити магии. Но она создавала не просто мощный конструкт, не щит или меч. Она ткала. Ткала ажурное, невероятно сложное кружево из чистого света. Оно ложилось на искристый снег, вспыхивая мириадами разноцветных искр, и изнутри этого кружева, как из семени, вырастали живые, зелёные стебли, переплетаясь сами собой в лёгкий, прозрачный домик — уютный, тёплый, полный обещаний дома. Восторженные, громкие аплодисменты разнеслись по поляне. Элеонора, слегка покраснев, поклонилась и одёрнула полу плаща. Палочка в её руке снова заискрилась, и чудесный домик сложился сам собой, растаяв на холодном ветру, оставив после лишь лёгкое, тёплое пятно на снегу и всеобщее восхищение. Через пятерых юношей пришла очередь Алекса. Сердце его билось, как молот в груди. Он вышел вперёд, выпрямив спину, словно облачённый в невидимые, тяжёлые латы. Руки держал ровно, а глаза… Его зелёные, с золотисто-коричневыми крапинками глаза смотрели на комиссию с лёгкой, наигранной долей озорства, за которой пряталась паника. Мальчик поднял палочку, повернул кисть, собрав всю волю в кулак, и начал чертить в воздухе замысловатый, вызубренный наизусть узор. Нити энергии ярко засияли привычным синим светом, и в воздухе повисло знакомое напряжение успеха. Но потом цвет линий начал меняться. С синего на кроваво-красный, затем на ослепительно белый, на больной жёлтый, а потом сменился на холодный, потусторонний, чуждый оттенок, которого не было в спектре этого мира. Ладони Алекса вспотели, в голове пронеслось: «Такого не должно быть!». Все движения были отрепетированы тысячи раз, но то, что происходило сейчас, выходило за рамки его магии, за рамки его контроля. Из центра почти готового конструкта, из самого сердца его замысла, вырвались тонкие, склизкие, серые плети чужой, дикой магии. Они ударили по нему, ломая палочку с хрустом кости и выворачивая руку в суставе. Алекс вскрикнул от боли и упал на колени в снег. Преподаватели бросились остановить вышедший из-под контроля магический выброс, но проявившуюся, иную магию было невозможно остановить их заклинаниями. Плети бушевали недолго, но яростно, а затем резко, как щупальца, втянулись обратно в землю, и начертательный контур погас, оставив после себя лишь чёрное, обугленное пятно. Рука неестественно вывернулась и лежала на снегу, быстро теряя чувствительность от холода и шока. Рядом опустилась на колени Элеонора, забыв обо всём. Она гладила его по щеке, по лбу, пытаясь успокоить, и слёзы, крупные и горячие, катились из её глаз, падая ему на лицо. Алекс впервые за всё время, сквозь туман боли и паники, понял, что должен был сказать ей давно. Очень давно. -- Эл… — прошептал он, и голос его был хриплым, чужим. -- Помолчи, Алекс. Всё будет хорошо. Не двигайся, — шептала она, её пальцы дрожали. -- Эл… — его голос задрожал, и что-то невидимое, тёмное и огромное, внутри него свернулось в тугой, болезненный клубок. — Я… я всё равно вернусь к тебе. Если… если будешь ждать… Обещай, что будешь ждать… Судорога, страшная и неконтролируемая, сковала его тело, и светловолосую девушку отбросило магическим толчком в сторону. Неведомая, пробудившаяся в нём сила, которую он так боялся, подняла его тело с земли. Сначала из воздуха, дрожащего от энергии, соткался прозрачный, мерцающий шар, в который, как эмбрион, погрузился Алекс, а затем шар сжался до размеров горошины и исчез с тихим хлопком. На снегу, на месте, где только что лежал мальчик, остались лишь небольшие, серые в полоску шерстинки странного отлива и… тонкий, печальный звук, похожий на кошачье мяуканье. Чешир висел под потолком гостиной, и слёзы — настоящие, солёные, человеческие слёзы — медленно капали из его огромных, зелёных глаз и терялись в густой шерсти. Он снова, в тысячный раз, переживал те моменты прошлой, почти ненастоящей, но такой болезненно реальной жизни. Тогда он, мальчик Алекс, не ведая всей полноты своей спящей, чудовищной силы, совершил сложнейшую, невозможную трансмутацию, инстинктивно создавая себе новое, спасительное тело, чтобы выжить, а старое… старое тело, человеческое, хрупкое, стало условием того рокового контракта, который предложила ему одна капризная, вечно скучающая богиня взамен на жизнь и шанс… шанс быть рядом. Впрочем, о точной цене, о всех её извращённых пунктах, он не хотел даже думать. Это было больнее любого воспоминания. В горле пересохло от нахлынувших чувств, комом встали старые, невыплаканные рыдания. Чешир оттолкнулся от люстры и бесшумно, как привидение, приземлился на бархатную, пыльную подушку старого дивана. За окном бушевала уже не метафорическая, а самая настоящая стихия, вторя его внутреннему смятению, его личной буре. Буря в стакане? Нет. Буря в стакане переросла в шторм вселенских масштабов, в чёрную дыру, что засасывала его прошлое, настоящее и будущее. Цена, заплаченная за жалкий шанс быть рядом с ней, казалась сейчас непомерной, безумной. Это тело кота, хоть и наделённое магией и вечной жизнью, сковывало его, как позолоченная, но от того не менее прочная клетка. Клетка, в которой он был и тюремщиком, и узником. Воспоминания, словно назойливые, ядовитые мотыльки, кружились вокруг его сознания, садясь на самые больные места. Моменты счастья и отчаяния, маленькие триумфы и грандиозные поражения — всё смешалось в причудливый, горький коктейль, от которого хотелось выть. Голос Элеоноры, такой нежный, такой ласковый и живой, звенел в его ушах, словно далёкий, но настойчивый колокольчик, призывающий к действию, к подвигу. Но что он мог сделать в этом кошачьем, пушистом обличии? Как мог признаться в своих чувствах, не вызвав лишь жалостливую, снисходительную улыбку? «Милый котёнок», — сказали бы ей. Не более. «Любовь - это не чувство, это теорема, которую нужно доказывать каждый день, каждым своим поступком, каждым вздохом,» — вспомнились вдруг слова старого, мудрого профессора трансмутации, сказанные как-то мимоходом. Но как доказать свою любовь, свою преданность, свою боль, когда ты всего лишь кот? Пусть и говорящий, пусть и магический, пусть и вечный? Ответ, острый и ясный, словно удар молнии в ночи, пронзил его сознание, осветив всё внутри холодным, безжалостным светом. Он должен вернуться. Вернуться в мир людей, вернуть себе свой истинный облик, свою силу, своё имя. Сбросить эту маску, этот мех, эту усмешку. И тогда, только тогда, он сможет доказать Элеоноре, что его любовь — это не просто кошачья привязанность, не игра одинокого духа, а настоящее, всепоглощающее чувство, способное изменить мир, переписать судьбы, сдвинуть звёзды с их небесных орбит. Чувство, ради которого стоит снова стать человеком. Со всеми его слабостями, болью и смертностью. Решение было принято. Не умом, а всей его израненной, тоскующей душой. Чешир вскочил на лапы, и глаза его, ещё секунду назад полные слёз, засверкали новым, твёрдым, решительным огнём, в котором отражались и отчаяние, и надежда. Завтра. Завтра он начнёт свой путь обратно. К ней. К Элеоноре. И пусть богиня, заключившая с ним контракт, гневается, пусть судьба ставит на его пути самые хитрые препоны и ловушки, он преодолеет всё. Прорвётся. Ведь он теперь знал истину, которую раньше лишь смутно чувствовал: любовь — это самая могущественная, самая древняя и самая непредсказуемая магия во всех мирах. И она способна творить чудеса, перед которыми меркнут все заклинания. Даже заклинание, превратившее мальчика Алекса в Чеширского кота. Он выпрямился, расправил плечи (кошачьи лопатки) и посмотрел на дверь гостиной, за которой бушевала вьюга. Завтра. Первый шаг. Он больше не будет просто наблюдателем. Он станет действующим лицом. Своей собственной истории. Глава 10. Запутанная история. Весна в лесостепи ворвалась не робко и нежно, а дерзко, нагло, как незваный, но долгожданный гость на чопорный королевский бал. Вчера ещё снежные шапки, словно призраки ушедшей зимы, сторожили просёлки, а ныне — бурные, говорливые ручьи, словно реки звонких, серебряных слёз радости, прокладывали себе путь, освобождая из ледяного плена робкие, зелёные ростки травы. Первые цветы, желтовато-бледные, словно стыдливые поцелуи только что проснувшегося солнца, распускались прямо на глазах, повергая людей в изумлённое оцепенение. Февраль на календаре, а на дворе — майский, разухабистый разгул. Тепло, солнце, мягкость воздуха — будто сама природа внезапно сошла с ума, сплела времена года в причудливый, красивый и пугающий венок. Односельчане дивились, крестились, суеверно поглядывая на небо, а одна девушка, стоявшая на окраине деревни… лишь тонкая, едва заметная улыбка, как тень молодой луны на водной глади пруда, скользила по её губам, стараясь скрыть торжествующую, ликующую ухмылку, словно тайну, вырвавшуюся на свободу и не желающую возвращаться в темницу. Получилось! Наконец-то, свершилось! Её сила, дремавшая долгие годы, подобно золотому ключу, вставшему в скважину, открыла врата весны в этом маленьком уголке мира, изменила часть природы, словно глину в умелых, уверенных руках скульптора. Теперь — только точечные удары, лёгкие, почти невесомые касания энергией, словно прикосновение крыла бабочки к лепестку цветка. Этого будет достаточно. Достаточно для начала. Лёгкие расправились, глубоко вдохнув воздух, пахнущий талой землёй и надеждой, как крылья у птицы, вырвавшейся из тесной клетки на волю. Походка её осталась прежней, лёгкой и грациозной, но внутри — ликование, буйное и яркое, как фейерверк в ночном небе чужого, огромного города. Больше не нужно брести сквозь дремучий, враждебный лес к тому сухопарому, вечно недовольному волшебнику, чья странная, больная прихоть — коллекционировать принцесс, словно бабочек в гербарий, за стеклом, без воли, без жизни. И ладно бы — для пользы великого дела, для магии… но ведь каждые две седмицы к его башне заявлялся какой-нибудь усатый воин или глупый юнец, вызывая на «честный» поединок за свободу одной из них, словно рыцарь на дешёвом, предсказуемом турнире. Цирк. Жалкий, пошлый цирк. Дома, тёплые и дымные, остались позади, и вдруг перед ней — бескрайнее, уже не зимнее поле, пока ещё усеянное скромными, редкими, но такими живыми цветами, словно золотые звёзды, рассыпанные по бархату земли на рассвете. Но с каждым её шагом, с каждым вздохом, ранняя, едва проснувшаяся весна заползала всё дальше в редколесье, словно хитрая, пушистая кошка, крадущаяся к заветной добыче — к самому сердцу зимы. Лес встрепенулся, вздохнул полной грудью, словно проснулся от долгого, тяжёлого сна. Ранние птицы, едва успевшие вернуться из южных, тёплых краёв, защебетали, перебивая друг друга, словно маленькие, радостные колокольчики, возвещая на весь белый свет о приходе весны — её весны. Девушка медленно шла по едва заметной, звериной тропинке, руками, привыкшими к тонкой работе, плела лёгкий венок из луговых трав и первых цветов, словно вплетая в него свои сокровенные мечты и планы, и тихо шептала простые, но полные силы слова заклинаний, словно напевая колыбельную самой природе, убаюкивая её старую, зимнюю сущность. Венок в её пальцах изменялся, тек, словно живой, превращаясь из простого круга в удивительную, сложную конструкцию из переплетённых стеблей — скорее, в корону. Корону, сотканную из самой сути весны, из обещания жизни. Тропинка внезапно оборвалась, упёршись в знакомую изгородь. Впереди — её избушка. Не дом, а именно избушка, как в сказке. Забор из гибкого, живого орешника, словно частокол, охранял её маленькую, уединённую обитель, а на воротах, вместо замка, красовались хищно оскаленные черепа мелких лесных зверушек — немое, но красноречивое предупреждение для любых незваных гостей. Девушка повесила своё живое творение на один из костяных наростов, словно на гвоздь, и с лёгкостью, знающим жестом, открыла толстую, тяжёлую, дубовую дверную створку, которая не скрипела, а лишь тихо вздыхала. Внутри — скромный огород, скорее, огороженный участок поляны, где уже зеленели первые всходы, и небольшая, уютная, кривоватая избушка, покрытая мхом и лишайником, словно бархатным, зелёным одеялом. Она ушла сюда давно, вернее… скиталась, как тень, пытаясь найти, откопать, познать свои внутренние, дикие силы, словно искатель сокровищ на заброшенном острове, и помочь одному-единственному человеку, словно ангел-хранитель, лишённый крыльев, но не воли. Ей хотелось достичь того уровня искусства, того понимания ткани мира, которого не смог достичь в своём высокомерии сам небесный дракон, мнящий себя владыкой стихий. Словно покорить вершину, невиданную, запретную, ту, что скрыта в облаках и страхах. Избушка встретила девушку не теплом, а… скепсисом. В её голове, не в ушах, а именно в сознании, раздался тихий, низкий, выразительный, грудной голос, словно отдалённый раскат грома за горами: — Тебе понравилось это чувство? Власть над временем года? Девушка вздрогнула, но не от испуга, а от неожиданности. Ей всё ещё было непривычно, что в этом странном, пропитанном магией мире даже немые, казалось бы, здания могли обретать смутное сознание и дар речи, словно персонажи из старой, забытой сказки, сошедшие со страниц. Но с этой конкретной избушкой, на курьих ножках (скрытых сейчас под землёй), было именно так. Они были… партнёрами. Хозяином и гостьей. Или наоборот. — Не совсем «понравилось», — ответила она мысленно, привыкая к этому внутреннему диалогу. — Мне показалось, что магия не до конца подчинилась. Было сопротивление. Как будто зима ещё цепляется корнями. — И ты права. — Голос избушки звучал устало и мудро. — Некие… волнения в магической природе возникли и дошли аж до меня, словно рябь по воде от брошенного далеко-далеко камня. Тебе нужно больше медитировать. Глубже. И подпитываться не здесь, а в более тонких, древних мирах. Возможно, придётся покинуть мои чертоги. Уйти в другой, более сложный, более опасный слой реальности. Дорожку я тебе проторю, словно маяк в ночи для потерянного корабля. — Спасибо, избушка, — проговорила вслух девушка, и её голос прозвучал громко в тишине единственной комнаты. — Но я надеюсь, что это произойдёт не завтра. Не сейчас. Мне нужно закрепить результат здесь и дать возможность земле плодоносить, людям — собрать урожай. Они встретили меня год назад и отнеслись… по-доброму. Без страха. Хочу перед исходом их отблагодарить. Словно отдать долг. Не деньгами, а… возможностью. Светлые, русые волосы девушки, заплетённые в тугую косу, с нежным бирюзовым бантиком, вплетённым у основания, взметнулись от порыва свежего, весеннего ветра, ворвавшегося в открытую дверь, и опустились, словно шёлк, уже более ровной, спокойной причёской. Печка внутри, большая, глиняная, встретила её небольшим, но тёплым горшочком деревенской каши с кусочками вяленого мяса и корнеплодов, словно заботливая, немая мать. Девушка взяла пару ложек, отхватила краюху ещё тёплого, пышного каравая, пахнущего дымом и солодом. Прошлась по светлице, касаясь пальцами знакомых предметов — сушёных трав, глиняной кружки, старой книги в кожаном переплёте — и села на дубовую лавку у стола. У неё было хорошее, светлое, уверенное настроение, и она, почти не задумываясь, резко, буднично вошла в состояние транса, словно в хорошо знакомую, тёмную, но уютную дверь внутри себя. Время вокруг неё стало течь лениво и вяло, как густой, золотой мёд, а магические потоки, невидимые простому глазу, охватывали и омывали её тело, обновляя внутренние, тонкие каналы, по которым текла её сила, словно весенний дождь омывает и питает корни дерева. Она стала тоньше чувствовать энергию мира, каждую её вибрацию, с каждым мгновением её грудь вздымалась всё медленнее, дыхание почти остановилось. И, несмотря на это «желейное», растянутое время, края единственного окна коснулись последние, алые лучи уходящего за лес солнца, словно прощальный, нежный поцелуй дня. Девушка встрепенулась, как от толчка, и глубоко, с наслаждением, вздохнула полной грудью, вбирая в себя вечерний воздух. Очередной день в веренице быстрых, мгновенных дней проскользнул, словно яркая комета в небе, оставив после себя лишь светящийся след в памяти. Ей нужно ещё время. Она была уверена, что новое, более глубокое понимание сути вещей — совсем рядом, за тонкой, как паутинка, завесой. Не хватило лишь крошечного, последнего усилия, некоего финального понимания очередной, пугающей глубины, словно ключа к самой последней, потайной двери в её собственной душе. Далеко-далеко, за пределами всех миров, которые видела девушка, в пространстве между строками и реальностями, Летописец смотрел на бесконечную, мерцающую череду миров, словно на бескрайний, тёмный океан, пытаясь отыскать в нём новую, свежую историю, как жемчужину на илистом дне. Его тонкие, нервные пальцы порхали над хрустальной клавиатурой, смахивая стрелками самые популярные, самые яркие, кричащие сюжеты, словно отбрасывая блестящие, но пустые игрушки, не стоящие его чернил. И вот, в самом низу, в глубине потока, он снова увидел её. И не поверил своим глазам, протёр их, хотя в его состоянии это был лишь жест. Она изменилась. Стала другой. Не просто повзрослевшей, а… преображённой. Словно бабочка, наконец-то выпорхнувшая из тесной, тёмной куколки и расправившая крылья, переливающиеся всеми цветами силы. И самое удивительное, самое невозможное — она по какой-то неведомой, страшной причине упала во времени. Не переместилась, а именно упала, провалилась глубоко вниз по его течению, успев сделать это нежно и мягко, почти не затронув тонкие, чувствительные волны мультиверсума, словно перо, осторожно опустившееся на поверхность воды, не вызвав даже ряби. Её волосы, раньше аккуратно охваченные лентой, теперь были растрёпаны ветрами иных миров и приобрели лёгкий, пепельный налёт, словно её коснулось краем крыла пламя далёкой, умирающей звезды. И она очутилась… очутилась в очень странном, очень глубоком, очень старом магическом мире. Даже двери его любимой, всепроникающей Гостевой не дотягивались обычно до столь глубоких, первозданных слоёв реальности, словно до самых раскалённых недр молодой земли, где магия была не инструментом, а самой плотью мира. Летописец увеличил плывущее, дрожащее изображение в хрустальном шаре и стал следить за девушкой, словно за героем самой увлекательной, самой личной для него книги. Ему была интересна её история, бесконечно интересна, хотелось продолжить прерванное повествование и в то же время написать нечто совершенно новое, увлекательное и интригующее, словно смешать на палитре старые, проверенные краски с новыми, ядовито-яркими. А её дальнейшие, уже записанные в летописи, действия его ещё больше запутали, озадачили, словно клубок шёлковых ниток, в котором одна оказалась бесконечно длинной. Ведь девушка, как выяснилось, смогла не просто переместиться, а двигаться по мирам, переходить из одного в другой, постепенно, шаг за шагом, набирая ту самую силу, которую он уже видел, ощущал на расстоянии, словно поднимаясь по невидимой лестнице к самым небесам могущества. Силу, которая, как он знал из дальних пророческих намёков, будет в итоге пленена, заперта в глубине одного очень яркого, очень магического и очень опасного мира, словно самое ценное сокровище в потаённом, заколдованном сундуке, который ищут все. Он был в предвкушении. Почти детском, жадном предвкушении. Наконец-то его летопись обретёт полноту, замкнётся круг, ему удастся понять саму природу этих изменений, происходящих с двумя очень странными, очень талантливыми и бесконечно одинокими человечками, столь разными и столь похожими в своей нелёгкой, запутанной судьбе, словно две половинки одного разбитого, но дорогого сердцу яблока. И кто-то за спиной летописца, в густых тенях его вневременной обители, мягко, почти неслышно кивнул в такт его мыслям. Кто-то неуловимый, невидимый и невероятно могущественный. Словно сама тень, стоящая за кулисами мироздания и наблюдающая за спектаклем, который она же, возможно, и написала. Глава 11. Добро и зло, чья лучше сторона? Увидишь как светом раскрасят поступки, Быть может мальчишке подарят игрушки, А кто-то получит в подарок кусок уголька, И будет участь твоя предрешена. И хочется вроде творить всем добро, Но ты опускаешься в самое дно. И варишь, увы, коктейль из чистейшего зла, Все потому, что не можешь отдать всем себя… Кажется, каждый новый день — это бег по замкнутому, пыльному кругу, бесконечный лабиринт серых, безликих будней: работа, дом, мерцающий экран… И пишешь, и строишь, и ставишь галочки, словно жалкий, никому не нужный винтик в бездушной, скрипящей машине, обречённый на вечное, бессмысленное вращение. А дома — лишь мерцающий, гипнотический прямоугольник экрана, мнимая, обманчивая гавань покоя, где призрачные, чужие блики сменяют друг друга в бесконечном калейдоскопе бессмыслицы. Но расслабление ли это? Нет! Скорее, медленное, добровольное погружение на самое дно колодца собственной души, в зыбкую, холодную пучину равнодушия, в безжалостный, безостановочный конвейер рутины, где душа тихо истощается, как родник в долгую засуху, оставляя после себя лишь пустоту, сухую трещину и ледяное, всепоглощающее равнодушие ко всему сущему. Ко всему, кроме собственного немого онемения. В сумраке Гостевой, словно в склепе давно забытых, но не упокоенных времён, медленно, с большими паузами, билось Сердце. Сердце Тёмного Бога, потерявшее счёт прожитым ударам, подобно древнему, покрытому пылью маятнику, отсчитывающему мгновения вечности в обратную сторону. Оно не помнило ни имён, ни лиц, лишь бесконечную череду гостей, отдавших ему — добровольно или нет — частицы своих эмоций, крупицы своей диковинной, живой магии, словно жертвенные дары алчному, ненасытному идолу, спящему в подземелье. Но однажды, после долгого пира чужих историй, Сердце начало сжиматься, трещать изнутри под напором впитанного, неусвоенного волшебства, словно старый, пересушенный глиняный кувшин, переполненный терпким, густым вином чужих страстей и боли. Чеширский кот, вечный наблюдатель из иного измерения, словно опытный, бесстрастный кукловод, дергающий за невидимые ниточки судьбы, подпитывал этот процесс, добавляя слои собственной, кошачьей магии, словно художник-маньерист, пишущий картину слой за слоем, создавая свой шедевр из хаоса, тьмы и обрывков чужих снов. И вокруг трепещущего Сердца начали проступать контуры тела — призрачного, эфирного, зыбкого, словно сотканного из утреннего тумана, звёздной пыли и грёз, перешедших в кошмар. Неугомонная, почти маниакальная беготня кота вокруг этого ядра служила странным катализатором, разгоняя магические вихри, словно дирижёр, управляющий оркестром слепых, яростных стихий. И наконец, после долгих, мучительных витков по спирали магического мультиверсума, тело обрело не просто форму, а сознание. Смутное, младенческое, но сознание. Бог вздохнул — первый вздох после вечного небытия, — и улыбка, странная и неловкая, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь толщу вековой мглы, озарила изнутри мрак его нового существа: — Наконец-то… Моя сила… стала глубже. Словно корни древнего, голодного дерева, уходящие в самые недра земли, в самое чёрное сердце мироздания… Чеширский кот, наблюдавший за этим с высокого карниза, осклабился, подмигнув одним, светящимся в полутьме глазом, словно заговорщик, довольный удачно проведённой операцией, и промурлыкал, растягивая слова: — И что же, сиятельная тьма? Сохранишь ли ты прежнее, такое звучное имя? Или обретёшь новое, как новая сущность? — Имя? — Бог задумался, и зал наполнился тихим гулом его размышлений. Он прошёлся по скрипучим, пыльным половицам, словно по клавишам старого, расстроенного пианино, извлекая из них эхо минувших, чужих лет, и опустился на внезапно материализовавшийся из теней стул. — Имя… Я не помню. Ничего не помню. Кто я был? Что делал? Память… словно выжженная молнией земля, где не осталось ни травинки, ни следа былого. Только пепел и чувство… огромной, незавершённой работы. Чеширский кот снова осклабился, обнажив ряд острых, белых зубов, словно лезвия маленьких, отточенных кинжалов. — Раз уж не помнишь, почему бы тебе не перелистнуть эту страницу до самого конца? — Его мордочка совершила невозможное — перевернулась, рот оказался сверху, а глаза вспыхнули холодным изумрудным огнём, словно два драгоценных, ядовитых камня, выхваченных из короны поверженного владыки тьмы. — Ты теперь Бог, пусть и младший, неоперившийся. Ступай же дорогой богов! Слышал я, что у вас, у высших сущностей, тоже свой, особый путь обретения силы. Есть к чему стремиться, словно к сияющей вершине неприступной горы, венчающей весь твой новый, маленький мир. Новоявленный бог медленно повернул голову, и его угольно-чёрные, бездонные зрачки, словно песчинки чёрного времени, устремились на кота, пронзая его насквозь, пытаясь заглянуть в самую суть. Под полупрозрачной кожей бога бушевала энергия, дикая и необузданная, словно океан в миниатюре, меняя направление течений каждую секунду, грозя вырваться наружу и смести всё вокруг. — Кажется… тебя я помню… — произнёс он, и в его голосе прозвучали отголоски чего-то древнего и злого. — Твоё лицо… твой голос… в самой глубине пепла… — Ну что ты, дорогой мой, — проговорил Чешир быстро, почти тараторя, — я бы тебя тоже узнал, мой старый, старый друг! В любой форме, в любом обличье! Мы же… почти родственники по несчастью. — Это ведь ты… Ты… Нет… Не помню… Память словно дырявое, ржавое ведро, из которого утекает всё самое важное, остаётся лишь мутная вода сомнений. — И это хорошо, — пробормотал Чешир себе под нос, уже не улыбаясь. — А то ещё вздумал бы вспоминать! И кому от этого станет легче? Бог встрепенулся, встал, потянулся, словно вырываясь из невидимых, но ощутимых оков собственного рождения, и устремил взор в глубь пространства за стенами Гостевой, словно в бездонный, тёмный колодец, пытаясь разгадать его немые тайны. — Кто-то… зовёт. Кто-то просит о помощи… слабо, отчаянно… Я должен… — вокруг него закрутился небольшой, но плотный смерч тёмной энергии, словно вихрь, поднятый волшебной палочкой безумца, готовый сметать всё на своём пути. Кот снова осклабился, но на этот раз улыбка была быстрой и исчезающей, и он медленно начал растворяться в воздухе, словно дым от погасшей свечи. Последним исчез его знаменитый, полосатый хвост, словно насмешливое, прощальное напоминание о его вездесущем присутствии. — Помнит он меня! Ха! — пробормотал Чешир уже в другом, тёмном уголке Гостевой, прикладываясь к вечной бутылке и встряхивая выпрямившимися от напряжения шерстинками на загривке. — Твою память магией так отшлифовало, так переплавило, что впору зеркала делать! Ничего ты не вспомнишь, новорождённый. Ни имён, ни злодеяний, ни слёз, что ты заставил литься реками. Теперь вместо всего того зла, что ты творил в прошлой жизни, сможешь хоть немного, каплю за каплей, искупить свой долг перед госпожой Судьбой. Ну, и передо мной, старым грешником, тоже. Помоги этим несчастным, помоги этому заблудшему, но могущественному чёрному магу в новом обличье, и всё — все шишки, все последствия — свалят на меня, на бедного, вечно голодного кота! А я ведь не тигр, не дракон, чтобы везде успевать и за всех отвечать! Лицо Чеширского кота нахмурилось, морщинки собрались вокруг глаз, словно перед внезапной грозой. Хвост распушился, став вдвое толще, словно у испуганного дикого зверька, почуявшего близкую, неотвратимую опасность. — Снова ты? — Его шипение было тихим, но зловещим, словно шепот ядовитой змеи в райском саду, искушающей не наивную Еву, а уставшего от рая Адама. В углу главной залы, где света жемчужных сфер почти не достигало, возникла лёгкая, сизая дымка, словно туман, поднимающийся с болота в безветренную ночь, скрывающий неведомые, древние опасности. — Я, — прозвучал голос из дымки. Женский, бархатный, полный невыразимой грусти и бесконечной власти. — Как там говорила в подобных случаях одна мудрая особа: «Я — смерть и рождение; Я — взлёт и падение; Я — мир и боренье, покой и движенье; Я — то, что ты ищешь, чего избегаешь. Я — то, что ты жаждешь и что отвергаешь.» (Последнее испытание - Изида под покрывалом). — Ну, и как там наш новорождённый бог? — спросил голос, и в нём звучала лёгкая, вечная усталость. — Пошёл творить добро, — ответил кот, и в его голосе не было ни капли иронии, лишь усталая констатация факта. — Словно сеять семена надежды в бесплодную, выжженную почву, в наивной надежде, что хоть что-то да прорастёт. — Ты уверен, что он встал на путь исправления? Не на путь нового, более изощрённого зла? — Так же, как вижу тебя сейчас, госпожа. То есть… не вижу, но ощущаю. Да. — Как приятно, — в голосе прозвучала лёгкая, почти человеческая улыбка. — Хоть кто-то в этих мирах ещё называет меня госпожой, словно королеву, а не силу природы или роковую случайность! — С учётом, что и я не просто так стал этим… Чеширским котом. Был когда-то… кем-то другим. И тоже имел неосторожность попасть в ваши сети, госпожа. — Ты просто был слишком молод, слишком горяч и слеп, не чета одному томному, светлому богу, — голос стал мягче, почти материнским. — Ты был как необузданный вулкан по сравнению с тихой, но глубокой рекой, несущей свои воды к океану вечности. Вулканы извергаются и гаснут, а реки… реки текут вечно. Чеширский кот вздохнул, по-человечески, глубоко и тяжело, тряхнул лапой, словно смахивая невидимую, липкую пыль веков с плеча, и грустно, беззубо осклабился, словно вспомнил что-то очень далёкое и очень печальное. — Договор, мой маленький, несчастный мальчик, скоро закончится. Срок истекает. И ты снова станешь самим собой. Тем, кем был. Со всеми воспоминаниями, со всей болью, со всей… любовью, — произнёс женский голос, и в нём зазвучала неподдельная, почти жестокая нежность. В углу зала высшего, незримого существа больше не было, лишь отголоски голоса метались по комнате, словно встревоженные призраки, напоминая о былом, о будущем, о неизбежном. — Совсем скоро, осталось самую малость. Потерпи, дружочек! Наберись сил для последнего прыжка! — На последнем слове голос истаял, словно тающий на языке леденец, и совсем стих, оставив после себя лишь лёгкий запах полыни и старых книг. Бывший маг, а теперь один из младших, растерянных богов, в это время парил незримо над тихим, уютным храмом в Нске. Магия, древняя и простая, окружавшая маленькую церквушку, пропитывала его медленно, но неумолимо, словно аромат ладана, ванили и сандалового дерева, окутывающий сознание, пробуждая в нём что-то давно забытое, почти человеческое. Бог нахмурился, пытаясь понять эти странные ощущения. В храме молились. Но лишь трое делали это неистово, яростно, вкладывая в каждое слово всю свою душу, всю свою боль, словно утопающие, хватающиеся за тонкую, ненадёжную соломинку в бурном океане отчаяния. Остальные просто читали текст, механически, как если бы это были стихи средней руки, не вкладывая в них ни капли веры, ни искры надежды. Эти трое были… слабыми. Очень. У одного, мужчины средних лет, некий чёрный, расползающийся процесс в нижней части тела пожирал органы медленно и неумолимо, словно раковая опухоль, отравляющая жизнь тихой, настойчивой болью. У второй, молодой женщины, тоже было неладно внизу живота — часть органов работала с ужасным, изматывающим сбоем, нарушая всю гармонию организма, превращая жизнь в ад. Третий же, старик, был просто тенью самого себя, несчастным, высохшим существом, словно выцветший, пожелтевший портрет, утративший все краски жизни, ждущий лишь конца. Новоявленный бог вздохнул, наморщил лоб (у призрачного лба появилась складка) и встряхнул эфирными руками, готовясь к действию, к вмешательству. Колдовство, которое он мог бы произвести, пусть и ценой части своих новых, хрупких сил, могло бы помочь. Облегчить боль. Отодвинуть конец. Но его остановили. Небольшой паренёк с золотыми, как спелая пшеница, волосами и голубыми, как безоблачное небо после грозы, глазами возник рядом с ним из ничего и дёрнул его за полу невидимого одеяния. Паренёк покачал головой. Яркий, чистый, почти ослепительный внутренний свет струился в теле ребёнка, словно поток живой, нетронутой магии, бьющий ключом из самого источника, переполняя его силой и кристальной чистотой. — Не трогай их, — настойчиво, но без злобы произнёс ангел (а кем же ещё он мог быть?), словно страж, охраняющий не врата рая, а сам принцип невмешательства. — Своей силой, даже с самыми лучшими намерениями, ты не поможешь. Только нарушишь ход их судьбы. Заставишь их обозлиться на весь мир, когда боль вернётся, а чуда не случится. Или, что хуже, превратишь чистую воду их веры в горький, отравленный яд разочарования. Осквернишь последнее, что у них есть. — Но они… они так просили о помощи… Я услышал, — прошептал бог, и в его шёпоте была растерянность новорождённого. — И ты их услышал. Само это деяние, сам факт, что кто-то услышал, уже зачтётся тебе в твоём новом, нелёгком балансе, бывший светлый и тёмный одновременно, словно монета, упавшая ребром, с добром и злом, сплетёнными воедино в твоей сущности. — Что? — губы бога беззвучно прошептали, словно эхо из далёкого, замутнённого прошлого. — Ты что-то… обо мне знаешь? Кем я был? — Подсказку я тебе дал. А в остальном… ты должен разобраться сам, бывший маг. Искупить. Не грехи — их уже не искупить. Но понять их. Принять. И идти дальше. Не мешая другим идти своей дорогой, — ангел повернулся спиной к церкви, и за его спиной расправились не крылья из перьев, а два сияющих, мерцающих контура из чистого света. — Их путь — их боль. Твой путь — твоё искупление. Не путай. И он исчез, растворился в солнечном луче, пробившемся сквозь тучи. Бог остался стоять один на подтаявшем, грязном снежном покрове земли, словно одинокий путник в пустыне, потерявший и карту, и компас, и цель. Внутри него бушевали разные, противоречивые мысли, словно стая взбесившихся, перепуганных птиц, не давая покоя, не находя выхода. «Я был смертным… Я был магом… Чёрным магом…» Слова бились набатом в его вновь обретённой, разболевшейся голове, словно удары колокола, призывающего не к молитве, а к суду. Ему тут же, как ожог, вспомнились слова странного, ухмыляющегося кота: «Раз уж не помнишь, почему бы тебе не перелистнуть эту страницу до конца?» — Значит… всё это… разрушение, смерть, тьма… всё это сотворил Я… — слёзы, неожиданные и жгучие, бывшего тёмного властелина мира Криан окропили его щёки и застыли на морозном воздухе, превратившись в крошечные, переливающиеся всеми цветами скорби алмазы, словно звёзды, упавшие с небес в знак прощения, которого не было, и надежды, которая ещё теплилась. А бог, он развернулся и ушёл. Ушёл далеко, по своей новой, неизведанной тропе становления, в поисках не искупления — его не было, — а покоя. Понимания. И, может быть, прощения у самого себя. В далёком, бескрайнем лабиринте мироздания, где звёзды мерцали, как осколки разбитого зеркала, отражая чужую вечность, а галактики кружились в вечном, немом танце, словно дервиши под музыку сфер, что слышат лишь боги, метался новоявленный, неопределившийся, потерянный Бог, мечущийся между остатками тьмы и проблесками нового света. Его душа была истерзана, словно старая, расстроенная скрипка, из которой вырвали все струны, оставив лишь хрип и боль, эхо утраченных, несыгранных мелодий. Он скитался по мирам, ища забвения, как путник, изнывающий от жажды, ищущий оазис в бескрайней, безжизненной пустыне собственной памяти. Но забвение не приходило. Воспоминания, обрывки, тени, терзали его, словно стая голодных, безжалостных волков, рвущих на части добычу, не давая забыть ни на миг о прошлом. Он снова и снова видел лица тех, кого предал, слышал стоны тех, кого погубил, чувствовал холод тех миров, что потухли по его воле. Его прошлое было словно тяжёлое, ядовитое проклятие, тяготеющее над ним, как чёрная тень, неотступно преследующая его по всем тропам, даже в мире богов. И вот, в какой-то момент, устав от бесконечных скитаний, в порыве отчаяния, похожем на катарсис, он вновь оказался в том самом мире, где обрёл своё новое тело. В порыве чувств, которые он уже не мог сдерживать, Маджере (имя вернулось, как удар кинжала) упал на колени перед скромным храмом Нска, словно сломленный, поверженный воин, опустивший меч и щит, признающий своё окончательное, сокрушительное поражение не врагом, а самим собой. В его душе теплилась лишь слабая, последняя надежда, словно огонёк свечи на сильном ветру, готовый вот-вот погаснуть. Но даже эта слабая, почти мёртвая надежда оказалась достаточной, чтобы сделать первый, самый трудный шаг на пути искупления. Пути к свету из кромешной тьмы. В глубинах этого падения, в бездне отчаяния и самоосознания, зародилось нечто новое, хрупкое, как первый росток после зимы — искра сострадания. Не любви, не добра, а именно сострадания. Крошечное, но живучее семя, способное когда-нибудь, возможно, прорасти и изменить если не мир, то его самого. И это семя, как ни странно, оказалось сильнее всей той тьмы, что он когда-либо порождал, сильнее всех его грехов и могущества. Ведь, как писал великий, страдающий писатель, «Сострадание есть высочайшая форма человеческого существования…» И с этой мыслью, как с посохом, бывший чёрный маг, а ныне новорождённый, запутавшийся бог, встал на свой новый, долгий путь, оставив прошлое не позади (оно шло с ним, как тень), а рядом, как урок и предостережение. Путь, освещённый не яркими звёздами надежды, а тусклым, но упорным светом одинокой свечи ответственности, и приправленный вечным, неуловимым озорством Чеширского кота, словно щепоткой горького перца в пресной, постной пище новой жизни. А что же стало, спросите вы, мои дорогие, уставшие от морализаторства читатели, с самой Гостевой? Она так и осталась стоять на перекрёстке миров, пропитанная удивительной, пестрой магией тысячи рассказанных и нерассказанных историй, словно старый, мудрый, немножко циничный друг, помогая забредшим путникам не столько осмыслить себя, сколько пережить момент, принять самое трудное решение и сделать следующий шаг в темноту, направляя их не на истинный путь (истинных путей много), а на их путь. Она стала тише. Спокойнее. И, может быть, чуть добрее. Хочется завершить эту главу, эту историю в истории, старыми, как сам мир, и вечно новыми словами одного известного, сложного немца, вложенными в уста его Мефистофеля: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…» Невольно творя добро, даже стремясь изо всех сил ко злу. Таков парадокс. Таков путь. Таковы мы все. Искренне ваш, уставший от созерцания, но не от удивления, Летописец. Глава 12. Возможно, именно так могло бы всё закончиться. Новый год отзвенел хрустальными колокольчиками, и рождественская сказка, словно утренняя дымка над рекой, медленно, нехотя рассеялась, растворившись в серой яви будней. Нск преобразился, отмытый морозом и тишиной, в хрустальный, дышащий город: снежные шапки, нахлобученные на дома, как пушистые шапки-невидимки; морозные, причудливые кружева на стёклах и голых ветвях; люди, светящиеся изнутри неярким, но тёплым светом, как догорающие рождественские свечи — казалось, каждый в эту странную зиму встретил своё маленькое, личное, может, даже незаметное со стороны чудо. И над всем этим, в самом воздухе, в шепоте ветра в проводах, витала магия. Не та, громкая и взрывная, из сказок. А тихая, всепроникающая, как соль в морской воде — неприметная, но без неё всё теряет вкус. Как ни странно, для многих жителей этого ничем не примечательного города привычный, плоский мир перевернулся с ног на голову или, скорее, встал с колен и расправил плечи. Взгляд стал глубже, зорче, будто стёрли пелену с глаз. Мысли — осмысленнее, будто в голове навели порядок, расставили книги по полкам. Даже Максим, наш городской, несостоявшийся Дед Мороз, и тот уверовал. Не в Бога, а в чудо. В себя. В безграничные, страшные и прекрасные возможности, что таятся за обычной дверью подъезда или в собственной, неисследованной душе. Смерть, словно непрошеный, но честный гость, напомнила коротким визитом о тех, кто дорог, о невидимых, тихих ангелах-хранителях, оберегающих наш покой ценой своего небытия. А другие персонажи этой странной гостиной… Они заставляли вздрагивать, сопереживать до слёз, с замиранием сердца следить за каждым поворотом сюжета, ловя себя на мысли: «А ведь и со мной могло бы такое случиться…» или «А я бы смог?». «Я вновь в Гостевой забытых историй, где страницы шелестят под пальцами, словно крылья ночных бабочек, унося меня в новые, неизведанные миры по мановению пера и капризу судьбы,» — начертал Летописец в своей толстой, потрёпанной книге в кожаном переплёте, пахнущем временем и пылью дорог, и прикрыл на мгновение усталые глаза. Усталость, нежная и ласковая, словно объятия любимой женщины после долгой разлуки, окутала его. Очередная летопись — эта длинная, запутанная нить — была завершена. Узел завязан, но не туго, оставляя возможность для новой петли. Он поднялся, кости его тихо похрустели, и поставил книгу на полку, в один ряд с другими такими же, каждая из которых была целой вселенной. Пальцы, словно потревоженные, но довольные птицы, дрожали — не от усталости, а от предвкушения новой истории, которая уже стучалась в его сознание робкими образами. Но в самой Гостевой в тот миг царил разреженный, пустой мрак, и жемчужные сферы, семь ненасытных звёзд, тускнели, теряя свой волшебный, живой свет, будто засыпая после долгой работы. Летописец вздохнул. Не от грусти, а с чувством выполненного долга. Он побрёл к выходу, накинул на плечи старый, тёплый, пропахший дымом тулуп и открыл тяжёлую, дубовую дверь. Морозный, колючий воздух обнял его, словно старый, суровый, но бесконечно родной друг. Летописец улыбнулся погоде — свежей, бодрящей, наполненной простыми запахами снега, дров и далёких звёзд. Он повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на место своих трудов, но за его спиной была лишь голая, ничем не примечательная кирпичная стена, без малейшего намёка на дверь, обитые медью. Ни ручки, ни скрипа, ни отсвета камина внутри. Гостевая прощалась с ним. Не навсегда, нет. Но на время. Исчезала, как сон при первом луче солнца — яркий, ясный, но неуловимый. Может быть, в другой вселенной, в другом измерении, на другом перекрёстке скучной реальности и дикого волшебства, она вновь возникнет из ничего, и другой Летописец, такой же усталый и влюблённый в истории, откроет новую, чистую страницу и начнёт новую, захватывающую летопись. А я, ваш покорный слуга, вернулся в Нск. Не в мифический Н-ск из рассказов, а в самый обычный, родной, немного обветшалый Нск. К своим любимым, хвостатым и пернатым пациентам в «Клинику добрых чудес» — вывеска скромная, но дело — настоящее. Туда, где каждому, человеку и зверю, оказывают не магическую, а самую необходимую, земную помощь: лечат, кормят, гладят, говорят ласковые слова. Мороз пощипывал щёки, оставляя румянец, когда я шёл по знакомым, укатанным снегом улицам, вдыхая бодрящий, зимний воздух полной грудью. Нск жил своей обычной, неторопливой жизнью: грохотали трамваи, смеялись дети на горках, в окнах горел тёплый, жёлтый свет. Но я видел в нём что-то новое, неуловимое, как аромат после дождя. Словно город тоже пережил за эту зиму тихое перерождение, стал чуть мудрее, чуть внимательнее к своим обитателям, чуть добрее. В клинике меня встретили привычным шумом, лаем, мяуканьем и улыбками коллег. Всё вернулось на круги своя, но в самом воздухе, среди запахов лекарств и корма, витала та же самая, тихая магия, что и в ту новогоднюю ночь. Магия делания. Магия маленьких, реальных чудес. Вечером, возвращаясь домой под уже густо-синим, звёздным небом, я вновь увидел Нск в новом, но теперь уже привычном свете. Город, где чудеса, самые настоящие, случаются каждый день. Не те, что с взмахом палочки, а те, что рождаются в душе: когда находишь потерянного щенка, когда безнадёжно больное животное вдруг встаёт на лапы, когда ребёнок впервые улыбается после операции, когда сосед помогает донести тяжёлые сумки. Город, где люди и животные, в сущности, живут в одной упряжке, в одной большой, не всегда удобной, но родной квартире под названием «жизнь». Город, где каждый, часто сам того не зная, готов прийти на помощь. И я, маленький, почти незаметный винтик в этом сложном, живом механизме, чувствовал себя по-настоящему счастливым. Счастливым и нужным. Летопись Летописца о чужих судьбах закончилась. Но моя собственная история — история врача, человека, жителя — продолжается. И я был уверен, что она, эта простая история, будет наполнена тем самым, самым главным волшебством: добром, терпением, любовью и самыми обыкновенными, ежедневными чудесами. Дома меня ждал теплый, травяной чай в большой кружке и молчаливая, понимающая поддержка моей жены. Она, как никто другой, чувствовала мою странную усталость — не физическую, а какую-то душевную, после долгого путешествия по чужим мирам — и тихую, глубокую радость от маленьких, но таких важных побед. Мы долго сидели на кухне, не говоря ни слова, просто делясь тишиной и впечатлениями дня, которые были не в словах, а во взглядах, в касаниях. За окном мерцали бесчисленные огни города, создавая ощущение прочного, нерушимого уюта и защищённости. Я чувствовал, как последнее напряжение покидает меня, растворяясь в этой мирной, домашней тишине, как сахар в горячем чае. Ночью мне приснилась Гостевая. Не страшная, а уютная и тёплая. Летописец сидел за своим старым столом, склонившись над новой, ещё чистой книгой, и свет настольной лампы падал на его седые виски. В комнате было светло, по-домашнему, жемчужные сферы сияли ровно и спокойно, как добрые глаза. Я видел, как его рука, тонкая и жилистая, быстро и уверенно выводит на пергаменте первые строки, создавая из ничего новые миры, новых героев, новые драмы и надежды. Проснувшись уже под утро, я не почувствовал грусти. Лишь прилив тихого, спокойного вдохновения и благодарности. Благодарности за всё увиденное. И за своё место здесь. Утром в клинике меня ждала новая смена, новые, вечно несчастные и вечно благодарные пациенты, новые, неотложные вызовы. Я был полон тихой, деловой энергии и готовности снова и снова творить свои маленькие, медицинские чудеса. В каждом животном, которое ко мне попадало, я видел теперь не просто больное существо, а личность — со своим характером, страхами, волей к жизни. И я старался сделать всё, что в моих силах, чтобы вернуть им не просто здоровье, а радость бытия, доверие к человеку, к этому миру. Так и проходили дни. Недели. Месяцы. Каждый день был наполнен своими маленькими и большими, но всегда настоящими чудесами. Я не писал больше летописей на пергаменте. Но я вёл свою, скромную летопись добрых дел в картотеке и в памяти, внося свой, крошечный вклад в создание лучшего, чуточку добрее мира прямо здесь, вокруг себя. И я знал, что моя история, простая и человеческая, будет продолжаться. Пока бьётся моё сердце, пока мои руки могут держать скальпель и погладить испуганного котёнка, пока я могу помогать тем, кто в этой помощи нуждается больше всего. Ведь в этом, как я теперь понимал, и есть самый простой и самый сложный смысл жизни — не искать чудеса где-то далеко, а дарить добро и любовь здесь и сейчас. Творить их своими руками каждый день. Изо дня в день. Это и есть самое настоящее, самое непреходящее волшебство. А Гостевая забытых историй? Она ждёт. Где-то на краю реальности, в тихом переулке между сном и явью. Ждёт нового Летописца. И новых историй. Историй, которые, возможно, когда-нибудь снова пересекутся с нашей. Или нет. Это уже совсем другая история. А наша — на этом заканчивается. Спасибо, что были с нами. И помните: чудеса — они рядом. Иногда нужно просто открыть дверь. Не ту, что ведёт в другой мир. А ту, что в своём собственном сердце. Искренне ваш, бывший Летописец, а ныне — просто врач людских душ.