Записки самоучки

Предисловие

Несколько коротких историй

Ташкент, до 1965-го года
    Немного о родителях
    Ташкентские каникулы
    Невинные увлечения детства
    Стрелковая секция
    Всё выше и выше и выше
    Юный радиолюбитель
    Ташкентская радиотолкучка

Академгородок: ФМШ и университет
    Новосибирская Физматшкола
    Университет
    Дела сердечные
    Мир искусства
    Военная кафедра
    Тройной одеколон
    Три карты, три карты
    Тулуп
    Клопы и комары
    Общественное и индивидуальное питание
    Полезные знания

Академгородок II: я и политика
    Как я попал в большую политику
    Как можно быть таким дураком?
    Ещё немного большой политики
    Дело Шухмана
    Быт под колпаком
    Операция Фаршированная щука
    Сибирская бражка
    По домам!
    Эмет о хова
    Володя Шухман

Академгородок: аспирантурa

Ташкент: ТашПи
    Выборы
    Мои арабы
    Хлеб насущный
    Приёмная комиссия

    Ташкент: Хлопок
    Зачем студентов посылали на хлопок?
    Как я туда попал
    Трудовые будни
    Хлопковые ночи
    Суд инквизиции
    Баня
    Сто один процент

Выезд в Израиль

Русский дикий север

Предисловие

Как-то получил я по интернету такую притчу:

Когда вы что-то делаете без любви и непрофессионально, - это халтура.

Когда вы что-то делаете без любви, но профессионально, - это ремесло.

Когда вы что-то делаете непрофессионально, но с любовью - это хобби.

Когда вы что-то делаете и профессионально, и с любовью - это искусство.

Автора я не знаю, но очень благодарен ему - лучше сказать я бы не смог! Поделился своим энтузиазмом со знакомыми, и они мне тут же добавили такое высказывание Конфуция:

Найди себе работу, в которую влюбишься, и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни.

Не буду добавлять высказываний по тому же поводу Дейла Карнеги - я их хорошо помню и очень высоко ценю, но не всякое лыко в строку.

Почти все мы - самоучки. Это в полной мере относится и к работающим в науке. Стать профессионалом, то есть выучить заметную часть того, что известно человечеству в твоей области деятельности, очень трудно. Обычно для этого нужно долго учиться у профессионала старшего поколения. Просто закончить университет совершенно недостаточно.

Так что же остаётся нашему брату - самоучкам, дилетантам, любителям? Как утверждает неизвестный автор притчи, если тебе повезёт, и ты любишь то, что делаешь, хоть это всего лишь хобби, то до искусства всего один шаг! И слово любитель стоит в списке синонимов рядом с самоучкой и дилетантом не случайно. Я с этим полностью согласен, и книга, в общем, об этом.

В 1984-м году я готовился защищать диссертацию на соискание учёной степени КФМН (кандидата физико-математических наук). Для написания текста диссертации уже годы, как имелось неофициальное руководство, подготовленное, как утверждалось в его тексте, скучающими на защитах членами учёного совета, и называемое Заповеди соискателя. Это был мудрый документ. Я не смог его сейчас найти на Гугле, так что привожу по памяти:

- Не хлопай по плечу классиков естествознания

- Не мудрствуй лукаво

- Не пиши длинно - ты не Лев Толстой и твоя диссертация не "Война и Мир"

- Не пиши кратко. Краткость - сестра таланта, а таланта тебе члены учёного совета не простят

Дальше не помню. Вы согласитесь, конечно, что эти советы очень помогут и начинающему автору любого текста, не только научного. Я пытаюсь, в меру сил, соблюдать Заповеди соискателя. Я не буду, разумеется, хлопать по плечу классиков естествознания, хотя и среди них тоже были самоучки, да ещё какие. Мы все знаем несколько великих имён. О них мне сказать больше нечего. Но вот великие самоучки из полуреального мира литературы мне много в жизни помогали, и я, прямо нарушая первую Заповедь соискателя, собираюсь ещё не раз хлопать их по плечу - может, и дальше подсобят.

Самоучек в литературе великое множество. Сам хитроумный Одиссей был великим воином, но он уж никак не был профессиональным популяризатором средиземноморского туризма - жизнь заставила. Робинзон Крузо не был по призванию колонизатором - тоже жизнь заставила. Из множества знаменитых самоучек я в дальнейшем позволяю себе немного похлопать по плечу только троих. Но зато эти - величайшие из великих: бравый солдат Швейк, Эркюль - Сирано де Бержерак, и рыцарь печального образа Дон Кихот Ламанческий. О них мне есть много чего рассказать, в смысле того, как они мне в жизни помогали.

Хочу ещё прямо в предисловии привести пример: как в схожей ситуации поступают профессионал и дилетант. У меня есть знакомый, московский математик, примерно моего же возраста. Мы с ним давно знакомы, встречались ещё в Москве, в начале 1970-х. Потом, в 1978-м, я уехал в Израиль, а мой знакомый был невыездной (то есть, ему не разрешали ездить за границу), так что мы долго не виделись. Но после 1989-го мы с ним встречались довольно часто, во многих замечательных местах, от Сингапура до Вальядолида и Торонто. Это учёный с мировым именем, и о нём можно было бы рассказать ещё много интересного, но сейчас важно только то, что он очень любит Париж. Я думаю, что в целом я провёл в Париже намного больше времени, чем он, и при этом я вертелся всегда в Латинском квартале, и часто жил там прямо на чудной улице Rue des Ecoles. Но когда мой знакомый однажды с часок поводил меня по небольшому участку Rue des Ecoles, я был потрясён! Он мне рассказал и показал такое, и из глубокого прошлого, и из настоящего, о чём я, разумеется, и сам не знал, но и не слышал никогда ни от парижских гидов, ни от моих знакомых коренных парижан.

Я тоже очень люблю Париж. Но провести даже десятиминутную стандартную экскурсию по Латинскому кварталу не смог бы, не говоря уж о других частях Парижа. Но вот однажды ходил я в тысячный раз вокруг парижского Пантеона - это, на мой взгляд, очень красивое место, и когда везёт, и я попадаю в Париж, я люблю там ходить кругами. Но туристов водить кругами вокруг парижского Пантеона не следует - это непрофессионально! Хотя и там есть очень много о чём рассказать.

И в тот раз, как обычно, на каждом круге я скромно приветствовал Жан - Жака Руссо, памятник которому стоит справа (если смотреть на вход в Пантеон), и Мольера, памятник которому стоит слева, и они мне в ответ сдержанно кивали. Вот вам Ж. Ж., как огурчик:

И вот на последнем круге обошёл я памятник Руссо не с той стороны, что обычно, да ещё присел, шнурки завязать. Поднял голову, и вдруг осознал, что ничего я в этом памятнике до сей минуты не понимал, да, вероятно, и в самом Ж. Ж. Руссо тоже. Посмотрите сами.

Виноват, забыл я начисто до этой самой минуты, отображённой на снимке, то немногое, что мог бы помнить из Исповеди Ж. Ж. Хотя половина этого немногого прямо относится к обозреваемому монументу. А вторая половина - это восемь строк из Онегина:

Руссо, замечу мимоходом,

Не мог понять, как важный Грим

Смел ногти чистить перед ним,

Красноречивым сумасбродом.

Защитник вольности и прав

В сем случае совсем не прав.

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей

По многим свидетельствам, А. С., во время написания вышеизложенного, отрастил себе ногти в двадцать сантиметров. И при этом, по многим свидетельствам, его романтическая слава продолжала приумножаться.

Мне говорили, что Перельман, который несколько лет назад доказал гипотезу Пуанкаре, тоже отрастил себе ногти как Пушкин.

А я себе такого и в страшном сне представить не могу! Ну прямо как Василий Иванович Чапаев, после проваленного экзамена по математике, не мог себе и в страшном сне представить квадратный трёхчлен.

Вернёмся на грешную землю, прямо к Пантеону. Я не пытался хлопнуть Ж. Ж. по плечу, да мне и дотянуться было бы трудно. Просто отметил для себя, что на парижские памятники нужно уметь смотреть с разных точек зрения. Сбегал на всякий случай к Мольеру, повертелся вокруг него, но ничего интересного не обнаружил. Но уже через пару дней нашёл - таки ещё один памятник - перевёртыш, потом ещё несколько. Друзья тоже помогли, и вот сегодня я мог бы провести экскурсию на час под названием Парижские памятники с разных точек зрения. Вот так: просто везение, плюс робкая любовь к Парижу. Но, разумеется, я остался полным дилетантом - я чаще всего даже не смогу назвать авторов моих любимых монументов.

В заключение предисловия пара стандартных авторских деклараций. Ниже излагается правда, только правда, и одна правда. Не вся правда, конечно: вся правда никому, кроме автора, не интересна. Да и вообще, куда мне до Жан-Жака, чтобы исповеди писать! Это сам автор скромно снят рядом с Ж. Ж. на фотографии выше: ничего похожего, правда? И близко не тяну.

Часто хотелось для красоты что-нибудь присочинить. Но я ни разу не дал себе воли! Отсутствие украшающего вымысла объясняется тремя причинами. Во-первых, врождённая правдивость автора широко известна в определённых кругах, и была подтверждена проверкой на полиграфе израильской службы безопасности. Во-вторых, писать правду легко и приятно. В-третьих, я как-то попробовал присочинить - ничего не получилось! Вышло как-то глупо и скучно, самому неприятно было читать. Короче, когда я пытался фантазировать, я сам откровенно не любил того, что сочинял. Следовательно, как объяснялось выше, то, что я производил, была халтура.

С другой стороны, должен заявить со всей определённостью, что все встречающиеся ниже персонажи, включая Н. С. Хрущёва, А. Шарона и автора, вымышлены, и всякое возможное сходство с реальными людьми и обстоятельствами является чистой случайностью. И вообще, как говорил И. Губерман на допросе в КГБ (и на авторском вечере в Реховоте, перед чтением стихов игривого содержания), прошу не путать автора с лирическим героем!

Несколько коротких историй (примерно в том же стиле, что и дальше)

Олья подрида

Четвёртая глава Дон Кихота - это замечательный кулинарный рецепт. Она начинается таким обращением Рыцаря печального образа к своему верному оруженосцу Санчо Панса:

- Глубоко ошибаются те, дорогой мой Санчо Панса, кто думает, что Олья подрида - это просто яичница! Далее следует подробнейшее объяснение того, как нужно готовить настоящую Олью подрида. В дискуссию на эту тему вступать не буду - я плохой кулинар - дилетант и самоучка. Умел когда-то вкусно готовить плов, да ещё в Новосибирске научился двадцатью семью разными способами поджаривать лук на сковородке. Так что настоящую Олью подрида я никогда готовить не пытался. Хотя и подозревал, что Дон Кихот немного кокетничал перед Санчо - всё-таки, я верю, что Олья Подрида - это не просто яичница, а очень вкусная яичница, а испанцы яичницу готовить умеют! Я в этом убедился после того, как пару раз побывал в Испании и попробовал.

Если потом мне удавалось попасть в Испанию, всегда старался попробовать новые сорта яичницы, и чаще всего мои эксперименты удавались на славу. Я от души говорил испанцам, что такой яичницы я не пробовал с 1492-го года. Это год изгнания евреев из Испании. В этом же году, в последний день, когда евреям ещё можно было оставаться на испанской земле без страха смертной казни, оттуда отплыл Колумб, открывать новую дорогу в Индию (по крайней мере, так он говорил своим инвесторам).

Кстати, глубоко ошибаются и те, кто пишет про Олью подриду на Гугле! Не верьте ни одному их слову! Они там просто завидуют великим людям и великим временам, которых осмеливаются небрежно коснуться! Оригинальный рецепт настоящей Ольи Подриды утерян, и что этим писакам остаётся делать, кроме как бесстыдно настаивать, что ничего и не было! Некоторые дошли даже до того, что утверждают, что и овощи, и мясо в Олье подриде должны быть слегка подгнившие! Оставим этих лжецов вместе с их презренной ложью на Интернете, и вернёмся в Испанию. Как-то я попал на конференцию в Сантандер - это чудный городок на атлантическом побережье, на севере Испании. Выдался на конференции свободный день, и я решился. Нашёл улицу со множеством разных кафе, стал в эти кафе заходить и спрашивать, есть ли у них Олья подрида. Мне отвечали, что нет, иногда довольно зло, а пару раз я заметил в ответ и весьма язвительную усмешку. И только на девятый или на десятый раз официант меня понял. Когда я спросил, есть ли у них Олья подрида, он тоже улыбнулся, но улыбка была доброй и понимающей: - есть, конечно, есть! В меню этого блюда не значилось вообще, но официант заверил меня, что я получу желаемое, и спросил, какой именно из видов Олья подрида я предпочитаю. Я попросил его, чтобы было как у Дон Кихота, он меня сразу понял, и гарантировал, что через десять минут я получу в точности то, что ели Дон Кихот с Санчо Пансой. Я не зря старался - эта яичница была потрясающей! И всё было очень свежее - слава Богу, на Гугль мой официант за рецептом не полез. Но я не просто вкусно поел (что в Испании не фокус). Я получил окончательное подтверждение своей гипотезы, что Олья подрида Дон Кихота - это не просто яичница, а очень вкусная яичница.

Кстати, пару лет назад испанцы, кажется, наконец сошлись во мнениях и признали, что Сервантес похоронен на кладбище в деревушке испанских марранов, то есть, крещённых евреев, оставшейся после 1492-го года. В Дон Кихоте есть истории, свидетельствующие о детальном знании Сервантесом Талмуда. И есть в Дон Кихоте эпизоды, где Рыцарь печального образа в деталях объясняет своему верному оруженосцу Санчо Панса вредоносность еврейского племени.

Научные гранты

Вообще-то сегодня объяснять, что такое научные гранты или фонды, не нужно. Но в моё время в Советском Союзе об этом никто не слышал, и в Израиле у меня заняло несколько лет хоть немного понять о чём идёт речь. Это соревновательная система поддержки учёных правительством, благотворительными фондами, или частными фирмами. Подаёшь (через твой университет) заявку, её рассматривает специальная комиссия, которая запрашивает мнение экспертов. И если комиссия твою заявку одобряет, у тебя появляются деньги на покупку оборудования, зарплату твоих ассистентов, а иногда - на твои поездки, и даже на увеличение твоей зарплаты. Мне эта система кажется разумной и очень полезной. Я много лет получал гранты (не самые крупные) и несколько лет был членом некоторых экспертных комиссий. Я уверен, что решения там принимались довольно объективно.

Недавно один из моих соавторов, в связи с подготавливаемой нами статьёй, обратился ко мне с такой просьбой: Добавь, пожалуйста, название своего гранта, которому сделаем реверанс. Имеется в виду выражение благодарности тому, кто даёт грант, за поддержку данной работы, помещаемое обычно в нижней части первой страницы статьи. Это не просто формула вежливости - ревнивые гранты требуют в получении поддержки расписаться - иначе больше не дадут. Мой соавтор готовил в этот период окончательный текст статьи, так что вставлять в этот текст слова благодарности было самое время.

Вопрос соавтора заставил меня задуматься. Да, всё было у меня в порядке, и гранты я получал, и в комиссиях сидел, пока не вышел на пенсию. Больше того, мне удавался трюк почти немыслимый: на гранты теоретического математика я много лет веду ещё и прикладные проекты. Естественно, мне всегда не хватает денег на зарплату для моих сотрудников.

Здесь требуются объяснения. Моя основная работа - в теоретической математике. Там меня знают и ценят, во всяком случае, отзывы экспертов обычно бывали достаточно хороши, чтобы мне дали грант. Но гранты в теоретической математике маленькие. Все хорошо понимают, что кроме ручки и бумаги (ну, может быть, ещё и компьютера) ничего там не нужно.

Но я ещё работаю в области анализа изображений. Там я почти не публикуюсь, и меня никто не знает. Гранты там большие, но у меня нет никаких шансов их получить. Поэтому я всегда, преодолев свою врождённую лень, пишу заявки на всевозможные многоцелевые гранты, если там есть хоть маленький шанс на успех.

Есть такой анекдот, возможно, и вправду израильский - уж очень хорошо он звучит на иврите:

הגבר האמיתי שוטה הכל מה שבוער ודופק הכל מה שזז.

Настоящий мужик пьёт всё, что горит, и трахает всё, что шевелится.

Один раз я на этой дешёвой шутке получил грант. В том случае нужно было ещё и лично предстать перед комиссией. Комиссия задавала вопросы, а я отвечал как мог. Среди прочих вопросов дама - председатель комиссии спросила, подаю ли я заявки на другие гранты. Я заверил её, что я подаю заявки на всё, что шевелится. Ответ ей понравился, и я получил грант.

Но с тех пор, как я вышел на пенсию, всё сильно осложнилось. Появились формальные ограничения - я не могу сам подавать заявки на гранты - нужно, чтобы был молодой подельник. Но с этим ещё можно было бы сладить. Хуже, что почти все мои референты (которые обычно писали рецензии на мои просьбы о грантах) вышли на пенсию ещё раньше меня. Короче, цитируя Библию,

ויקם מלך חדש על מצרים, אשר לא ידע את יוסף

То есть, И восстал новый царь над Египтом, который не знал Йосефа.

Незадолго до получения письма от коллеги о реверансе гранту, с которого началась эта историю, мне в великих муках удалось добыть небольшой грант (по имени Минерва, или Афина - Паллада - по-гречески), на три года, да и тот уже был заложен, на все три года. Поэтому невинная просьба соавтора: Добавь, пожалуйста, название своего гранта, перед которым расшаркаемся, повергла меня в глубокие размышления. А потом вспомнил, что есть у меня, всё-таки, покровительница - Минерва. И тут припомнил я ещё и великого Сирано де Бержерака, и у меня сразу стало легче на сердце. У Сирано тоже никогда не было денег (если верить Ростану) - даже месячный отцовский пенсион Сирано ухитрялся прогулять за день (см. ниже). Но он не унывал, и к покровителям (грантам) не обращался.

Сирано де Бержерак, согласно Ростану, как-то сорвал спектакль известного в то время драматурга Баро в Бургундском отеле в Париже, сильно там наскандалил, кого-то почти пришил на дуэли, сочинив при этом недурную балладу, и обругал всех, кого мог, включая первых парижских красавиц. Приведу такую цитату (перевод Владимира Соловьёва, 1937-го года, то есть, не того):

Сирано только что прогнал со сцены театра актёра Монфлери, и пикируется с публикой по этому поводу:

Ворчун. ... Как можно с Монфлери

Так поступить? Сам кардинал, заметьте,

Ему вниманием оказывает честь.

Кто покровитель ваш?

Сирано. Такого нет на свете.

Но...

(Кладет руку на шпагу.)

Покровительница есть!

Вот и у меня была тогда покровительница - Минерва.

Кстати, как я понял из комментариев к французскому изданию Сирано, толстый до лунообразности актёр Монфлери, которого Сирано прогнал со сцены, действительно жил примерно в то же время, что и Сирано, и даже был евреем. Но Сирано прогнал со сцены Монфлери не за то, что тот был плохой актёр, не за то, что он был толст, и даже не за то, что он был еврей, а за то, что тот осмелился кидать со сцены нежные взгляды на Роксану, недостижимую возлюбленную Сирано.

Миляга

Несколько лет назад я разослал знакомым один из отрывков, приведённых на этом сайте (Как я издавал порножурнал, представлен на сайте samlib.ru). Среди прочих отзывов одна дама мне передала, что я миляга. Было страшно приятно! Но я ещё, с обычной назойливостью исследователя, полез проверять в первоисточник, и нашел нижеследующее объяснение слова миляга (дело происходит с бравым солдатом Швейком, который отстал от военного поезда, и распивает пиво в станционной пивной):

- Ihre Dokumenten, фаши документ? - обратился к Швейку начальник патруля, фельдфебель, сопровождаемый четырьмя солдатами со штыками.

- Я видить фас всё фремя сидеть, пить, не ехать, только пить, зольдат!

- Нет у меня документов, миляга, - ответил Швейк. - Господин поручик Лукаш из девяносто первого полка взял их с собой, а я остался на вокзале.

- Was ist das Wort миляга? - спросил по-немецки фельдфебель у одного из своей свиты, старого ополченца. Тот, видно, нарочно всё перевирал своему фельдфебелю; он спокойно ответил:

- Миляга - das ist wie Herr Feldwebl.

Узнав, что миляга это как Герр Фельдфебель, я слегка успокоился.

Как мне бравый солдат Швейк помог!! И на картошке, и на военной кафедре, и на хлопке, и в израильской армии! Читайте дальше!

Комиссии и Подкомиссии

Должен сразу признаться, администратор и командир из меня не то, что непрофессиональный, а просто никакой. Но жизнь многократно закидывала меня на самые странные административные и командирские позиции, так что пришлось не то, чтобы полюбить, но как-то принять и этот род деятельности. И здесь иногда можно сделать что-то доброе.

Первый раз, будучи аспирантом в Новосибирском Университете, я должен был командовать студенческой бригадой на уборке картофеля. Уже на посадке в автобусы, я назначил своим заместителем, кажется, самого заторможенного из всех моих студентов - видимо, почувствовал духовное сродство. Потом на него другие бригадиры специально заходили ко мне в бригаду посмотреть. Но я из принципа так его и не сменил. Я очень страдал из-за неудач моей бригады, и больше об этом не пишу - ничего поучительного там не было, дурь одна. Через пять лет я должен был командовать сводной женской студенческой бригадой Ташкентского Политехнического Института на уборке хлопка. Я, конечно, отбивался, ссылаясь, в частности, на свои неудачи с картошкой в Новосибирске. Но когда это не помогло, горевать не стал. Из-за неудач моей новой бригады я больше не страдал. Об этом целая глава ниже.

Однажды пришлось мне участвовать в заседании учёного совета одного израильского учебного заведения. При обсуждении предлагаемой новой учебной программы возникли разногласия: один из членов учёного совета, уважаемый профессор и крупный специалист, был резко против, считая программу совершенно нереальной. Вопрос этот для учебного заведения был очень важен, и ситуация стала накаляться. Я считал, что просто возникло недоразумение: оппонент неправильно понял цели программы и предполагаемый контингент студентов. Осторожно высказавшись в этом направлении, я даже слегка разрядил обстановку. Но проблема оставалась: представителям института нужно было программу утвердить, хоть в какой-то форме, но резкость высказанных возражений не позволяла учёному совету это сделать. Президент института, очень опытный администратор, нашёл выход: он предложил утвердить учебную программу "в целом" и назначить подкомиссию для детального обсуждения спорного вопроса.

Я счастлив вам доложить, что этот административный защитный приём я обнаружил сам, на несколько лет раньше (хотя всё равно, администратор из меня, как тогда, так и сегодня, никакой). Дело было так: я оказался председателем комиссии по повышению в должности некоего учёного У. Дело невеликое, но надо его сделать - не киснуть же человеку без повышения! Как и полагается, были разосланы письма экспертам по его поводу, получены ответы (на английском), и комиссия собралась для вынесения окончательного вердикта. Почти все ответы были положительные, очень детальные, и решительно поддерживали предлагаемое продвижение. Но одно письмо резко отличалось. Оно было от очень крупного специалиста С и звучало по-русски примерно так: Вы хотите узнать моё мнение о достижениях учёного У, работающего в такой-то области. Я считаю, что вся эта область - дерьмо собачее! Но если вы всё-таки хотите узнать моё мнение о достижениях У в указанной области, о его сравнительной позиции по сравнению с другими исследователями в этой области, находящимися в примерно равных академических условиях, и так далее (Справка - всё -это - стандартно обсуждаемые в рекомендательных письмах темы), ниже следуют мои ответы на все эти вопросы.

Пикантность ситуации (для меня лично) усугублялась тем, что я сам давно уже держал указанную область за чистейшее дерьмо собачее. Но это ещё вовсе не причина гноить хорошего человека на неподобающей должности.

Налицо была серьёзная проблема: повышение в должности нужно было утвердить, хоть в какой-то форме, но резкость высказанных возражений, и общеизвестный авторитет рецензента, не позволяли высокой комиссии это сделать. Вы уже догадываетесь, что моё спасительное предложение было: одобрить повышение в целом и назначить подкомиссию для детального обсуждения спорного вопроса. Все облегчённо вздохнули, одобрили и разошлись. Подкомиссия провела свои обсуждения по телефону, и в итоге я сформулировал письменный отчёт примерно следующего содержания:

Подкомиссия тщательно обсудила возражения, содержащиеся в письме Профессора С. После детального изучения вопроса, с привлечением независимых экспертов, подкомиссия пришла к единодушному заключению: указанная область вовсе не дерьмо собачее, как утверждает уважаемый Профессор С, а серьёзная область глубоких исследований и плодотворного научного поиска.

Ташкент, до 1965-го года

Немного о родителях

И отца, и мать занесло в Ташкент совершенно разными и довольно необычными путями. Отец, Неах Геселевич Иомдин, успел перед самой войной закончить аэроклуб в Бобруйске, и к июню 41-го в возрасте 18 лет был лётчиком в бобруйском истребительном авиаполку. Самолёты их разбомбили на земле в первый день войны, и отец с ещё несколькими лётчиками два месяца выходил из окружения. Потом он воевал лётчиком-истребителем, был инструктором в борисоглебском лётном училище, снова воевал, до конца войны, а в 1946 году его направили во Фрунзе переучиваться на реактивные самолёты. Но там его с курсов списали, кажется, по здоровью, и, уж точно, из-за его матери, то есть моей бабушки, которая со своим вторым мужем, польским евреем, как раз тогда собралась в Польшу, а потом в Палестину. Этот "десант" польских евреев, попавших в Россию после раздела Польши между Сталиным и Гитлером в 1939 году, из Сибири и Средней Азии через Польшу в Палестину был, конечно, допущен из каких-то высших политических соображений, но родственников всё равно пожурили.

Кстати, в 1941 году бабушка спаслась из Бобруйска в последний момент: за час до того, как немцы вошли в город, на их улицу приехал какой-то немецкий солдат на велосипеде и стал кричать по-немецки (но это достаточно напоминало идиш, и они поняли): "Евреи, бегите! Вас всех убьют!". Бабушка поверила и успела уйти.

Из Фрунзе отца перевели в Ташкент, где он ещё два года до демобилизации возил на лёгких самолётах начальство. С моей мамой он познакомился в ташкентском авиагородке, где бабушка по материнской линии работала буфетчицей.

Семья матери в Ташкент попала в 1920 году. Мой дед, Владимир Левитин, был известным на Украине механиком, специалистом по зерновым мельницам. Его выписали в Ташкент, чтобы он починил разбитую уже несколько лет главную ташкентскую мельницу. За ним прислали специальный поезд из паровоза и двух вагонов, и больше месяца они с бабушкой и месячной матерью на руках ехали на этом поезде из Золотоноши в Ташкент, кажется, почти со всеми мыслимыми в те времена приключениями. Мельницу дед починил, потом работал на заводе Ташсельмаш, и получил жильё в рабочем городке этого завода. В 38-м году его посадили, но с "Бериевской амнистией" в 39-м дед вернулся.

В Сельмашском городке мы жили в одноэтажных домах. Кран с водой был на дворе, а туалет (то есть, деревянная будка с дыркой в полу над не очень глубокой ямой) был один на три двора, и туда надо было ходить метров за двести, с ключом. Я ещё храню этот ключ. Зато у каждой квартиры был изрядный дворик, там можно было развести огород, а в голодные времена бабушка там свинью держала, и как-то перебились.

Отец демобилизовался в 1948-м году, начал работать в Государственном Специальном Конструкторском Бюро (ГСКБ) по хлопководству, и параллельно учился заочно. Ему повезло - в ГСКБ он попал в ученики к замечательному инженеру, тоже фронтовику, который работал над правительственным заданием: нужна была машина для очистки хлопка. На старых фотографиях они так и стоят оба около своей машины - худые, в сапогах, ремнях и гимнастерках. Фамилия этого инженера была Гаранин. Отец с ним очень хорошо сработался и подружился на всю жизнь. Гаранин был на много лет старше отца, он через пару лет уехал в Москву, в какое-то военное КБ. Я у него останавливался в Москве много лет спустя, он был уже совсем пожилой человек, но продолжал работать вовсю. В это время он занимался гироскопами для управления полётом ракет и снарядов, его проект курировался лично Брежневым, и его механические гироскопы успешно конкурировали с модерной, по тем временам, электроникой.

Примерно с 1951 года отец остался единственным ответственным за их хлопкоочистительную машину - она получила название УПХ-1.5. Машина оказалась на редкость удачной - она делала своё дело и в пыль, и в дождь, была надёжной и простой в обращении и ремонте. Насколько я понимаю, эта машина была лучше и аналогичных американских аппаратов, по крайней мере, в одном отношении: она была существенно проще. Отец продолжал её усовершенствовать, и в конце 70-х, а может быть, и намного позже, она всё ещё оставалась единственной советской работающей хлопкоочистительной машиной. Я видел её на всех полях, на которые меня заносило во время хлопковых кампаний, сначала в школе, в 1964-м, а потом в Ташкентском Политехническом Институте, в 1975-76 годах.

В 1953 году отец и Гаранин получили за УПХ-1.5 Сталинскую Премию. Отцу не было тогда и тридцати лет. У меня хранилась кремлёвская телеграмма, полученная 3 марта 1953 года: "Постановлением ... вам присуждена Сталинская Премия за 1953 год за разработку ... ". Сталинские Премии были как-то тихо отменены сразу со смертью Сталина, 5 марта 1953 года, так что не было торжественной церемонии, и ни отец, ни Гаранин официального звания лауреатов Сталинской Премии не получили. Но деньги они получили, и довольно большие. Я не знаю, сколько точно тогда это составляло, но сумма была серьёзная, и родители, очевидно, решили на мелочи её не разменивать.

В 1956 году в Советском Союзе появилась, кажется, первая легковая машина, действительно предназначенная для нормальных людей - "Москвич - 407". Отец её купил. До сих пор помню номер: ЕЭ-42-02. Стоила она сумасшедшие деньги по сравнению с зарплатой, и несколько лет отец был единственным частным автовладельцем в нашем Сельмашском городке. В Ташкенте в то время, и ещё лет пять, частная машина, как социальное явление, просто не существовала. Что это такое, не знал ни управдом, ни местком, ни даже постовые милиционеры.

Отец построил в углу нашего двора гараж из кирпичей, которые мы сами лепили из глины с подмешанной соломой и обжигали на солнце. В отличие от еврейских рабов в Египте, солома у нас была, а надсмотрщиков не было. Я набивал глиной деревянную форму, убирал скребком лишнее, выравнивал под обрез и потом выкладывал ровные сырые кирпичики на солнце, на плоский участок двора. Обжигать мы их не пытались. Через несколько дней кирпичи высыхали, и мы с отцом поднимали стенку гаража еще на пару рядов. Технология, очевидно, была та же, что и у наших праотцов в Египте, но, как я уже упоминал, фараонов над нами не было, и соломы хватало.

Ремонтировал машину отец сам, запчасти как-то доставал, и несколько лет мы ездили на этой машине в своё удовольствие. Не то, чтобы тогда в Ташкенте было особо куда ездить. Но мы часто отправлялись на охоту и рыбалку, довольно далеко, на пойму Сыр-Дарьи, часто ездили купаться куда-то на речку под Ташкент, а позже на только что открытое Ташкентское водохранилище. Один раз отец решился поехать за 900 километров на озеро Иссык-Куль, и, хотя дорога порой была совершенно разбита, папаша и наш Москвич справились.

На рыбалку, на пойму Сыр-Дарьи, мы ездили довольно часто. Это была огромная территория, изрезанная бесконечными рукавами Сыр-Дарьи и небольшими озёрами, и заросшая камышом. Когда я появился там первый раз, все эти протоки, пруды и лужи просто кишели рыбой. Стоило зайти в воду, массы мелкой рыбёшки облепляли тебя и начинали нежно пощипывать ноги. Ловить рыбу можно было как угодно - на удочку, сетью, руками. Чего там только не было: щуки, сомы, карпы, сазаны, и ещё миллион сортов, названия которых я не знал. Вечером варили на костре тройную уху. Кто не помнит, сначала в котёл бросают мелочёвку, отваривают её, чтобы бульон настоялся, и выбрасывают. Повторяют это с рыбёшкой покрупнее, и снова выбрасывают. И только в третий раз кладут в котёл крупную рыбу, которая там уж и остаётся. Вы понимаете теперь, что результат достоин прозвания тройная уха. Ночью было столько звёзд, что больше я, кажется, никогда в жизни не видел, разве что на ночных армейских дежурствах в пустынях Негева. Раз случилось там, на рыбалке, непостижимое небесное явление - одна из ярких звёзд на моих глазах вспыхнула ещё намного ярче, и вокруг неё образовался яркий светлый круг, который стал очень быстро расширяться на всё небо. Несколько секунд было страшно, но больше ничего особенного не случилось - светлый круг на полнеба на глазах побледнел, и через пару минут стал почти незаметен. Я на следующий день в газете прочёл, что исследовательская ракета выпустила в верхних слоях атмосферы натриевое облако. Мы были не так уж далеко от Тюратама (Байконура) - это первый советский военный ракетный стартовый комплекс и космодром. Может быть, это натриевое облако я и видел.

Потом в пойму Сыр-Дарьи выпустили замысловатую китайскую рыбу - змееголова. Кажется, предполагалось, что змееголов почистит протоки от лишних водорослей. Он и почистил, но заодно истребил буквально всю остальную рыбу. Мы ещё некоторое время продолжали ездить туда на рыбалку, но всё изменилось: зелени поубавилось, а вместо кишащей рыбной мелочи на дне у самого берега лежали, как брёвна, змееголовы, наполовину высунувшись из воды, и смотрели тебе прямо в глаза. Эта рыба может довольно быстро бегать на плавниках по земле, и может долго оставаться на суше. Я ловил её на удочку, и действительно, когда вытаскиваешь её из воды, думаешь поначалу, что поймал змею. Многие рыбаки-охотники просто подходили к самому берегу и стреляли из малокалиберки змееголову прямо в его змеиный лоб. У меня тоже было с собой чудное ружьё - двустволка, с верхним стволом гладким, дробовым, а нижним стволом нарезным, малокалиберным. Мне его подарил отец (конечно, зарегистрировано в милиции ружьё было на его имя, как и папашина великолепная немецкая охотничья двустволка). Сейчас я думаю, что и своё и моё ружья отец купил на остатки своей Сталинской премии - зарплаты на это не хватило бы.

Но я не мог (как и папаша) прямо так, с полуметра, садануть змееголову из винтовки в голову - неспортивно как-то. Оставался с удочкой. Один раз пойманный змееголов на берегу сорвался с крючка, и немедленно попёр на плавниках прямо на меня. Я пытался его оттеснить к садку, но он наступал на меня всё настойчивее и всё быстрее. Я не знал, что делать, отступал, отступал, и, наконец, не выдержал и зафутболил ему ногой прямо по морде. Кажется, именно этого он и добивался - по довольно сложной траектории он полетел в воду. Победил, сукин сын! Может, эта дивная (и довольно вкусная) рыба и летать умеет?

Чтобы не потерять стрелковую квалификацию, я уходил со своей винтовкой подальше от рыбаков, и играл с птичками в такую странную, но, в общем, невинную игру: стрелял в веточку, на которой сидела птица, стараясь эту веточку перебить. Иногда мне это удавалось, и тогда, обычно, испуганная птица ретировалась. Но один наглый воробей меня просёк, и согласился со мной сыграть. Он уселся на колосок в пяти метрах от меня, и стал вызывающе на нём качаться и чирикать. Стебель колоска был тоненький, и качался, так что даже с пяти метров попасть в него было трудно, но я попал с первого раза. Воробей подлетел метра на два, после чего спокойно уселся на соседний колосок, и снова зачирикал. Ну, молодец! Я извёл на него весь мой запас патронов, и мы разошлись, довольные друг другом. В 1963-м году (кажется, после убийства Кеннеди, но точно не помню) отцу предложили либо сдать мою винтовку, либо просверлить её нарезной ствол - слишком далеко летели из него пули. Отец выбрал второе.

Лет пятнадцать назад змееголова завезли в Америку (утверждалось, что гурманы завезли несколько экземпляров тайно, в какой-то китайский ресторан). К моменту, когда я прочёл об этом в американской местной газете, змееголов уже обработал несколько больших рек, в частности, Потомак, и подбирался к Вашингтону, а с другой стороны, на севере, к большим озёрам. Статья была в драматических тонах, и я их хорошо понимал. Поскольку большая американская пресса до сих пор молчит, надеюсь, что со змееголовом Америка справилась.

А в Узбекистане всё было проще и страшнее. После того, как воду Сыр-Дарьи отвели на орошение Голодной Степи, и Аральское море, и пойма Сыр-Дарьи, по крайней мере, значительная её часть, вместе со змееголовами, за несколько лет высохли и превратились в пустыню. Я позже увидел эту экологическую катастрофу и со стороны Голодной Степи, когда был на хлопке в Джизакской области. Там земля на глазах засаливалась. Я немного пишу об этом ниже.

Возвращаюсь к концу 50-х в Ташкенте, и к отцовской машине. Ещё важнее, чем туризм и рыбалка, было то, что мы раз в неделю выбирались на машине в центральную баню. Она казалась чище и благоустроеннее, чем наша соседняя районная баня. Ездить туда на машине было намного приятнее, чем ходить пешком или ездить на трамвае или автобусе, особенно зимой.

Потом отец немного перестроил квартиру, и поставил там горячий душ с газовым нагревателем. Опять-таки, ничего подобного в округе не было, но скоро соседи поняли, что к чему, и заставили отца вырыть в нашем дворе глубокий колодец, чтобы сливать мыльную воду от душа туда, а не в общественные канавы. Это было трудно, но наняли специалиста-узбека, и через неделю колодец, метров в двадцать глубиной, был готов.

Отец немного учил меня вождению. Выезжали на просёлочную дорогу, я садился за руль, и гонял, пока давали. Я водить любил, и даже думаю, что водил, в основном, хорошо. Потом в Израиле я побил рекорд, получив права после восьми уроков вождения. Правда, мне повезло: моя учительница вождения в Беер-Шеве была просто гением своего дела, и очень хорошим психологом. Её конструктивная ирония была, я уверен, хорошо подогнана под меня лично. Выставив меня на практический экзамен после восьми уроков, она сказала мне, что заключила пари с коллегами, что я сдам.

Но отцовский стиль преподавания мне мешал. По его рассказам, в качестве лётного инструктора он считал самым полезным педагогическим средством медную переговорную трубку. Сидя в задней кабине лёгкого учебно-тренировочного самолёта УТ-2, он бил ею курсанта в передней кабине по голове. По его словам, это, вместе с соответствующей матерью, очень помогало. В Москвиче переговорной трубки не было, но подход отца оставался крутым. Намного позже, в принстонской лётной школе, я понял, что решительно предпочитаю стиль американских инструкторов: "Почему бы тебе не перестать давить на эту рукоятку, пока мы не перевернулись?" Несомненно, мой принстонский лётный инструктор имел в виду примерно то же, что и отец: "Отпусти рукоятку, чудак ты грёбаный!" Готов даже допустить, что ему очень хотелось врезать мне переговорной трубкой по голове, и согласен, что, скорее всего, это мне не помешало бы. Не знаю, что происходит в таких ситуациях в лётных школах американских ВВС, но в принстонской лётной школе, на гражданке, мой инструктор, обучавший меня за мои деньги, говорил очень спокойно, хотя, вероятно, и не без иронии: "Why would nоt you try to leave this stick before we crash?". Или, в крайнем случае: "Беру управление". Инструкторы и сидели в кабине "Chesna 152" рядом, а не сзади, как в УТ-2, и никаких переговорных трубок там не было.

Как бы там ни было, в Ташкенте я так и не получил водительских прав, и, перед отъездом в Израиль, не догадался их хотя бы купить, что было нетрудно. В результате я лишился в Израиле льготы при покупке машины, составлявшей примерно полцены. Отец приехал в Израиль через год после меня, и вскоре предложил мне подарок: купить для меня (за мои деньги) машину за полцены, с отцовскими льготами. Я подарок принял с благодарностью. Отец купил себе машину за полную цену позже.

Возвращаюсь в Ташкент. Лет через пять, в начале 60-х, частных машин в Ташкенте стало уже довольно много, и всевозможные относящиеся и не относящиеся к делу ведомства и отдельные лица осознали главный факт - у их хозяев есть деньги! С автовладельцев стали драть. Запчасти подорожали в несколько раз, с отца стали требовать каких-то новых разрешений на гараж, хотя в своё время он все нужные бумаги выправил. Приходилось откупаться. Но хуже всего было с милицией. Теперь останавливали на каждом шагу. Если всё было чисто, требовали рубль, а если и правда что-нибудь нарушил, то трёшку. Один раз отец решил прокатиться, будучи очень пьяным. Мать не хотела его отпускать одного, и я почти силой присоединился, и так мы поехали кататься все вместе. Отец в пьяном виде водил хорошо, но у милиционеров глаз намётанный. Его остановил какой-то постовой: "- А ну, дыхни!". Отец осторожно дыхнул. "-Трёшка" - гласил приговор. Отец полез за трёшкой, стараясь дышать в сторону, но милиционер что-то посмотрел, подумал и засомневался: "- А ну, дыхни ещё раз!" Он очень основательно принюхался, а потом даже с некоторым уважением отмерил: "-Десятка!"

Вероятно, к этому времени Сталинская премия уже кончилась. На все эти новые поборы денег у отца не было. Я этого простого обстоятельства тогда не понимал, кататься любил, и поэтому всё время безжалостно давил на отца. Ему не хотелось мне признаваться в истинном положении дел, но каждый выезд машины из гаража грозил стать разорительным. Поэтому отец всё чаще подолгу чинил машину, и наконец, совсем вытащил из неё мотор и разобрал его на части. Потом мы его понемногу собирали до самого моего отъезда в Новосибирск. Для этой разборки отец даже построил в нашем гараже специальные леса и растяжки, на которых мотор Москвича и провисел несколько лет. В 1972 году родители получили новую квартиру, поскольку Сельмашский городок собрались сносить. Отец вернул машину в её первоначальный вид, перевёз её на двор их нового многоквартирного дома, начал хлопотать о гараже. Но на выезде из нового двора постоянно стоял милиционер, а цены за это время повысились: "ни за что" теперь брали трёшку. Отец сдался и через месяц продал машину.

С начальством отец ругался почти всю жизнь. Единственное его "большое" изобретение, которое было внедрено - это хлопкоочистительная машина УПХ 1.5, о которой я писал. Потом он разработал ещё несколько типов хлопкоуборочных машин, и даже были построены их опытные образцы. Кажется, они работали совсем неплохо, но ни одна из этих машин не была доведена до производства. Я знаком в деталях со многими разработками отца, и в Ташкенте и позже в Беер-Шеве. Некоторые из них, на мой взгляд, блестящие. Но путь между самым лучшим изобретением и его коммерческой реализацией очень длинный. По дороге неизбежно сталкиваешься с противоречивыми интересами множества людей. Некоторые из этих людей отстаивают свои интересы очень воинственно и не выбирая средств. Не ругаться в такой ситуации чрезвычайно трудно. В Ташкенте отец ругался с начальником своего отдела, с частью своих коллег и, временами, с директором ГСКБ. Его исключили из партии (в которую он вступил на фронте), потом восстановили. Наконец, отца "вытолкали в науку" - по одной из своих разработок он с блеском защитил кандидатскую диссертацию. После этого его повысили - сделали начальником отдела, но отдела, занимавшегося координацией и управлением всеми разработками в ГСКБ, а не самими разработками. То есть, вытолкали вверх. Он смирился, начал присматриваться, и через пару лет внедрил первую в их министерстве компьютеризированную систему управления. Поскольку отец очень хорошо знал, что в точности нужно пользователю, его система работала, в отличие от большинства других подобных систем в то время. Отца стали непрерывно вызывать в министерство в Москву. Его систему внедряли ещё в десяти местах, в общем, дело пошло. Но тут как раз я получил разрешение на выезд. Через год после меня родители тоже выехали.

Я понимаю сейчас, насколько отцу тогда трудно было ломать наконец наладившуюся работу, но мать, видимо, жала крепко. Однако, отец никогда не говорил мне, что его решение приехать в Израиль было вынужденным. По приезде он почти сразу устроился в отдел исследований и разработок при Беер-Шевском университете. Вроде, от него, в точности, как он и хотел, требовалось выдавать на-гора изобретения, и отец начал их выдавать. Трудности, естественно, начались с внедрением, и довольно рано. Едва подучив иврит (отец помнил алфавит и довольно много слов ещё из школы в Бобруйске), и даже чуть раньше, отец стал ругаться с израильским начальством. Результат был тот же, что в Ташкенте. Хотя некоторые из его израильских изобретений имеют, на мой взгляд, очень хороший коммерческий потенциал, ни одно из них не было реализовано.

Я позже познакомился довольно близко, по своим делам, с академическими университетскими структурами, ответственными за коммерсализацию изобретений университетских профессоров. Они, эти структуры, могут помочь оплатить работу технического персонала, могут устроить несколько встреч с потенциальными вкладчиками, и они, в серьёзных случаях, возьмут на себя патентование твоего изобретения. Это намного лучше, чем ничего, но всего этого, как правило, недостаточно для запуска серьёзного коммерческого проекта. Я думаю, только человек, всерьёз решивший стать бизнесменом, может добиться здесь успеха. Необходимо пройти через многие десятки, если не сотни, встреч с потенциальными вкладчиками. И, самое главное, нужно этих вкладчиков убедить, что ты тот человек, который сможет для них заработать много денег. Технологические достоинства твоего изобретения играют здесь крайне второстепенную роль. Короче, спасение утопающих - дело рук самих утопающих, и у человека без знакомств, и особенно, без таланта к общению (PR - Public Relations, как здесь говорят) шансов мало.

Наругавшись вдоволь со своим начальством в Беер-Шевском университете, отец начал патентовать свои изобретения сам. В Вайцмановском институте его бы за такое крепко бы пожурили. Но в Беер-Шеве за патентами не следили, и никто ничего не заметил. Подать и получить патент в Израиле сравнительно просто и недорого. Роковая проблема в том, что если через год не получишь патент ещё и в Америке (как минимум, а лучше ещё и в Европе, Японии и Китае), израильский патент полностью обесценивается - рынок, защищённый этим патентом, слишком мал. А Америка, Европа, Япония, Китай - это уже и технически очень сложно, и очень дорого. Я нынче крупный патентовед (планирую вскоре положить на этот сайт отчёт) и мог бы много чего полезного вам рассказать. Но сейчас, так и быть, воздержусь! Отца я пытался отговорить от подачи израильских патентов, но он настаивал, и ожидал моей помощи. Я чем мог помог, и он, в итоге, получил израильские патенты на все свои изобретения. После этого он стал ездить, на свои деньги, вместе с мамой, на международные выставки, и выставлять там свои проекты. Отец получил на этих выставках несколько весьма почётных медалей, в частности, золотую медаль на сельскохозяйственной выставке в Болонье.

В отличие от отца, я пытаюсь продвигать свои изобретения, и при этом ни с кем не ругаться. Это почти удаётся (то есть, не ругаться), а вот насчёт реализации - результат пока ну в точности тот же, что и у отца. Но мне недавно польстили - объяснили, что моего подхода к жизни стараются придерживаться англичане. А над их империей когда-то не заходило Солнце!

Хрущёва отец не любил, считал его клоуном. Впрочем, Сталина он тоже не любил. Первое моё ясное воспоминание - день похорон Сталина. Мне было четыре года. И вот, я стою у подоконника, реву во всё горло, стучу по этому подоконнику кулаками от возмущения, и обиженно кричу своим родителям, что Сталин главнее Ленина. А родители как-то странно потупились, и ничего мне не возражают. Небось, пытались меня утешить в день народной скорби, да боком вышло. Что бы они мне там ни говорили, в утешение, кто главнее, Сталин или Ленин, как теперь объяснить пацану, что друзьям на улице этого повторять нельзя?

У Хрущёва была привычка ездить по всевозможным конструкторским бюро на просторах страны, любоваться своей мощью. Выстраивали в ряд танки, самолёты, чего бы там ни было, конструкторы стояли рядом со своими детищами, а Хрущёв обходил строй. При этом он часто кричал на конструктора, и порой совершенно безапелляционно решал на ходу сложные технические проблемы. Авиаконструктор Ильюшин в своих воспоминаниях описывает с возмущением один такой эпизод. Потом иногда годами приходилось расхлёбывать Хрущёвские визиты.

В 1958 году Хрущёв приезжал в Ташкент. Он устроил смотр в Государственном Специальном Конструкторском Бюро по хлопководству, где работал отец. По рассказам отца помню, что он представлял на линейке свою хлопкоочистительную машину УПХ 1.5 и новую свою хлопкоуборочную машину, и с Хрущёвым разговаривал. А вот в точности о чём и как, отец как-то всегда умалчивал. Предполагаю, что по отцовской привычке ругаться с начальством, он и с Хрущёвым поругался. "Тот пытался, было, спорить, да с царём накладно вздорить". По крайней мере, любви к Никите Сергеевичу у него после этой встречи не прибавилось.

Моя мать, Любовь Владимировна Иомдина (Левитина), сколько я её помню, всегда работала в ташкентском филиале всесоюзного института ГидроЭнергоПроект (ГИДЭП). Это центральный институт, проектировавший все советские гидроэлектростанции. Я думаю, что в последние годы мама заведовала отделом, проектировавшим железную арматуру плотин и других железобетонных объектов. Но, к стыду своему, точно этого не помню - мама мало рассказывала о своей работе. Она много ездила - в частности, она должна была окончательно утверждать железную арматуру плотин перед началом заливки бетона. Она ездила даже в Афганистан, где с советской помощью строилась крупная высокогорная ГЭС Наглу. С плотиной высотой 110 метров, эта станция работает и сейчас. Ещё мама строила Нурекскую ГЭС в Таджикистане, там насыпная плотина вообще самая высокая в мире - 300 метров. Но ни в Нурек, ни в Наглу она меня с собой ни разу не брала, а вот на строительство Чарвакской ГЭС в горах недалеко от Ташкента, один раз взяла. Плотина там высокая, примерно 160 метров, и когда я туда попал, она была почти закончена. Оставалось залить бетоном небольшую брешь на самом верху. Мы с мамой поднялись на уже готовую часть самого верхнего уровня плотины. Всё это зрелище - и грандиозная плотина, и горы вокруг - превосходило моё воображение - я не понимал, где плотина начинается, где кончается. Но когда мы поднялись, я увидел, что плотина сходится, снизу вверх, острым клином. Наверху оставалось уплощение, вдоль всей плотины, метров пять шириной, и даже, кажется, огороженное. Я был потрясён. Может быть, альпинисты и скалолазы видали виды и почище, но я, со своих скромных горных маршрутов, ни до ни после ничего подобного не видел. Огромная плотина под нами шла вниз почти отвесно. Там внизу копошились крошечные грузовики и экскаваторы. Людей внизу просто трудно было разглядеть. И всё это слаженно работало - грузовики поднимались по извилистым дорогам вдоль склонов с двух сторон ущелья, постепенно увеличиваясь в размерах - везли наверх бетон. Те, что уже поднялись, заливали свой бетон, не очень далеко от нас, в тело плотины. И моя мама всем этим управляла!

Недавно я снова был в Ташкенте, после сорокалетнего перерыва, на математической конференции в университете. Как-то зашёл разговор о туристических аттракциях поблизости, и хозяева упомянули Чарвакское водохранилище. Я рассказал им вышеизложенную историю, и это произвело сильнейший эффект. Ко мне просто стали по-другому относиться. А вот про отцовскую машину УПХ 1.5 они уже как-то подзабыли.

Я очень благодарен своим родителям, что они научили меня этим не самым стандартным способам смотреть на мир сверху: из кабины маленького самолёта, и с вершины огромной горной плотины. Иногда помогает.

Ещё мама рассказывала мне, что в 1942 году её и ещё двух лучших студентов инженерно-строительного факультета вызвали из Ташкента в Москву, где они попали в группу проектировщиков предполагаемого Дворца Советов. Через несколько месяцев их, ничего не объясняя, вернули в Ташкент. О времени и причинах закрытия проекта Дворца Советов в своё время много спорили. Мамин рассказ противоречит версии, по которой проект Дворца Советов закрыли ещё до войны, и в определённой мере поддерживает версию Виктора Суворова.

В Израиле мама почти сразу начала работать на фирме, занимавшейся, в основном, проектированием и строительством частных вилл. Она проработала там много лет, вполне успешно, как я понимаю, но рассказывала мне о своей работе ещё гораздо меньше, чем в ГИДЭПе. Когда я планировал строить виллу в посёлке Мейтар под Беер-Шевой, я спросил маму, может ли она спроектировать мне эту виллу. Мама решительно отказалась. Потом я переехал в Реховот, и планы строительства надолго отложились.

О математике мне начала рассказывать мама - со школьной математикой я справлялся легко, и если бы не мамины старания, мог бы её просто так и не заметить. Но мамины задачи и объяснения меня увлекли. В шестом классе я начал участвовать в математических олимпиадах, с нарастающим успехом. Но в конце лета 1963-го года я заболел желтухой, попал в больницу, и потом ещё пару месяцев провалялся дома, пропуская школу. Мама посоветовала мне за это время подучить математику, чтобы не отставать. Однако, всю школьную математику за свой восьмой класс я уже знал. И я стал учить за девятый. Тоже быстро справился. И тут у меня родилась идея: нет смысла мне возвращаться после болезни в свой родной восьмой класс, в мою захолустную 104-ю школу, и сидеть там без толку! Хочу в девятый! Маме эта идея, в принципе, понравилась, и она обещала выяснить, что можно сделать. На самом деле была ещё одна важная причина, по которой я хотел сразу в девятый класс. Об этой причине я маме не говорил. У нас была соседка, очень красивая девочка, которая мне очень нравилась, и она училась в девятом классе новой ташкентской физико-математической школы номер 110. Я собирался перескакивать не куда-нибудь, а в класс 9-А ташкентской 110-й школы. В итоге мне это удалось, и ещё через несколько лет красивая девочка-соседка стала моей женой. Я благодарен обстоятельствам, что всё так получилось. Но скольких усилий этот мой финт стоил маме! В районо (районный отдел народного образования) маме сказали, что такого не было и никогда не будет! Ишь чего затеял - перескочить через класс! Пусть сидит и не рыпается! Мама пошла в гороно, где ей сказали то же, что в районо. В итоге мама добралась до зам. министра народного образования Узбекистана. Это была немолодая русская женщина (мама мне подробно рассказывала об этой встрече). Излагая в десятый раз свою (мою) историю, мама вдруг почувствовала, что её слушают. Начался осмысленный разговор, были вопросы, на которые маме было что ответить. И в конце концов, зам. министра сказала: - Это очень необычный случай. Но я дам вам разрешение на переход из школы в школу. Разумеется, ваш сын должен будет сдать вступительные экзамены. Но уж это не было проблемой. Этот перескок через класс определил мою судьбу во многих отношениях.

Недавно я видел русский фильм Королёв, 2007-го, о предвоенных годах великого конструктора. Страшный фильм. Королёв после ареста в 1939-м году попал на магаданские золотые прииски, где больше нескольких месяцев никто не протягивал. Его спасла мать, которая прошла все мыслимые инстанции, заручилась поддержкой великих лётчиков Громова и Гризодубовой, и добралась, наконец, до председателя Верховного суда. Дело Королёва было пересмотрено. Только после этого он попал (тоже великим чудом) на туполевскую шарашку ЦКБ-29, о которой мы все слышали. Это был один случай на миллион. Так мать Королёва спасла советскую (и, отчасти, мировую) космонавтику, и, может быть, ещё много чего. Кажется, фон Брауну, гитлеровскому ракетчику, перебравшемуся после войны в Америку, и в итоге, пославшему человека на Луну, так крепко в жизни не доставалось.

Не смею сравнивать, но я очень благодарен матери за её победу в почти безнадёжной борьбе за мой перевод из школы в школу. И я знаю точно, что мама очень не любила разговоры с начальством. Даже в домком ходил ругаться, в основном, отец.

Я думаю, в середине 50-х годов в нашем доме было немного книг. Но в хрущёвские времена открылась ещё и возможность подписываться на планируемые издания русской и мировой классики. Мама подписывалась, кажется, на всё, или почти на всё. Она ещё постоянно стояла в каких-то очередях, связанных с этими подписками, и в итоге импровизированные полки в нашем доме стали заполняться. Я пристрастился к чтению как-то очень однобоко: из всего богатства мировой литературы, вдруг ставшей доступной, я читал только сочинения Жюля Верна, но зато уж их знал почти наизусть. Мы все книги вывезли в Израиль, и сейчас мне приятно сознавать, что почти неограниченный (по моим скромным меркам) выбор мировой классики ждёт меня на полках.

Мама выписала Литературную газету и журнал Новый Мир. Мы были в курсе литературных новинок и дискуссий. Иногда и отец подключался. Очень ему понравился роман Дудинцева "Не хлебом единым", это было описание, почти один к одному, его постоянных конфликтов на работе. Когда начался разгром романа, отцовская реакция была сдержанной: грустно, но чего ещё можно было ждать? Дудинцев ведь правду пишет! Этот разгром, вероятно, был репетицией будущих боёв с диссидентами. Я только в Израиле узнал, что слова "Не хлебом единым" - это цитата из Второзакония.

Не обошёл нас и роман Даниила Гранина Иду на грозу. Я полюбил эту книгу, многое из неё помню и сейчас. У меня есть даже короткая записанная история, где я комментирую одну сцену в книге Гранина, привлекая к делу немецкий текст Коммунистического Манифеста (но это не насчёт всем уже надоевшего призрака, а насчёт очень актуальной и сегодня грызущей критики мышей). Эта история уже на samlib.ru. Это один из эпизодов текста Литературные заметки. Но при подготовке своих сочинений, я не знал ещё, хочу ли я эту заметку включить в полный текст. А тогда, в Ташкенте, я даже пытался что-то из Иду на грозу цитировать своим одноклассникам, порой нарываясь на очень язвительный отпор. Мы дружили с главным моим литературным оппонентом - Валерой Толстиковым. Его отец был тоже лётчик, как и мой, но этот был ещё на действительной службе. Жили они в Авиагородке, и я часто заходил к моему другу в гости, возвращаясь из своей музыкальной школы, которая тоже была в Авиагородке.

Ну, за всем не угонишься, и я перехожу к моему раннему знакомству с жёлтой прессой, которое мама обеспечила, выписав Литературную газету.

В Литературной газете я и не пытался разобраться, сейчас я не помню, о чём там, в основном, писали. Я сразу переходил на последнюю страницу, Клуб 12 стульев. Там иногда попадались шедевры. Вот, например:

Исправление опечатки. Вместо ошибкой напечатанного

Живёт моя отрава в высоком терему

следует читать

Живот моя отрада в высоком терему.

Ещё опечатка (не помню, откуда): заголовок Успехи неуки.

Или ещё, из Литературки -

Этимологический словарь: Кастрюля - (ласкат.) скопец.

И так далее. Но были у Литературной газеты и заметные промахи. Я уже тогда следил за фольклором, и легко выловил плагиат в сочинениях Евгения Сазонова:

Как у душки, у Харона На носу сидит ворона.

Прилетела та ворона Из-под города Верона.

А у безымянного народного автора, заведомо предшествовавшего Сазонову, это звучит так:

Как у нашего Мирона На носу сидит ворона,

Как ворона запоёт, У Мирона нос встаёт.

В 1967 году ЛГ, выходившая до этого три раза в неделю, стала еженедельной.

Спецкор ЛГ Никита Разговоров откликнулся так:

Наш любимый старый орган

Так измотан, так издёрган,

Что ему и в самом деле

Трудно трижды на неделе.

Неужели наш негодник

Превратится в ежегодник?

Я в 1967 году услышал это (и запомнил с тех пор) в другой версии:

Наш любимый старый орган

Так измотан, так издёрган,

Что хватает еле-еле

На один разок в неделю.

Ещё из окололитературных воспоминаний. История, изложенная ниже мне кажется сейчас почти немыслимой - но, было! Представьте себе, случилась как-то крупная литературная потасовка в такой серьёзной организации, как ГИДЭП, у мамы на работе. Поводом был 400-й день рождения В. Шекспира.

Известно, что Шекспир был крещён 26 апреля 1564 года в Стратфорде-на-Эйвоне в Уорикшире. Почему-то этот юбилей широко отмечали в Советском Союзе, опираясь на дату 23 апреля 1564 года. Несколько молодых сотрудников ГИДЭПа подготовили по этому поводу, к 23 апреля 1964 года стенгазету, и вывесили её на видном месте. И всё это - ни с кем не согласовав. Ясное дело, партком разозлился: как вы помните, мы жили по принципу всё, что явно не разрешено - запрещено! Это теперь всё, что явно не запрещено - разрешено, и сами знаете, что из этого выходит. (Ох, давно я это писал).

Стенгазетчиков решили примерно наказать. Казалось бы, чего проще! Но в 1964-м году всё ещё продолжались сумасшедшие хрущёвские времена (хотя самого Хрущёва уже сняли), и в парткоме решили подвести под это дело глубокую шекспироведческую базу. Стенгазету сняли, и было объявлено, что в ней содержатся серьёзные идеологические ошибки. В частности, статья, посвящённая 66-му сонету Шекспира, представляет мировоззрение великого автора в слишком мрачных тонах. И был обещан обоснованный шекспироведческий ответ.

Конечно, соблазн был великий. Сотрудники ГИДЭПа обсуждали и Шекспира, и стенгазету, и даже, шопотом, свой партком. Мама рассказывала мне новости почти каждый день. Мир тесен - ответ был заказан единственному специалисту в Ташкенте, моему будущему тестю, заведующему кафедрой иностранной литературы и секретарю парткома ташкентского университета, Григорию Борисовичу Окуню. Тот заказ принял, и через некоторое время в ГИДЭПе была вывешена новая стенгазета, где подчёркивался и подтверждался на примерах исторический оптимизм Шекспира. В частности, 66-й сонет был дан не в переводе Пастернака, как в первой газете, а в переводе Маршака. Но Григорий Борисович не просто спас поруганную честь Шекспира. Ему ещё как-то удалось успокоить ГИДЭПовских коллег-парткомовцев, и уговорить их теперь, когда литературные происки получили достойный литературный отпор, не рубить голов! Стенгазетчики отделались общественным порицанием. Григорию Борисовичу иногда удавалось улаживать конфликты и посерьёзней, в частности, спасать от расправы узбекских националистов. Секретарю парткома - еврею это было чуть легче сделать, чем узбеку или русскому - он сам был немного в стороне.

Я не могу удержаться и не процитировать ниже 66-й сонет, и оба вышеупомянутых его перевода. Мне намного больше нравится пастернаковский (где и размер шекспировский, в отличие от перевода Маршака), но оба, кажется, довольно точно передают содержание оригинала. Так что вопрос, какой из них веселее, считаю неуместным.

Tired with all these, for restful death I cry,

As, to behold desert a beggar born,

And needy nothing trimm'd in jollity,

And purest faith unhappily forsworn,

And gilded honour shamefully misplaced,

And maiden virtue rudely strumpeted,

And right perfection wrongfully disgraced,

And strength by limping sway disabled,

And art made tongue-tied by authority,

And folly doctor-like controlling skill,

And simple truth miscall'd simplicity,

And captive good attending captain ill:

Tired with all these, from these would I be gone,

Save that, to die, I leave my love alone.

Перевод Б. Пастернака

Измучась всем, я умереть хочу.

Тоска смотреть, как мается бедняк,

И как шутя живётся богачу,

И доверять, и попадать впросак,

И наблюдать, как наглость лезет в свет,

И честь девичья катится ко дну,

И знать, что ходу совершенствам нет,

И видеть мощь у немощи в плену,

И вспоминать, что мысли замкнут рот,

И разум сносит глупости хулу,

И прямодушье простотой слывёт,

И доброта прислуживает злу.

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

Перевод С. Маршака

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг!

Есть ещё масса известных переводов 66-го сонета Шекспира, классических и совсем новых. В этом особом случае рискну порекомендовать заинтересованным читателям запросить гугль - для меня, по крайней мере, знакомство с частью этих переводов было очень поучительным.

Ташкентские каникулы

В 1965-м году я попал в Новосибирск (дальше это описано в деталях). Но на каждые каникулы, начиная с 1965-го, я возвращался из Новосибирска домой, как и другие мои ташкентские сокурсники. Ташкентское землетрясение в апреле 1966-го года случилось как раз на весенние каникулы. Родители жили ещё на Сельмаше, и наш старый дом тряхнуло сильно. Было страшновато, но толчки были вертикальные, и в городе обошлось без больших разрушений и жертв. Потом знакомые рассказывали, что один пожилой преподаватель 110-й школы во время землетрясения выскочил на улицу в одном исподнем и со счётчиком Гейгера в руках. При этом счётчик трещал непрерывно, и преподаватель, якобы, предлагал всем встречным немедленно начать веселиться, поскольку идёт атомная война.

На другие каникулы мы с моим старым ташкентским другом и одноклассником, а теперь, как и я, сибиряком, Рауфом Каримовым как-то возвращались с Сельмаша к нему домой на Жуковскую. Там ходу с полчаса, и по дороге были места не то, чтобы прямо опасные, но пустынные. В одном таком месте, под железнодорожным мостом, нас остановил милиционер. Он был сильно пьян. Я не помню точно, какие у него были к нам претензии, но он очень решительно заявил, что поведёт нас в отделение, на выяснение обстоятельств. Видимо, ему очень надоело там, на его дежурстве под мостом, или где ещё там. Не хотелось связываться, мы пошли. Метров через двести, уже недалеко от ближайшего отделения, милиционера совсем развезло. Он, присев на землю, заплетающимся языком стал выяснять, где мы живём. Узнав, что я живу на Сельмаше, он обрадовался: - А, сосед! Я тебя, соседушка, бля, перестреляю! Он вытащил из кобуры пистолет, и попытался изобразить, как он это проделает. К счастью, в этот момент он отключился, улёгся на землю, и уснул. Пистолет лежал рядом. И здесь мы с Рауфом приняли по-настоящему смертельно опасное решение: вместо того, чтобы уйти немедленно куда подальше от этого спящего милиционера и от его пистолета, мы решили его оттащить, вместе с его пистолетом, в отделение, благо, оно было совсем близко. Мы это сделали. Я в следующей главе коротко описываю, в более общей ситуации, какими дураками и патриотами мы были в тот период. Но, как вы видите, прежде всего дураками, абсолютными идиотами.

Вы, конечно, понимаете, что произошло в отделении милиции. Нас с Рауфом немедленно посадили за решётку, и стали оформлять протокол, описывавший всё происшедшее как нападение на милиционера с попыткой отнять оружие. Всё это было всерьёз: зачем им было признаваться, что их дежурный милиционер напился до потери сознания, и при этом ещё потерял пистолет. И чем это грозило нам, тоже было примерно ясно, даже без изучения Уголовного Кодекса. К счастью, Рауфу разрешили позвонить отцу, который через десять минут уже был в нашем отделении милиции. И к счастью, у отца Рауфа были правильные связи. Он кому-то позвонил, поговорил по-узбекски, и дал трубку начальнику отделения. Через две минуты нас отпустили с извинениями. Вот так.

Вообще-то, это не был мой первый привод в милицию. В возрасте семи лет я принял участие, по предложению одного шестилетнего рецидивиста, в ограблении овощной лавки. Нас оттуда вытащил милиционер, отвёл в отделение, откуда нас, постращав, отпустили. Потом ещё пару раз чуть не попался после выбивания стёкол из рогатки - прямо как в фильме Чаплина Малыш. Я метко стрелял из рогатки, и умел изготовить себе качественное оружие. Но любимое развлечение ташкентской молодёжи - стрельба из рогатки по горляшкам - было для меня закрыто. Я как-то попытался перебить веточку под сидящей на ней птицей, попал в птицу, и она упала мёртвая к моим ногам. Я больше не пробовал - у рогатки слишком большой разброс в стрельбе. Я выше уже рассказывал, что когда у меня появилась малокалиберка, я вернулся к своей любимой игре с птичками - перебивал веточки под ними.

Но в целом, на каникулах в Ташкенте было весело. Один раз новосибирцы на каникулах и бывшие ташкентские соученики из 10-го класса А сто десятой школы решили отпраздновать встречу в ресторане. Нам порекомендовали один ресторан рядом с огромным кинотеатром Ватан (Родина), в котором только что прошёл съезд Компартии Узбекистана. Намекнули, что там ещё осталась снедь с барского стола и по протекции мы её получим. И правда, было очень вкусно. Но, главное, там ещё осталась водка со съезда! Вы когда-нибудь пробовали водку партийного разлива? Я на западе найти что-нибудь хоть близко похожее так и не смог. Водка пошла так хорошо, что все присутствующие мужики незаметно перепились, даже те, кто обычно воздерживался. Расплачиваться за всех пришлось одной нашей соученице, а мы потом ей возвращали, с извинениями и благодарностью.

Невинные увлечения детства

Как писал когда-то Веничка Ерофеев, следующую главу специально не заинтересованным лицам читать не рекомендуется - будет много технических выражений и деталей. Пропустите и начинайте прямо со строчки "И немедленно выпил". С другой стороны, для усвоения этой главы никаких предварительных знаний от читателя не требуется.

Как я сейчас понимаю, родители попытались меня пристроить к делу довольно рано. Когда мне было лет шесть, отец начал строить вместе со мной авиамодели всё возрастающей сложности. Ох, сколько же с этим было возни! У самых простеньких, "схематических" моделей, каркас крыльев делается из тонких бамбуковых прутьев, которые выгибаются над огнём, а потом этот каркас обтягивается очень тонкой, полупрозрачной, "папиросной" бумагой. А уж авиамодели посолиднее, "фюзеляжные", по-моему, в изготовлении не проще настоящего лёгкого самолёта. Запускали мы эти модели чаще всего на соседнем стадионе, иногда - прямо на улице рядом с домом, а иногда брали их с собой в машину в наши загородные вылазки.

Я с удовольствием присутствовал при отцовских трудах, готов был немножко помочь по его просьбе, но инициативы не проявлял. И при лётных испытаниях созерцательность моего характера обнаруживалась со всей очевидностью: больше всего я любил провожать взглядом улетающую птицу, а бежать потом за ней на место посадки, возвращать и готовить к новому старту было слишком суетно.

Много позже я, было, записался в авиамодельный кружок в ташкентском Дворце пионеров. Он располагался, кстати, в бывшем дворце наместника русской короны с Туркестане, великого князя Константина. Но в кружке меня сразу пристроили зачищать наждачной бумагой старые части моделей, и охоты терпеливо пробиваться наверх у меня не было. Переписался там же, во Дворце пионеров, в кружок рисования. Вообще-то, рисовать я любил, и там, я заметил, были красивые девочки, в отличие от авиамодельного кружка. Кроме того, они часто ездили на этюды, это мне, по началу, понравилось. Но все красивые девочки, как оказалось, были уже разобраны, а меня они снова определили в подмастерья, так что и оттуда я ушёл.

Я вполне понял своё призвание много позже. Его трудно выразить лучше, чем это сделал когда-то Козьма Прутков: "Бросая в воду камешки, наблюдай круги, ими производимые, иначе занятие это будет ничем, как праздною забавою." Другими словами, я врождённый прикладной математик, по крайней мере, в соответствии с определением, данным недавно одним моим знакомым: "Прикладной математик бросает в воду камешки и наблюдает круги, ими производимые". Понятно, что шутка достаточно жестокая, а мои коллеги легко оценят, насколько убийственно она точна - но из песни слова не выкинешь: лучше своё миросозерцание я описать не могу.

Немудрено, что я раз за разом разочаровывал родителей. Они подарили мне набор "Юный химик", и я довольно быстро научился изготовлять из имевшихся там химикалиев что-то вроде пороха, набивал им пустые гильзы, превращая их в фейерверочные ракеты, и с большим или меньшим успехом их запускал. Но вдруг в сети магазинов "Культтовары" (о которой я ещё пишу дальше) появились в продаже специальные пороховые гильзы, прямо предназначенные для изготовления и запуска маленьких ракет. Я немедленно забросил мой набор "Юный химик", и перешёл на покупные двигатели. Я решил построить двухступенчатую ракету. В проекте участвовал и Рауф Каримов. Было несколько неудачных попыток, но в ракетостроении и по сей день без этого не обходится. В итоге нам удалось эту ракету соорудить, со специальным парашютом для спуска на землю второй ступени. Её запуск я хорошо помню - это было здорово! После взлёта первая ступень подняла ракету метров на двести пятьдесят - здесь она должна была отделиться.

Но перед этим специальный запал должен был задействовать пороховую гильзу второй ступени. Это были драматические несколько секунд: отделение затягивалось - видимо, запал прогорал дольше, чем обычно. Мы затаили дыхание. Но вот - первая ступень отделились, и заработала вторая. Ракета продолжала подниматься, почти не изменив курса. За ней уже было трудно следить - высота была метров шестьсот! Я не сразу заметил, когда над ней раскрылся парашют. Мы потом не смогли найти нашу ракету - ветром унесло.

Но и здесь мой прогресс после удачного запуска остановился. Я где-то прочёл, как за одну минуту свернуть совсем простенькую крошечную ракету из целлулоидной фотоплёнки и алюминиевой фольги, и с тех пор пару лет ничего другого не делал, как закручивал эти сигарки, поджигал их - они с шумом и свистом взлетали - и наблюдал дымовой эффект, ими производимый. Кажется, родителей порядком злило постоянство этого моего странного увлечения, но виду они не подавали.

Стрелковая секция

Ещё, в возрасте лет 14, я записался в стрелковую секцию. Руководителем и тренером был наш сосед по Сельмашскому городку, высокий пожилой мужик - я даже помню его фамилию: Похил. Стрелял я хорошо, и поначалу мои спортивные успехи быстро росли. В тире, где мы тренировались, были разные винтовки, но скоро меня допустили к очень специальной и дорогой немецкой спортивной малокалиберной винтовке. Среди прочих приспособлений, у неё был дополнительный предохранитель. Если винтовка снималась и с основного, и с дополнительного предохранителей, для выстрела было достаточно легчайшего прикосновения к спусковому крючку. Это очень важно для того, чтобы в момент нажатия на спусковой крючок не сбить наводку. Поэтому процедура подготовки и выстрелу была долгой: сначала - спуск с основного предохранителя, предварительное прицеливание, потом стабилизация дыхания, потом спуск с дополнительного предохранителя, окончательное прицеливание, снова стабилизация дыхания, и, наконец, выстрел. Простите меня, специалисты, если я что-то напутал - давно дело было!

Я довольно успешно участвовал в соревнованиях, даже сделал третий разряд, и, видимо, наш тренер связывал со мной какие-то свои спортивные планы.

Мой напарник, года на два старше меня, перед очередными соревнованиями рассказал мне, что есть народное поверье: перед соревнованиями по стрельбе обязательно нужно трахнуться - тогда пули пойдут точнее. Он лично всегда это делает. Как я хотел последовать его совету!

Но на следующих соревнованиях в финале я выступил неудачно. И вот наш тренер подменил мою мишень, и в результате я всё-таки занял какое-то там требуемое место. Он мне даже намекнул, что произошло - да я и сам знал - на стрелковых позициях были подзорные трубы, и после каждого выстрела мы видели свой результат. Мой главный соперник тоже понял, что случилось - и начался скандал. Я молчал, но все равно, победил наш тренер, то есть, я. Было очень противно, и через пару недель я ушёл из стрелковой секции. Тем более, что начался сезон математических олимпиад. Там тоже, конечно, могли подменить мишень, но я лично, за всю мою олимпиадную карьеру, с этим не сталкивался.

На военной подготовке в новосибирском университете мы иногда стреляли, хотя и не очень много. Моё спортивное прошлое мне там очень помогло - я сразу попал в отличники боевой и политической подготовки. В израильской армии, на курсе молодого бойца, и на сборах, стреляли много, но почти всегда после тяжёлого марш-броска. Это было мало похоже на то, к чему я когда-то привык в стрелковой секции. Но всё равно, стрелял я неплохо.

Всё выше, и выше и выше

Я уже писал, что родители научили меня двум не совсем стандартным способам смотреть на мир сверху вниз. Есть много других популярных способов делать это, но мне моих пока вполне хватает. Я благодарен отцу за авиамодели, хотя они меня и не увлекли, за его лётное прошлое и за его авиаторские байки (наверное, как и полагается, немножко хвастливые). И в прямом смысле отцовские авиационные истории сопровождают меня много лет, поскольку я много лет пытаюсь брать уроки пилотажа на самолётах, на вертолётах, и на планерах. В легкой авиации мало что изменилось за последние семьдесят лет, и многие отцовские воспоминания применимы буквально. А один его рассказ очень жестоко переплёлся с действительностью. В свой первый полёт "соло", то есть, без инструктора, в бобруйском аэроклубе, отец сделал "мёртвую петлю". По его словам, он хорошо подготовился по учебнику, и всё прошло гладко. Получил выговор за самоволку, но и его решительность была кем надо оценена.

Тот же трюк попробовал проделать ученик беер-шевской лётной школы осенью 1988 года. В свой первый полёт "соло" на самолёте "Chesna 172" он полез в "мёртвую петлю", сорвался в штопор и разбился насмерть. Парень был студент-китаец. "Chesna 172" - это довольно тяжелый четырёхместный самолёт, и, в отличие от УТ-2, он переворачиваться через голову вообще не умеет. Этого удара беер-шевская лётная школа, как и тот несчастный ученик, тоже не пережила. Её тянул один энтузиаст, едва сводя концы с концами, была пара учеников и один самолёт, и после катастрофы школа закрылась.

Я сделал свой первый полет соло в Принстоне, на самолёте Chesna 152 (двуместном), в 1989-м году, и мёртвую петлю при этом делать не полез. Там же я взял несколько уроков на вертолёте Robinson R-22. Я с первого полёта на Robinsonе сразу понял, что при моём созерцательном складе характера (в котором я уже признавался выше) нужно учиться летать только на вертолёте! На самолёте не притормозишь, не остановишься, где хочешь, чтобы полюбоваться прекрасным видом, а на вертолёте - пожалуйста. При этом как раз вертолёты Robinson остеклены так, что видишь всё, даже под ногами. Но вертолётом, зато и управлять труднее, и я так и не добрался пока до соло. В Беер-Шеве я ещё много летал на планере. Есть и здесь свои преимущества - полная тишина, паришь себе рядом с птицами. Ищешь термику, то есть, восходящий воздушный поток, просто подмечая, где кружатся птицы, потом подстраиваешься к ним, и кружишься, поднимаясь вместе с орлами. Иногда случалось кружить прямо над городом. На мой вкус Беер-Шева очень красивый и зелёный город. Но с высоты - пустыня пустыней. Клочки зелени среди моря песка. Впрочем, я давно не проверял. Надо бы ещё как-нибудь полетать над Беер-Шевой. Но в Беер-Шевском планерном клубе требовалось ещё чинить планера, драить их и красить. Я этого, при моём созерцательном складе характера, даже с авиамоделями не переносил. Так что, с тех пор коплю деньги на свободный полёт на вертолёте Robinson! Таких в Израиле много. А есть ещё дельтапланы и суперлёгкие самолёты.

Ещё история, на мой вкус, довольно необычная, связанная с принстонской лётной школой: я там участвовал в демонстрации протеста. Протестовали против страховых компаний и юристов, убивающих американскую general aviation, то есть, великую американскую культуру личных, домашних самолётов. В начале 50-х годов 15 процентов американцев имели свой личный самолёт. В 1989 эта цифра упала до 5 процентов. Главная причина была такая: после каждой аварии юристы высуживали у производителей всё большие компенсации. Соответственно, стали расти суммы страховки и страховые премии, которые постепенно стали для многих домашних авиаторов непосильными. Демонстрацию протеста организовала хозяйка лётной школы, бывшая израильтянка. Было не меньше ста человек, и мы прошли от принстонского аэродрома до города, километров пять. По дороге пили пиво, было весело.

Я в Америке ещё в одной демонстрации протеста участвовал, кажется, в 2007 году. Вышел как-то вечером из своей гостиницы в Сан-Франциско - смотрю, народ на улице демонстрирует. Было много красивых девушек, и я присоединился. Оказалось, демонстрируют нелегальные эмигранты, латинос. Против чего точно, так и не понял (в целом, конечно, всё было понятно). Было ещё больше пива и ещё веселее, чем в Принстоне, так что я протестовал с ними часа полтора.

Юный радиолюбитель

Кажется, году в 1959 в специальном выпуске журнала "Юный Техник" появилось детальное описание того, как можно своими силами построить транзисторный радиоприёмник. Родители мне этот журнал немедленно подкинули, вместе с паяльником, оловом, канифолью и прочим исходным оборудованием. Я поначалу увлёкся, и видя это, отец с матерью уступили мне крошечный чуланчик в нашей квартире, который по очереди служил им кабинетом. Вынесли оттуда в спальню чертёжную доску, а письменный стол оставили мне. Я только сейчас начинаю понимать размер этой жертвы.

Как я уже писал, и здесь родителей ждало разочарование. Я сделал первый приёмник, более или менее точно по описанию в журнале. Должен признаться, когда из клубка проводов, чёрненьких грибков-транзисторов и разноцветных ожерелий конденсаторов и сопротивлений вдруг раздался какой-то хриплый, но всё-таки, различимый человеческий голос, я был потрясён.

Но дальше, в глубины радиодела, я всё-таки не полез. Вместо этого я бесконечно переделывал всё тот же мой первый транзисторный приёмник, не меняя его электрическую схему ни на крупицу. Видимо, для того, чтобы хоть как-то оправдать в своих глазах эту странную деятельность, я задался целью свой приёмник миниатюризировать. Я раз за разом перепаивал всё те же детали, и к концу периода радиолюбительства всё тот же мой первый транзисторный приёмник помещался уже в совсем крошечную коробочку из под таблеток, хотя производимые им хриплые звуки было уже очень трудно разобрать. Этот свой первый и последний приёмник я делал и переделывал несколько лет, почти так же основательно, как отец чинил свою машину. Кажется, и примерно по тем же причинам: в глубине души меня не тянуло в радиолюбительство. Родители, несомненно, понимали заведомую бесплодность моей деятельности, но и здесь терпели.

Ташкентская радиотолкучка

Зато по ходу дела мне пришлось столкнуться с очень своеобразным и, видимо, неповторимым явлением - ташкентской толкучкой радиодеталей. В журнале "Юный Техник" было точно написано, какие детали нужно купить, чтобы построить приёмник. Поразительно: в радиоотделе, который был в каждом магазине "Культтовары", требуемые детали, в основном, имелись! Более того, продавцы точно знали, чего я от них хочу. Очевидно было, что им известно ещё многое, какие-то неведомые радиотайны, которых я пока не постиг. Например, в описанной в журнале схеме радиоприёмника требовалось три транзистора типа П-13, и один типа П-401 (высокочастотный). Вы не должны знать, что это такое - я и по сей день точно не знаю. Маленькие чёрные марсианские грибки на трёх тонких ножках. Но помилуй Бог, почему их продавали на каждом углу? И откуда продавцы точно знали, что с ними делать? Какое у них было применение в домашнем хозяйстве? Сколько же было в Ташкенте радиолюбителей? Я уверен сейчас, что всё это была продуманная политика, проводившаяся сверху. И ракетные пороховые гильзы, и радиодетали в каждом магазине "Культтовары", и кружки - всё это было совсем не так глупо! Я уверен, многие мои сверстники стали в результате хорошими инженерами. Но не я!!!

Кое-каких нужных деталей в ближайшем к дому магазине "Культтовары" около трамвайной остановки у Ташкентского Медицинского Института (ТашМИ) не было. Продавец посоветовал мне съездить в магазин на Луначарское шоссе, а ещё лучше, поехать в воскресенье на радиотолкучку на Чукурсае. Я про радиотолкучку слышал первый раз, но продавец об этом явно догадался: он объяснил мне, как туда добираются. В магазин на Луначарское шоссе я съездил, там выбор действительно был намного богаче, чем у ТашМИ. И потом ещё ездил туда много раз. Но и про радиотолкучку не забыл.

Как-то в воскресенье утром я встал в несусветную рань - часов в шесть, собрался и вышел в поход. Загодя я взял у родителей десять рублей на первое знакомство с толкучкой. Сейчас я вспоминаю некоторые сомнения в их лицах; кажется, мать уговаривала отца со мной на первый раз поехать, но тот отговорился воспитательными соображениями. Ехать надо было на трёх автобусах. Первый довозил от Сельмаша до центра, второй шёл от центра на Бешагач (пять деревьев по-русски). На Бешагаче дело началось всерьёз: огромная толпа ждала на импровизированной остановке. Куда-нибудь уехать казалось совершенно нереальным. Но довольно часто подъезжали небольшие автобусы, несомненно, получастные, как я это сейчас понимаю, в них забивался неправдоподобно значительный клок ожидающей толпы, автобус удалялся, и роевая жизнь продолжалась.

Минут через сорок я тоже втиснулся в автобус. Не буду описывать ташкентскую автобусную давку, может быть, где-нибудь в другом месте. Специфика была только в том, что здесь теснились почти исключительно одни мужики. За полчаса мы доехали, и очередная порция трутней вывалилась из автобуса в большой улей. То есть, когда я вывинтился из дверей автобуса, давка вокруг почти не уменьшилась. Толпа пёрла в каком-то ей известном, и, очевидно, правильном, направлении. Минут через десять давление этого слепого потока начало ослабевать: его клочья отваливались один за другим и поглощались попутными ульями. Роевая жизнь торжествовала.

Позже я немного разобрался в устройстве Великой Ташкентской Толкучки. Конечно, главные её части никакого отношения к радиоделу не имели. Там продавалось и покупалось всё, что вы можете или не можете себе вообразить. Советская неофициальная экономика откровенно буйствовала на Чукурсае. При этом милиции, по крайней мере, в форме, было довольно мало. Магазинов или лавок там не было. Большинство продавцов раскладывали прямо в пыли свою подстилку, а уж на неё вываливали такое, что прямо дух захватывало. Но это я снова про радиочудеса, а почти вся огромная площадь рынка на Чукурсае была занята одеждой и домашней утварью. Была ещё большая автотолкучка, где продавались и покупались подержанные машины и запчасти, и толкучка стройматериалов. Было, конечно, ещё много всякого другого, но чего не знаю, того не знаю. Блеяли там ещё какие-то бараны - видимо, и их продавали: не всех же их резали на месте на плов и шашлык! Но главный козий рынок был в другом месте. Однако, я во все эти заманчивые части Великой Ташкентской Толкучки почти не заглядывал, так что и рассказать мне про них нечего.

Радиотолкучка помещалась почти в самом конце, если считать от автобуса. По масштабам всего описанного была она сравнительно невелика - этакая пыльная площадь метров двести на двести. Но там были разложены многие сотни подстилок, и покупатели толпились там так же тесно, как у автодеталей.

Чего там, на этой радиотолкучке, только не было! В Ташкенте был "Ламповый завод", в самом центре города, который изготовлял и транзисторы, и другие электронные детали. Разумеется, с Лампового завода все эти детали крали, и они оказывались на радиотолкучке. Но кто их там покупал в таких количествах?

Там были самодельные приёмники всех видов. Самодельные мини-динамики (громкоговорители) - по магической схеме, описанной в "Юном Технике" - их производили довольно сложной и деликатной переделкой капсюля ПШ-331. Опять-таки, ни вы ни я не должны знать, что это такое. Но, вероятно, это был единственно возможный в Советском Союзе способ произвести миниатюрный громкоговоритель. И на ташкентской радиотолкучке таких самодельных громкоговорителей продавались сотни.

Там были чешские конденсаторы "Тесла", переменные конденсаторы КПК-3 и КПК-5, ферритовые стержни, все мыслимые типы транзисторов (не обращайте внимания на названия). Назначение большинства вот этих специфических деталей мне было как раз хорошо известно. Все эти желанные предметы - яркие и красивые как ёлочные игрушки, зелёные, красные, лиловые, оранжевые - просто сияли в моих глазах, затмевали фантазию. Я был заворожён, и с тех пор в течение пары лет ездил на толкучку почти каждое воскресение, просто любуясь этими магическими предметами. Я вожделел, я желал их, как, вероятно, африканские дикари когда-то неистово желали бусы и ожерелья колонизаторов-европейцев.

Да кто же, к чёрту, кроме меня покупал всё это? Сколько, к чёрту, было в Ташкенте радиолюбителей? Ощущение крайней абсурдности всей этой ситуации на ташкентской радиотолкучке остаётся у меня и сегодня. Наверняка, есть люди, которые легко объяснят мне, что всё это значило. Откликнитесь, успокойте!

В Ташкенте был очень крупный и серьёзный авиазавод, так что на радиотолкучке продавали и новенькие части самолётов. Один мужичок, на вид явный алкаш, продавал, среди прочих авиа-деталей, гироскоп со спутника. Вы догадываетесь, с каким энтузиазмом я тогда следил за освоением космоса (да и сегодня новостей оттуда стараюсь мимо ушей не пропускать). И вот, как в насмешку, некий чудный небесный прибор лежал у моих ног на грязной тряпке. Я долго его крутил в руках, молча осматривая с разных сторон: прибор как прибор, мой падший ангел. Наконец мужичок-продавец не выдержал: да ты не сомневайся, он новенький, работает как часы. У меня и все документы есть. Когда я в ответ замялся, он помог: - "Да ты скажи, что тебе нужно. Я на следующей неделе принесу". Другой продавец появился попозже. Я как раз стоял рядом, когда он разложил очень затасканную подстилку и вывалил на неё из мешка, тоже видавшего виды, кучу сверкающих приборов явно неотечественного происхождения. На вид приборы были новенькие, надписи были на каком-то иностранном языке. Мужик, заметив мой интерес, попытался мне спихнуть одну из этих железяк, уверяя, что это блок связи с новейшего американского самолёта. Я был склонен ему поверить (и сейчас верю!), но запрашиваемая трёшка была явным преувеличением.

Да кому же, кроме, может быть, ЦРУ, всё это было нужно? Даже если предположить, что десять процентов болтавшихся на этой толкучке радиолюбителей и бездельников вроде меня, были американские шпионы, это никак не могло прокормить сотни продавцов. Странная какая-то экономика - на поллитра они за воскресенье, может, и зарабатывали, но не больше! Так и остались мои вопросы без ответов.

Но вот, и моим радиоувлечениям постепенно пришёл конец. Я не мог сжать мой транзисторный приёмник в коробочку ещё меньшего размера, чем уже была. И ташкентская радиотолкучка уже не так восхищала меня, как прежде. Пришло время математического кружка и олимпиад. Кружок был раз в неделю, в старом здании университета, у центрального сквера. Это было красивое здание - я недавно там рядом с ним был, оно осталось почти нетронутым. На кружке было захватывающе интересно. Среди прочего мне порекомендовали там книгу избранных трудов Эйлера. Я что-то в ней понимал! Вот какие книги нужно читать в математической юности, как и в зрелые годы. А я сдуру читал в университете Бурбаки (Краткие объяснения позже).

И немедленно выпил.

Академгородок: ФМШ и университет

Я провёл в новосибирском Академгородке около десяти лет. С тех пор я всегда очень хотел снова побывать в Академгородке, но до начала 90-х считал, что шансов нет. Потом много раз откладывал уже намечавшуюся поездку - просто побаивался. Там осталось много близких знакомых, я дорожил добрыми отношениями с ними, несмотря на все перипетии начала 70-х, частично описанные ниже. Последнее, чего бы я хотел - это прикатить туда заморским гастролёром, покрасоваться и гордо укатить назад. Но в конце концов подбил меня Володя Голубятников приехать летом 2003 года на какую-то сравнительно близкую мне по теме математическую конференцию.

И вот все сборы позади. Самолёт ТУ-204 компании Сибирь набирает высоту над Средиземным морем. Впереди Турция, Чёрное море, Казахстан, и, наконец, после двадцатипятилетнего перерыва, Новосибирск. Я бы по дороге, конечно, постарался держался подальше от Крыма - над ним в 2001 году сбили противовоздушной ракетой самолёт компании Сибирь, летевший тем же рейсом, что и мы, из Тель-Авива в Новосибирск. Среди погибших пассажиров тогда были и мои знакомые. Но пилотам, конечно, лучше знать, как им лететь, я им напоминать на буду.

Надписи в салоне и на спинке кресла были по-русски и по-английски. Стюардессы были симпатичные, и все до одной говорили по-русски. И самолет был красивый и добротный на вид. Немного похож на Боинг 757, ну так что? Вон израильтяне тоже содрали свой истребитель Кфир с французского Миража. Правда, карабкался ТУ-204 вверх очень медленно, по сравнению со своими западными собратьями. Да ладно, всё равно, серебристый лайнер Ту набирает высоту... Откуда это?

Я начинал таять. Не то, чтобы в Израиле кого-то можно было удивить русским языком. Меня даже в начала девяностых годов слегка мучил комплекс национального большинства: на многих математических лекциях и лектор и слушатели были исключительно русские. Естественно, лекция в таких случаях шла по-русски, но, если при этом какой-нибудь затравленный абориген, опоздавший на пару минут, заглядывал в дверь, он не обиженно даже, а как-то смиренно, ретировался. Я, будучи врождённым пролетарским интернационалистом, на своём семинаре настаивал на английском, как на официальном языке преподавания в Вайцмановском Институте, и в результате семинар быстро пришлось закрыть. В нашей факультетской чайной комнате эта проблема всё еще была актуальна и позже, хотя среди студентов 2006 года (когда писались эти строки) отличить выходцев из русских семей от других студентов было уже чрезвычайно трудно.

В самолёте ТУ-204 дело было не просто в русском языке, а в его самоочевидности и конституционной законности. За почти тридцать лет на Западе я так и не смог объяснить себе, чего они все тут мучаются и натужно изъясняются по-английски. Особенно меня в каждой зарубежной поездке поражает, что по-английски (по-французски, по-немецки...) лопочут крошечные дети. Ну, взрослые ещё выучить могли, а эти-то как?

Я себя даже ловил на том, что право писать по-английски я внутренне признаю, кажется, только за В. Шекспиром, и, может быть, немного ещё за лордом Байроном. Ну ладно, позволим ещё и Р. Бёрнсу, так и быть! А остальные-то чего? Не выламывались бы, и писали бы, как люди, по-русски!

У меня из-за этих принципиальных языковых разногласий с западной цивилизацией оказалась явно преувеличенная проблема с английским произношением: не могу себя заставить кривляться и русский н, как n французский, произносить пытаться в нос.

При этом законность употребления в Израиле иврита почему-то у меня сомнений не вызывает. Я его учил, в основном, методом погружения. Мне почти сразу по приезде порекомендовали этот метод, то есть, подружиться с девушкой - носительницей языка. Но я, по понятным причинам, выбрал другой вариант метода погружения: учить язык в армии. Там в тебя так погружаются, что не только заговоришь, ещё и арии запоёшь на иврите. И с тех пор сам по себе факт, что в Израиле всё ещё в основном говорят на иврите, не провоцирует во мне лингвистического бунта. Так что мой неистребимый русский акцент - просто свидетельство недостаточной усидчивости.

После пяти минут полёта, полистав месячный журнал компании Сибирь, я растаял совершенно. А ведь целую неделю перед отъездом я каждое утро перед зеркалом три раза бил себя по морде и напоминал себе: не обольстись, сукин сын, и языком родным, его призывом млечным! Тебе, подлецу, безразлично, на каком не понимаемым быть встречным! А вот не помогло.

В этих приятных размышлениях об ожидающей меня неделе языковой терапии, и вообще, о русском языке и его роли в мировой культуре, я как-то незаметно пролетел большую часть пути, так же незаметно переехал с патетики на русский фольклор, и снова вспомнилось: серебристый лайнер Ту покоряет высоту... Откуда же это, ядрёна вошь? И тут, неизвестно к чему, всплыла-таки старая, чуть не с новосибирских ещё времён, частушка: Серебристый лайнер ТУ Развалился на лету. Эта фирма ещё ту Выпускает х..ету. Но я с возмущением отмёл инсинуации неизвестного народного автора! Нельзя же каждую частушку принимать всерьёз! Почитав ещё немного журнал авиакомпании Сибирь, я вернулся в прежнее возвышенное состояние духа.

Таможенники и пограничники в аэропорту Домодедово все были молодые, вежливые и красивые, и юноши, и девушки, и форма им очень шла к лицу. Красивей полицейских я видел, пожалуй, только в Западной Германии.

Так, растаявши, я и провёл всю неделю в Академгородке. Жил в гостинице Золотая долина, рядом с университетом, кормился иногда в гостиничном ресторане - их котлета по-киевски совсем не изменилась за тридцать лет. Около университета встречались сплошь красивые девушки, да ещё все в мини-юбках. Я сначала не мог понять - почему эти студентки красивые все, без исключения? Даже моё общее приподнятое настроение не могло объяснить такой обман зрения. Потом понял: был конец июля, экзамены уже кончились, и большинство студентов уже разъехалось. Остались только двоечницы - пересдавать экзамены.

Я был счастлив встретить кое-кого из моих старых знакомых. В разговорах с некоторыми другими была некая напряжённость, но, всё равно, приятно было увидеться. Я понимал, сколько проблем было тогда в России, и знал, что многим из знакомых приходится крепко крутиться, чтобы продержаться. Но я решил на неделю забыть обо всём этом, не расспрашивать знакомых о подробностях их житья-бытья, н не рваться рассказывать о своих. Кажется, это было правильно. У меня в Академгородке и без того было достаточно, что делать, и о чём поговорить.

Конференция была интересная, и кормили хорошо. Была пара вечеринок и заключительный банкет, и везде было хорошее вино, местное и заграничное, а водки на виду не было. Я даже в конце пожаловался одному из организаторов, близкому знакомому: я, дескать, человек, измученный вашими первоклассными сухими винами. Нет ли чего покрепче? Нашли. На конференции в честь 90-летия Решетняка осенью 2019-го года я убедился, что этот перегиб с сухими винами исправлен.

При отлёте на паспортном контроле (только для вылетавших в Тель-Авив) выстроилась очередь. Когда я подал свой израильский паспорт, девушка - пограничница вышла из будки и сказала, что должна позвать начальницу, так как сама она проверяет только русские паспорта. Эта девушка - пограничница была симпатичная, ядрёная, и форма ей шла, хотя была чуть маловата. Через пару минут она привела начальницу. Та была ещё симпатичней, ещё ядрёней, и ещё заманчивей выпирала из своей униформы. Взглянув на мой паспорт, начальница произнесла буквально следующее: - Мужчина, пройдёмте со мной вон в ту кабинку - я вас там быстренько отработаю. Вы понимаете, что я полетел за ней, как на крыльях. Но увы, девушка зашла в свою кабинку, а я оказался снаружи, перед окошечком. Но отработала она меня действительно за одну минуту.

Пора возвращаться в Академгородок 1965-го года.

Новосибирская Физматшкола

Я попал в Новосибирск (точнее, в Академгородок) летом 1965-го года, вместе с группой ташкентских школьников - победителей Заочной Физико- Математической Олимпиады. Все мы были из одной школы - 110-й ташкентской школы с физико-математическим уклоном, и почти все - из одного класса - 10-го А. Ехали на поезде три дня, в сопровождении нашей учительницы математики Тамары Владимировны Решетниковой. Со всей Сибири и Средней Азии такие группы съехались в Академгородок в летнюю Сибирскую Математическую школу. А главным событием этой школы был третий заключительный тур Всесибирской Математической Олимпиады. Всё это было из области чудес: эпоха советских физико-математических олимпиад в начале 60-х годов - это уникальное явление во всём мире. К сожалению, и в России эта эпоха миновала довольно быстро. Об олимпиадах очень много написано, и я не буду повторяться. Приведу лишь один забавный эпизод, относящийся к нашей ташкентской олимпиадной группе. 1-го Мая 1965 года наши имена прогремели с трибуны на первомайской демонстрации на площади Ленина в Ташкенте. Если вы помните, в те времена, на первомайских и октябрьских демонстрациях трудящихся, с правительственной трибуны (с броневичка, то-есть) провозглашались (в Ташкенте по-узбекски и по-русски) разные патриотические лозунги. Скажем, Слава героическим советским женщинам, Яшасин совет хотин кизлари!, или Да здравствуют доблестные хлопкоробы Узбекистана!, и так далее. И вот, было такое сумасшедшее время, что с правительственной трибуны, с броневичка, решили помянуть и победителей промежуточного тура Всесоюзной физико-математической Олимпиады. Самое скандальное, среди названных имён не было ни одного узбекского! То-есть, одно, моего друга Рауфа Каримова, вроде было, но при проверке оказалось наполовину татарским, а в Узбекистане такая, на вид, незначительная подмена не проходит. Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана товарищ Рашидов, находившийся на трибуне, с неодобрением это отметил, и досадная ошибка почти немедленно была исправлена: в отчёте о первомайской демонстрации, опубликованном газетой Правда Востока на следующее утро, в качестве победителей были названы несколько неизвестных мне людей с правильными узбекскими фамилиями. Помните, что сказал Сталин, когда ему не понравилось какое-то выступление Крупской: Передайте этой дуре, что, если она ещё будет рот раскрывать, мы другую вдову товарищу Ленину назначим!. Но в Академгородок в летнюю школу послали, всё-таки, нас, а не газетных победителей. Сталинские времена безвозвратно прошли!

Возвращаюсь туда, в летнюю школу в Академгородок. Для меня это было счастливое время - я стал победителем третьего тура Олимпиады, а в летней школе прославился ещё и тем, что без раздумий, сходу, определял сходимость довольно сложных рядов (что бы это ни значило). Инструктор нашей группы в летней школе как-то нажал на меня, требуя рассказать, как я это делаю, и я сознался, что седалищем чувствую. Это мне ещё прибавило славы. К сожалению, позже, когда я лучше выучил известные признаки сходимости рядов, эта замечательная способность у меня начисто исчезла.

Всесибирская Математическая Олимпиада 1965 года была последней математической олимпиадой, в которой я участвовал. Мог бы ещё попробовать силы в международной, но я сознательно вышел из игры в самом начале - победил на Всесибирской, и хватит! Я и с игрой в шахматы завязал в возрасте шести лет - уж очень не любил проигрывать.

Много чего хотелось бы мне рассказать об Академгородке, о моей учёбе в Новосибирской Физико-Математической Школе (ФМШ), а затем в Новосибирском Государственном Университете (НГУ). Я дорожу этими воспоминаниями, но чувствую, что, по крайней мере, в моей передаче, большая часть из них общего интереса не представляет. Кроме того, и об Академгородке, и о ФМШ и НГУ много писалось. Поэтому буду и дальше придерживаться ранее уже провозглашённого правила: писать только о вещах, которые мне лично кажутся хоть в какой-то мере незаурядными.

Победителям и призёрам Всесибирской Математической Олимпиады предоставлялась возможность продолжить учиться в Новосибирской Физико-Математической Школе - интернате. Конечно, можно было в ФМШ не идти, вернуться домой, и закончить школу там. В 1965 году этот выбор был усложнён общеполитическими обстоятельствами: именно в этом году в целом по стране школа-десятилетка была заменена одиннадцатилеткой! Я как раз закончил к лету 1965 года десятый класс ташкентской 110-й Физико-Математической Школы, а Новосибирская ФМШ принципиально оставалась десятилеткой. И я должен был выбрать: оставаться ли на второй год в десятом классе Новосибирской ФМШ, или гордо идти в одиннадцатый класс Ташкентской ФМШ. Я ведь никогда не был второгодником! Наоборот, пару лет назад даже через класс перескочил (о чём коротко писал ранее). Что делать? Боря Зильбер решил остаться в Ташкенте (он через год всё равно приехал и поступил в НГУ), а я, Женя Витяев, Мирон Иоффе и Рауф Каримов выбрали Новосибирск.

Новосибирская Физико-Математическая Школа располагалась в помещении бывшего военного училища, в довольно отдалённом от центра академгородском микрорайоне Щ. Своё название микрорайон получил за то, что дома там были щитовые (не помню, что это в точности значило), и жили там, в основном, строители Академгородка. Общежитие учеников ФМШ находилось рядом с учебным корпусом, в обычном жилом доме. В обычных трёхкомнатных квартирах жили по 10 человек. Ещё была там остановка 36-го автобуса, идущего в центр, и рядом с остановкой общественная столовая, любовно прозванная народом Бухенвальд. Учеников ФМШ кормили (по-моему, вкусно, но не ручаюсь, молодой был) внутри учебного корпуса, в столовке, доставшейся по наследству от военного училища.

В одном из подсобных помещений, напротив главного корпуса, был книжный магазин Гренада. В 1965-м году вариантов не было: книжный магазин при какой никакой физматшколе мог называться только или Гренада, или Бригантина, и никак иначе. Управляла магазином очень энергичная на вид дама, всем известная как гренадёрша. Сколь-нибудь интересных книг я там на полках не видал, да и вообще, официально открыт магазин Гренада бывал редко. Но, очевидно, там шла очень оживлённая неформальная деятельность. Я скоро узнал, что по ночам старожилы ФМШ (то есть те, кто уже проучился там в девятом классе, и продолжает в десятом) там читают запрещённую литературу. Но нас, новичков, они не приглашали, а я, в силу врождённой скромности, сам не напрашивался. Так и не пришлось мне почитать запрещённую литературу в Гренаде.

Но клубнички в ФМШ хватало и без магазина Гренада. Литературу там преподавали два бывших московских диссидента, Гольденберг и Перцовский, еедва унёсшие ноги из Москвы, и временно забытые органами. Когда через год мы писали сочинение для выпускного экзамена (которое проверялось не у нас в школе, а в районо), Гольденберг и Перцовский каждый обходили свои классы, и просили нас по возможности не сравнивать в наших сочинениях Сталина с Гитлером. Гольденберг был очень худощав, а Перцовский очень полон, и их совместные выступления, даже в менее драматических ситуациях, чем вышеописанная, иногда выглядели довольно забавно.

По вечерам, раза два в неделю, Гольденберг или Перцовский, по очереди, устраивали чтения вслух, с обсуждениями, незапрещённой литературы. Было захватывающе интересно. Помню, читали Трудно быть богом Стругацких, и, кажется, Достоевского. Наши преподаватели оба безумно любили русскую литературу, и передали эту любовь и нам. А это было очень непросто - мы ведь в наших прежних школах получили от литературы надёжную прививку, казалось бы, на всю жизнь! Нам в школе годами вводили эту литературу в пропаренном, разбавленном и изгаженном виде, и после этого никакие Пушкины и Достоевские уже не страшны!

Перцовский, который вёл литературу у меня в классе, был ещё и подслеповат, и даже очки с толстыми стёклами ему плохо помогали. Помню, читал он нам наизусть большие куски из Онегина, закрывая глаза и забывая всё на свете:

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас!

Эта перспектива так умиляла Перцовского, что очки у него сползали набок, а в уголках губ появлялась пена. Перцовский крепко подсадил меня на Пушкина - я тоже выучил много наизусть, и это мне до сих пор скрашивает жизнь. Вы понимаете, насколько я благодарен Гольденбергу и Перцовскому за спасённую для меня литературу! Я слышал, что судьба их сложилась по-разному: Перцовский был прощён, и даже защитил диссертацию, а Гольденберга органы продолжили клевать.

И без Гольденберга и Перцовского, в новосибирской Физико-Математической Школе отбиться от супер-качественной литературы, всех времён и народов, не было никаких шансов. Мой одноклассник Юра Шишмарёв, при каждой возможности, читал нам наизусть чудные стихи, не признаваясь, что это, и откуда. Например:

Нет, у меня в душе стоят морозы,

Но я люблю и стужу и буран.

К тому ж ущербный месяц сквозь туман

Льет тусклый свет с угрюмым видом скряги.

Ни зги не видно, и при каждом шаге -

Перед тобой, негадан и неждан,

Ствол дерева, и камни, и коряги.

Я у блуждающего огонька

Спрошу, как лучше нам пройти к вершине.

Я полюбил и запомнил стихи, и только много позже узнал, что это из Фауста, в переводе Пастернака. А ещё немного позже, (и гораздо позже, чем следовало бы), вспоминая ФМШ, вдруг догадался и откуда ветер дул. В Физматшколе было несколько одиноких преподавательниц, немецкого, английского языков, и ещё чего-то. Они жили в том же общежитии ФМШ, что и мы, но в отдельных квартирах, и, как я теперь подозреваю, иногда брали под покровительство самых способных учеников. Юра Шишмарёв сильно продвинулся, таким образом, в немецком языке и литературе, а я, как обычно, допёр, что к чему, только когда это представляло уже чисто теоретический интерес. Вот так-то! Крепок задним умом!

Но шутки в сторону! Было в ФМШ кое-что и поинтересней литературы! Через пару недель после вселения в общагу получаю по секретной почте сообщение - в 15-й квартире, в пять вечера, принимает дама с хорошими рекомендациями. Я оказался в очереди восьмым. Дама принимала в спальне, а очередь стояла в салоне. Через минуту после того, как из спальни уходил очередной счастливец, дверь приоткрывалась, оттуда появлялась очаровательная дамская ручка, и томным, но в то же время и требовательным жестом звала следующего. Когда передо мной в очереди оставался всего один соискатель, я струсил, и позорно бежал. Потом я получал такие приглашения ещё пару раз, но, памятуя первый конфуз, больше в очередь не вставал. Звучит неправдоподобно, но, насколько я помню, денег с нас никто не требовал.

Общежитие ФМШ было обычным жилым домом. Рядом, образуя вместе с нами три стороны квадрата, стояли ещё два жилых дома. Открытая часть квадрата выходила в лес, довольно густой, и почти нехоженый. Там легко было заблудиться, что со мной и с другими иногда и случалось. Однажды, после довольно серьёзной пьянки, мы пошли гулять в лес, поблуждали там, и даже благополучно вернулись к общежитию, но К. немного запаздывал. Уже дома мы заметили, что К. всё ещё нет. Была зима, по лесу пройти можно было только по тропинкам, вытоптанным в глубоком снегу. Но тропинок было много, во всех направлениях, так что стоило побеспокоиться. Выглянув в окно, мы увидели К., бодро вышагивающего по замкнутой тропинке вокруг большого дерева, прямо под нашими окнами. Останавливаться он, по всей видимости, не собирался. Возвращённый домой, К. признался, что и сам уж начал удивляться: иду, иду, а лес всё густой, и тропинка никак не кончается!

Много чего видел я на дворе нашего общежития ФМШ: и семейные сцены, и драки, и отвратительные пьяные дебоши. К несчастью, случилась раз вещь и пострашнее. Мужик из соседнего дома повесился на низком суку одного из деревьев во дворе, просто повиснув на нём шеей. Как потом выяснилось, из-за того, что жена не дала ему денег на водку. Это многие во дворе видели, сначала не поняли, что он делает, а потом было уже поздно.

Случались у нас разборки и драки с аборигенами, чаще мелкие. В некоторых я участвовал. Одна такая разборка обещала стать серьёзной: местная молодёжь стала стягиваться на наш двор уже с раннего вечера, ну и мы приготовлялись. Примерно в семь вечера дружина ФМШ вышла во двор, готовая к бою. Было страшновато: по слухам, у части аборигенов могли быть ножи. Но до драки дело не дошло: неожиданно между нами стали уверенно протискиваться какие-то ребята, примерно нашего возраста, очень крепкие на вид, и все похоже одетые. Их было немного, пара десятков, но они без труда развели враждующие партии по своим углам, а потом даже загнали нашу дружину ФМШ назад в общежитие. Что они сделали с аборигенами, я уже не видел, но было очевидно, что назревавшая классовая стычка была быстро, и без лишнего шума, ликвидирована. Потом мне объяснили, что работали с нами курсанты одной из новосибирских школ КГБ, расположенной в нескольких километрах от места действия.

Что и говорить, на меня (и на моих соучеников) это произвело очень сильное впечатление! Наглядный урок расстановки классовых сил! Будущая научная элита против будущей силовой элиты - и результат налицо! Один мой знакомый и соученик по ФМШ, кажется, именно в этот вечер окончательно стал убеждённым марксистом! Сила всегда убедительна! Женщины кричат ура, и в воздух чепчики бросают. И на мужиков тоже действует. А ведь они, эта КГБэшная поросль, нам не показали и десятой части своих способностей! Они же могли нас, со своими спец-приёмами и САМБО, всех за минуту в рядок уложить! Что ж, так мир устроен! Остаётся это принять. Некоторые предлагают утешаться тем, что достижения учёных, якобы иногда, со временем, попадают даже в школьные программы, а секретные достижения КГБэшников, хоть иногда тоже туда попадают, как например, Октябрьская революция, но гораздо реже. Во всяком случае, марксистом я не стал.

А что же с математикой и физикой? В ФМШ читали лекции университетские профессора, иногда очень знаменитые. Я сейчас знаю наверное, что часть этих лекций была уникальна, неповторима - я много потерял, не посещая их. Но на лекции в ФМШ (как потом и в университете) я не ходил! Вместо этого я изучал книгу Бурбаки Теория множеств. Более напрасной и драматической потерей своего времени я сегодня считаю только моё изучение, на втором курсе университета, книги Хилтона по алгебраической топологии. Ниже я беру на себя риск немного поговорить о том, как по-разному можно учиться математике, надеясь, что эта тема может быть интересна и неспециалистам.

Вот и закончился этот удивительный год в ФМШ. Грустно! Я написал к окончанию целую поэму, приводить её не буду из-за неблагозвучия, но несколько строф, всё-таки, вспомню:

... Да, утекла вода с тех пор,

Три сотни дней, то грустных, то весёлых...

Прошли мы сквозь неё, а школа

Стоит одна, как нерешённый спор.

И ещё пара куплетов - это о девочках в ФМШ, и о том, что их обидно мало:

Но ФМШ так создал Боже,

И поместил в такой глуши,

Что на соблазны для души

Пожаловаться мы не можем.

Хоть в летней школе лучший пол

Был с нами в равном отношенье,

Но в физматшколу, к сожаленью,

Кто не пошёл, кто не прошёл.

И женщин здесь - одна на семь.

И потому, моё вам мненье,

Чтоб не было недоразумений

Не брать их в ФМШ совсем!

Здесь всё равно мужской приют,

И если девочки мелькают,

То лишь вниманье отвлекают,

Заняться делом не дают.

Моё сочинение даже поместили в стенгазету ФМШ. Взыскательные издатели (из двухгодичного набора) справедливо отметили, что по качеству текста моя эпопея на стенгазету тянет, хоть и с трудом, а вот по игривости мысли проходит с запасом. Я с ними был согласен. Миша Френкель, с которым мы потом в университете подружились, был одним из этих издателей.

Я счастлив, что попробовал всё это. Как мы знаем, научный бум продолжался недолго. К концу 60-х годов и его организаторам и его участникам и жертвам было очевидно, что диссидентов и сочувствующих из физико-математических школ прорезалось гораздо больше, чем Платонов и быстрых разумом Невтонов. Нужно было всё раскручивать назад, что и было сделано. Поразительно, насколько никто из нас не в состоянии учиться на уроках истории, включая и начальство - только на своей шкуре. Ведь всё это уже было: пытались уже в России организовать специализированную элитную школу - Царскосельский Лицей - и хорошо известно, чем это кончилось. Получили нескольких декабристов и сочувствующих, одного гениального поэта (тоже сильно сочувствующего), и одного адмирала. Да ещё князь Горчаков, просидев всю жизнь в полуопале, успел на старости лет стать премьер-министром и вытащить Россию из глубокой дипломатической ямы после Крымской войны (а потом, после Балканской войны, потерять в дипломатических баталиях всё, что было достигнуто). Да знал бы Александр, придушил бы лицей в зародыше, даже если бы Куницын ему клятвенно обещал произрастить там Пушкина. Но уж Хрущёв, если бы знал историю, мог бы точно предсказать результаты своего заигрывания с наукой и экспериментов с элитными школами.

Но вот настало позднее лето 1966-го. Вступительные экзамены в НГУ мы, выпускники и медалисты Новосибирской Физико-Математическая Школы, сдавали без всяких поблажек. Были эти экзамены непростые, но как-то мы сладили. Приятно отметить: сдавая вступительные экзамены в НГУ летом 1966-го, я не мог себе даже представить, что где-то за поступление в университет нужно платить взятки! И что на вступительных экзаменах в НГУ могут резать евреев! В Новосибирске в 1966-м году всё было так честно и чисто, что так просто не бывает! Но было, уверен! Насчёт взяток в НГУ я и позже ничего не слышал, и рискну предположить, что если они и были, то немного. Как на этот счёт дело обстояло в Ташкентском Политехническом Институте, я описываю ниже. А как разбирались с евреями в Новосибирске в 1971-м году, пытаюсь описать ниже, но поближе.

Университет

Позвольте немного отвлечься от темы! Итак, я поступил в университет! Ура! Гаудеамус игитур! Написав эту строчку, я осознал, что больше ни слова из великого студенческого гимна не знаю! Сэкономлю Вам заход в интернет - вот он, Гаудеамус:

Латинский текст 1 Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus! Post jucundam juventutem, Post molestam senectutem Nos habebit humus! 2 Ubi sunt, qui ante nos In mundo fuere? Vadite ad superos, Transeas ad inferos, Hos si vis videre! \ Ubi jam fuere! 3 Vita nostra brevis est, Brevi finietur. Venit mors velociter, Rapit nos atrociter, Nemini parcetur! 4 Vivat Academia! Vivant professores! Vivat membrum quodlibet! Vivant membra quaelibet! Semper sint in flore! 5 Vivant omnes virgines Graciles, formosae! Vivant et mulieres Tenerae, amabiles, Bonae, laboriosae! 6 Vivat et res publica Et qui illam regunt! Vivat nostra civitas, Maecenatum caritas, Qui nos hic protegunt! 7 Pereat tristitia, Pereant dolores! Pereat Diabolus, Quivis antiburschius Atque irrisores!

Перевод 1 Итак, будем веселиться, пока мы молоды! После приятной юности, после тягостной старости нас возьмёт земля. 2 Где те, которые раньше нас жили в мире? Пойдите на небо, перейдите в ад, если хотите их увидеть. 3 Жизнь наша коротка, скоро она кончится. Смерть приходит быстро, уносит нас безжалостно, никому пощады не будет. 4 Да здравствует университет, да здравствуют профессора! Да здравствует каждый член сообщества, да здравствуют все его члены, да вечно они процветают! 5 Да здравствуют все девушки, изящные и красивые! Да здравствуют и женщины, нежные, достойные любви, добрые, трудолюбивые! 6 Да здравствует и республика, и тот, кто ею правит! Да здравствует наш город, милость меценатов, которая нам здесь покровительствует. 7 Да исчезнет печаль, Да исчезнут скорби наши, Да исчезнет дьявол, Все враги студентов И смеющиеся над ними!

А вот вам настоящий перевод, хоть и неполный, и не дословный:

ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ

Что смолкнул веселия глас?

Раздайтесь, вакхальны припевы!

Да здравствуют нежные девы

И юные жены, любившие нас!

Полнее стакан наливайте!

На звонкое дно

В густое вино

Заветные кольца бросайте!

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Маленькая награда за интернетное усердие: я до этого никакой связи между Гаудеамусом и Вакхической песней Пушкина не замечал! Но факт: похоже! И вопрос: и Гаудеамус, и Пушкин приветствуют по отдельности нежных дев и юных жён. Почему? У Пушкина, в Вакхической песне, я это и раньше заметил, и удивился: мне всегда казалось, что А. С. больших различий здесь не делал. Сейчас, не решив проблемы, я хотя бы сдвинул её во времени - до XIII-го века, которым датируется первый известный текст Гаудеамуса.

Но к делу! Пора браться за учёбу! А в ФМШ я упорно учиться отвык! Я вынужден повторить уже сказанное: сейчас я знаю наверняка, что часть лекций, читавшихся нам в НГУ была уникальна, неповторима - и я очень много потерял, не посещая их. Но и на лекции в университете я не ходил! Вместо этого я продолжал изучать книгу Бурбаки Теория множеств, добавив к ней ещё пару столь же бесполезных для первокурсника (и, возможно, и для зрелого математика), книг.

Мне кажется, сейчас я немного лучше понимаю, что тогда со мной происходило. Всё, что читалось на фронтальных лекциях первого курса НГУ, я, вроде, уже знал (этого хватило до середины второго курса). Расслабуха! Казалось, можно было предаться свободному математическому творчеству, руководствуясь книгой Бурбаки Теория множеств! И никто мне не объяснил, что я ещё в математике не знаю и не понимаю абсолютно ничего!

Проснулся я на экзамене по Дифференциальной геометрии, на втором курсе. Этот курс читал нам академик А. Д. Александров, абсолютно незаурядный математик, лектор и человек, но я не ходил и на его лекции! Как обычно, за три дня до экзамена, взяв на ночь конспекты лекций Александрова у Вовочки Белоносова, я начал готовиться. И уже на второй день я загрустил: впервые в моей практике, я не мог с налёту вывести сам каждую формулу или утверждение! Хуже того, я их, эти формулы и утверждения, даже просто не мог понять! И не мудрено: Дифференциальная геометрия - трудная и поразительно красивая наука, почти целиком состоящая из тяжёлых вычислений. Чтобы постичь хоть что-то, приходится попотеть!

Конечно, сегодня по всему миру часто читаются университетские курсы, включающие (вроде бы) Дифференциальную геометрию, которые можно одолеть, не очень потея. Разумеется, при этом суть дела остаётся за бортом. Но Александр Данилович Александров был человеком старой закалки, и за три ночи я его курс не усвоил. На экзамен я всё же пошёл, и вопрос мне попался трудный: формулы аффинной связности (не важно, что это такое). У меня даже хватило глупости пойти отвечать Александрову, и начать что-то плести, с отвратительным чувством, что я не понимаю сам, что плету. Александров меня остановил минут через пять, и спросил, когда родился Александр Македонский. Я и этого не знал, и Александров предложил мне четвёрку. Я объясняю его снисходительность тем, что мой бред был всё же математическим. Я отказался, то есть, получил двойку, а через неделю пересдал на пятёрку.

Я стал оставлять себе пять дней до экзамена для подготовки, а не три, и, кроме взятых на ночь у Вовочки Белоносова конспектов лекций, брал ещё и кое-какие книги, но на лекции по-прежнему не ходил.

Я сейчас вспоминаю, и понимаю, что в Новосибирске были прекрасные специалисты, многие с мировым именем. У них многому можно было научиться, и часть моих сокурсников уже со второго курса начала работать с будущими руководителями. Но для успешного преподавания очень важны традиции, а с этим в Новосибирске было похуже. И особенно не хватало здорового консерватизма столиц.

Анализ у нас читал Глеб Павлович Акилов, хороший математик, и весьма незаурядный человек. Недавно отмечали столетие со дня его рождения. Там я узнал, в частности, что он тоже изучал книги Бурбаки, любил водить машину, и не любил Советскую Власть. Я ещё знаю, что в туалете, стоя у писсуара, он здоровался со студентами за руку. С самого начала Акилов читал нам курс Анализа в банаховых пространствах (это очень абстрактный подход). Получалось очень красиво, и довольно просто, так как до трудных вещей в банаховых пространствах на общем курсе не доберёшься. Но обычного, классического Анализа мы так и не выучили. Считать высшие производные и интегрировать в нескольких переменных пришлось учиться самому, когда понадобилось.

Совсем худо было с физикой и теормехом. Физику читал Кулаков, и всё у него сводилось к каким-то определителям, которые мы любовно звали Кулаковианами. Получить пятёрку на экзамене было нетрудно, но эти зияющие дыры в образовании мне не удалось закрыть до сих пор. Жалко!

И с алгеброй были проблемы, хотя новосибирская алгебраическая школа славилась на весь мир. Базисные курсы читались очень абстрактно, почти без примеров, и я вышибал на экзаменах свои пятёрки, так и не поняв, о чём стук. Я потом слышал от знающих людей, что сам Мальцев дал распоряжение учить алгебру абстрактно, без примеров, но зачем, и почему - я так и не понял.

Я знаю, что в Москве, Ленинграде и Харькове учились по-другому, и думаю, что, в целом, выпускники московского, ленинградского и харьковского университетов знали математику лучше, чем новосибирцы. Я уж и не говорю о семинарах Гельфанда, Арнольда, и о кипящей математической жизни вокруг этих семинаров. Но сам я уверен, что мне лично крупно повезло, что я учился не в Москве, а в Новосибирске. Вероятно, я бы не выдержал московского снобизма, спасовал бы перед очень высоко поставленными (с самого начала) планками. А так у меня была возможность разогреться потихоньку, и добраться до серьёзной математики, при этом, каким-то чудом, избегая математических ристалищ и капищ.

К третьему курсу я всё ещё не думал всерьёз о специализации, и из всех возможных семинаров участвовал только в одном - по топологии, куда меня заманил Володя Шухман, и которым руководили Владимир Иванович Кузьминов и Игорь Александрович Шведов. Но мне там понравилось, и я попросил Кузьминова быть моим научным руководителем, а тот согласился. Мне очень повезло - Кузьминов оказался мудрым и доброжелательным человеком. И, самое главное, он предложил мне заняться темой, далёкой от его собственных научных интересов. Это - из ряда вон выходящая ситуация. Как правило, такого и не должно быть - руководитель должен руководить, но он сможет это делать только если студент занимается его задачами. И другие студенты Кузьминова успешно занимались его задачами. Но он объяснил мне ситуацию: его научная область оказалась за последние годы не слишком продуктивной, и отдалилась от центральных проблем топологии. Он предложил мне самому выбрать: работать по его теме, где он сможет помогать мне, если потребуется, на каждом шагу, или взяться за другую задачу, на его взгляд, более перспективную. Но там он мне сможет помочь только общими советами. Чтобы не говорить на пустом месте, Кузьминов предложил мне начать читать новую книгу знаменитого американского математика Джона Милнора, которая только что пришла в библиотеку Института математики (не подумайте, что американские математические издания так сами собой приходили в те годы в Новосибирск. Но директор Института, всемирно знаменитый математик академик С. Л. Соболев, пользуясь личными связями, сумел организовать кое-какой межбиблиотечный обмен). Кузьминов объяснил мне, что Милнор за последние годы перевернул топологию. Кроме того, Кузьминов сказал, что читал другие книги Милнора, и лучшего введения в топологию он не знает. Я ему поверил, и это определило мою научную карьеру. Читать книгу Милнора было непросто, но очень интересно, и я втянулся. Милнор помогал заинтересованному читателю: вводил новые идеи и понятия постепенно, давал очень конкретные примеры, в которых, поднапрягшись, удавалось даже и разобраться. И всегда заботился о том, чтобы за деталями не пропадала из виду главная цель всего происходящего: решение некоей важной математической проблемы (которая, в возможной мере, объяснялась уже в самом начале, и в дальнейшем уточнялась, никогда не исчезая из виду целиком). Милнор провоцировал читателя думать дальше и задавать вопросы. Я довольно быстро сформулировал для себя несколько естественных задач, решение которых заметно расширило бы применимость методов Милнора. И часть из этих задач мне удалось решить примерно за год (то есть, к написанию дипломной работы). Сейчас я понимаю, что Милнор, несомненно, знал об этих задачах. Наверное, он мог бы их решить и сам, но намеренно оставил их студентам, вроде меня. И их подхватили: в Новосибирске - скромный автор, и в Бонне - несколько студентов, руководили которыми профессора, давно работавшие над подобной тематикой, и давно сотрудничавшие с Джоном Милнором. К счастью, я ни о чём об этом тогда не знал, как, вероятно, и Кузьминов. Ну и ладно, у меня задачи эти понемногу решались - чего же боле? Как мы и договаривались, Кузьминов почти не вмешивался в мою работу. Так я стал самоучкой.

Среди серьёзных учёных почти не бывает самоучек (к счастью, только почти - не буду приводить противоположных примеров, некоторые из них общеизвестны). И это понятно - наука безгранична, и труднее всего неопытному новичку просто понять, что он должен учить всерьёз, и немедленно, а что можно и отложить, пока не поумнеет. И ещё важнее осознать, что в науке, к которой он подступается, трудно, а что легко, что важно, а что второстепенно. Без помощи умудрённого жизнью руководителя понять всё это очень тяжело, почти невозможно. И, разумеется, ничто не заменит широкого кругозора руководителя, его понимания связей специфической задачи, в которую погружён студент, с другими, близкими и далёкими, областями науки.

Сказанное остаётся верным не только в науке. Приступая к любому делу, лучше хоть приблизительно понимать, что там можно, а чего нельзя, что трудно, а что легко, что важно, а что второстепенно.

В технике есть понятие допуск - какая ошибка позволена в размерах и прочих параметрах строящейся конструкции. Я где-то читал, что, когда после шестидневной войны, Де Голль блокировал все военные поставки в Израиль (уже оплаченные), а израильтяне, оказавшись в очень неприятном положении, выкрали документацию и чертежи французского самолёта Мираж, они и так уже почти все, что надо, знали. В то время Миражи уже годы летали в израильских ВВС, и попытаться их скопировать было не так уж и сложно. Кстати, в разработку французского Миража внёс важный вклад знаменитый израильский лётчик Дани Шапиро он долгое время был, по существу, одним из ведущих лётчиков испытателей Миража во Франции, и внес несколько важных улучшений.

То, чего не хватало, чтобы начать в Израиле своё производство, были, (по словам знакомых очень при деле), как раз допуски. Вот их-то и пришлось украсть.

Возвращаюсь в Новосибирск. Как же мне-то, прописному самоучке, удалось выбраться из этого проклятия некомпетентности и постыдного невежества? Да ни черта мне это не удалось! На всю жизнь так и остался самоучкой. Но мне опять крупно повезло - в последующие несколько лет я как-то ухитрился решить, более или менее, те задачи, которые я себе наметил, читая книгу Милнора. Волей-неволей, набив несколько синяков, я начал чувствовать и допуски в моей работе. То есть, в какой-то мере я стал профессионалом, но в очень узкой области. Мне даже удалось кое в чём обогнать моих коллег из Бонна (за работой которых я, конечно, стал внимательно следить, и стал с ними переписываться). Но я видел, что в Бонне начинают применять новые, более алгебраические, методы, о которых я просто ничего не знал - в книге Милнора об этом не писалось! Но опять обошлось без драм: когда я осознал, что начинаю отставать от немцев, мне уже было не до математического бега вперегонки. Я как раз подал на выезд в Израиль и получил отказ. И я стал намного чаще писать своим заграничным корешам без особых математических причин, а просто надеясь, что это поможет мне с выездом (что, к счастью, в итоге и произошло). В Бонн я попал позже, в 1982 году, и провёл там два очень плодотворных года. Как я и опасался, в новых методах моих тамошних коллег я ничего не понимал. Однако, мне снова повезло, мне просто удалось слинять на сторону - в это время я уже в полную силу занимался совершенно другими задачами.

Я потом в своей карьере этот фокус проделывал ещё три или четыре раза - довольно резко менял научную тематику. В специфической новой задаче я через какое-то время достигал определённого профессионализма, а в целом, в каждой новой области, конечно, оставался дилетантом. Коллеги, разумеется, всё это понимали, но, в основном, прощали. В моём порхании есть и некоторые преимущества: лучше видны взаимосвязи между разными, порой далёкими, научными областями. Иногда это очень помогает. Но это уже совсем другая история. Снова возвращаюсь в Новосибирск, в студенческие годы.

Дела сердечные

Назовём то, о чём я хочу немного повспоминать и потужить, гульбой. Можно назвать и словом поточнее, где-то между блеском и гадством, но не буду на нём настаивать. Я уверен, эта часть студенческой и после-студенческой жизни в Академгородке представляет общий интерес, поскольку гульба там шла совершенно незаурядная. Очень надеюсь увидеть воспоминания людей более осведомлённых, чем я. Сам я хочу упомянуть лишь пару эпизодов, связанных с местными Казановами, но только моего поколения. С другими почти не сталкивался. А как мы знаем, всё на свете деградирует, так что Казановы предыдущего поколения, несомненно, во всём превосходили моих знакомых. Но я с ними почти не знался, и даже и имён на слуху почти не осталось, кроме одного великого исключения, о котором ниже.

В моём поколении мне повезло знать лично нескольких величайших Дон-Жуанов Академгородка, поскольку я дружил с Мишей Френкелем, которого они все держали за своего. Величайший из великих был Изя Шмерлер. Мне не довелось присутствовать при его самых славных подвигах. Но один опишу для потомков. Этому подвигу стоит даже дать название: "Укрощение Комендантши". Комендантша 8-го общежития Новосибирского Государственного Университета, дама очень крупная, грубая, в средних летах, и не без шарма, явилась к нам в 29-ю квартиру этого самого общежития на рассвете, часов в 11 утра, и безжалостно нас разбудила. Вечером у нас был небольшой сабантуй (не берусь точно воссоздать это слово по-русски, в его основе татарское слово той, что значит праздник). Что у нас увидела комендантша, я описать также не берусь. Что-то похожее увидел мой папаша, когда неожиданно заявился к нам в 29-ю квартиру утром, приехав без предупреждения, поскольку небольшой сабантуй у нас бывал почти каждый вечер. Он обещал мне об этом написать воспоминания, но не успел. А сам я слаб пером, такого не вытяну. Комендантша стояла в самом эпицентре, и постепенно набухала, очевидно, готовясь произвести страшное землетрясение. Чем нам это грозило, объяснять не буду. И тут в дверь кто-то легонько постучал. Это был Изя Шмерлер. Как его занесло к нам, не знаю, возможно, пришел по делам к Мише Френкелю. Ситуацию он оценил мгновенно. Он просто сразу, как-то так, по-особому, улыбнулся комендантше, и та, в одну секунду, совершенно переменилась, растаяла, улыбнулась такой улыбкой, которой я у неё никогда до этого не видал, и, вне всяких сомнений, совершенно забыла о нас, грешных обитателях 29-й квартиры. Я к тому времени уже слегка проснулся, ситуацию начал постигать, и восхищался происходящим, как прирождённый ценитель. Я опасался только того, что комендантша явно уходить не собиралась. Но великий Изя Шмерлер и здесь не сплоховал. Он очень корректно, а вместе с тем, кажется, и нежно, обнял комендантшу, и без малейшего сопротивления с её стороны, увёл её из нашей многострадальной квартиры. Вернулся он минут через пятнадцать, сказал нам, что всё в порядке, и проследовал в закуток Миши Френкеля.

Изя Шмерлер уехал в Израиль намного раньше многих, кажется, в 1969-м году, и сейчас известен как Израиль Шамир. Дальнейшая его карьера, как и подвиги в Академгородке, тоже абсолютно незаурядна. Я о ней знаю только понаслышке, (и ещё из Википедии), поэтому упомяну лишь три эпизода: он, кажется, был последним из западных корреспондентов, взявшим в 1974-м году интервью у президента Южного Вьетнама Тхиеу. Он стал ярым антисионистом (знакомые и Википедия употребляют и более сильные выражения). А также он автор одного из последних известных переводов Одиссеи Гомера на русский (прозой, с английского - но и Жуковский Одиссею переводил с немецкого подстрочника, хотя и стихами).

Имени второго супер-Дон-Жуана я не помню. Думал спросить при случае у Миши Френкеля, да уж не выйдет, а справки на стороне наводить не хочется. Назовём его N. Я с ним был знаком ещё меньше, чем с Изей Шмерлером, но однажды, в ресторане Золотая долина, N, изрядно пьяный, увидев меня, усадил за свой столик, и, волей-неволей, пришлось мне выслушивать его доверительные признания. Он составлял сборник-энциклопедию Who is who, то есть Кто тут кто, посвящённую дамам Академгородка, и был уже близок к финалу. Но ему не хватало нескольких завершающих сюжетов. В частности, он никак не мог найти в Академгородке, и затем описать в своём труде, даму с прелестями как у мышки. Мне как-то трудно было это слушать. Другие его признания мне тоже сильно не понравились, и при первой возможности я удалился. Больше мы с ним доверительно не беседовали, и я не знаю, дописал ли он свою великую книгу.

Вот и всё о моих ровесниках - героях. И два слова о богатырях, не о нас. Академгородской клуб "Под интегралом" известен всемирно, и его создатель и многолетний президент Анатолий Бурштейн оставил о нём чрезвычайно интересные воспоминания. Клуб "Под интегралом" - своего рода символ Академгородка. Но всё это было делом рук физиков, а вот мы, математики, всякими там клубами, "Под интегралом" ли, "Под градусом" ли, особо не интересовались. Я лично "Под интегралом" так никогда и не побывал, а жалко! Говорили, что в этот клуб каждую субботу приезжают три автобуса с девушками из Новосибирска. Конечно, математики говорили об этом с неким осуждением, но, признаюсь, мне очень хотелось посмотреть. В Академгородке, по очевидным причинам, наблюдался демографический перекос - этакий подмосковный городок с ткацкой фабрикой, в котором незамужние ткачихи составляют большинство. Только у нас всё наоборот: в университете гуманитарных наук не изучают, институты тоже все суровые, короче, мужиков имеется заметно больше, чем дам. На матфаке (в частности, у нас на курсе) были очень красивые и умные девушки, но мало. То же - у физиков. Лучше было на экономике и на химии. Но конкуренция была суровой. В итоге математики подружились с экономистками, а физики с химицами. И, конечно, очень хотелось взглянуть на девушек, якобы приезжающих каждую субботу тремя автобусами из Новосибирска.

Много лет спустя я сравнительно близко познакомился с Анатолием Бурштейном. В начале 90-х он приехал в Реховот и стал профессором Вайцмановского института. Это был человек выдающийся во многих отношениях, кажется, и по части сердечных дел. Но в Академгородке, где он блистал, я о нём почти ничего не знал. Появились в начале 90-х и ещё люди из Академгородка, попавшие в Вайцмановский институт, и ещё больше было бывших новосибирцев, приехавших в разные годы и живущих в Реховоте. Собралась хорошая компания, и мы часто встречались. Толя Бурштейн был душой этой компании. Спокойный, мудрый (насколько я могу судить), тактичный человек. Я уж и не говорю, что учёный мирового класса. Как-то раз в разговоре с ним я вспомнил Академгородкие дела, сообщил ему, что мы, математики, всякими там клубами, "Под интегралом" ли, "Под градусом" ли, особо не интересовались (о чём он знал, несомненно, гораздо лучше меня). И спросил я его наконец, правда ли, что каждую субботу в клуб "Под интегралом" приезжали три автобуса с девушками из Новосибирска. Да, сказал он мне очень спокойно. Моя жена с такого автобуса. Мне стало стыдно и за мои новосибирские сомнения, и за то, что я сберёг их до этого дня. Его жена была чудной женщиной, намного моложе его, умной, красивой, доброй. Её многие здесь успели оценить. Она умерла от рака неожиданно и очень быстро. Многим было грустно.

Как мне рассказывали, через несколько месяцев после этого к Бурштейну начали приезжать по очереди на смотрины его знакомые дамы из Академгородка. На одной он вскоре женился.

Мир искусства

Оставим в стороне клубы "Под интегралом" и "Под градусом". Но вот киноклуб "Сигма" игнорировать не следовало - там для избранных показывали хиты мировой кинематографии, о которых советские граждане и не слыхали. Конечно, студентов в киноклуб "Сигма" не принимали, и поначалу, пока закрытые просмотры шли в небольшом кинозале дома учёных, прорваться туда было очень трудно. Но патрициев в Академгородке было много, а мест в кинозале дома учёных было мало, и заветные закрытые просмотры перенесли в кинотеатр "Москва", в самом центре Академгородка, недалеко от университета. Здесь уж у патрициев никакой защиты от плебеев не оставалось. Было известно, что закрытые просмотры идут поздним вечером, и точные даты тоже секрета не составляли. Студенты-киноэнтузиасты собирались у боковых дверей кинотеатра "Москва" и, примерно за пять минут до начала сеанса, без большого шума их вскрывали, и быстро растворялись среди законных зрителей. Ловить нас не пытались, а уж тем более, звать милицию: самоё существование киноклуба "Сигма" базировалось на добровольном самоустранении милиции и прочих правоохранительных органов. В Академгородке такое самоустранение было в порядке вещей, до поры до времени. Один раз я запоздал, и проскользнул в кинозал в последний момент, когда незаметно раствориться в толпе уже не было никаких шансов. Пришлось прошмыгнуть за кулисы, и в темноте я присел в каком-то довольно мягком и тёплом углублении. Едва я развалился там поудобнее, собираясь, как только начнется фильм, перебраться в зал, как раздался страшный гром и земля подо мной грозно затряслась. Я выскочил, ничего не сознавая, в зал, свалился в какое-то свободное кресло, и ощупал себя. Вроде цел! Хорошо, что были свободные кресла - элитный просмотр, как-никак. Как вы уже догадались, я пытался отсидеться в рупоре главного громкоговорителя кинотеатра "Москва", а фильм в этот вечер, на мою беду, начинался мощнейшей музыкальной увертюрой.

Я недавно (в 2019-м) был ещё раз в Академгородке на конференции, и жил в гостинице прямо в новом университетском корпусе, рядом с моим любимым, старым корпусом. Этого нового корпуса в мои времена ещё не было. Конечно, в процессе этого визита, я много раз я проходил мимо кинотеатра "Москва", один раз не удержался и подошёл к боковым дверям. Всё как прежде, даже вмятины и царапины, следы наших штурмов пятьдесят с лишним лет назад, остались как были. Эх, что мы в кинотеатре "Москва" тогда видели, какие суперфильмы! Теперь такого кино нигде на свете не найдёшь, даже взламывая двери.

Но возвращаюсь к своей истории. Конечно, довольствоваться жалкими крохами, украденными с патрицианской кино-тарелки, студенты (по крайней мере, физики) никак не могли. Они учредили свой студенческий киноклуб, как-то пристроившийся рядом с киноклубом "Сигма" и, вероятно, получавший у Сигмы какие-то, уже законные, остатки. Я забыл, как он, этот новый киноклуб назывался, так что назовём его Сигма-1, но для вступления нужно было заполнить некую анкету. Там спрашивалось, в частности, какой мой любимый фильм, за что я его люблю, и тому подобное. То есть, предлагалось пройти экзамен на кино-образованность у физиков. Мы, гордые математики, конечно, ни за какие коврижки такого бы не сделали, но Петя Гринфельд (великий человек, с математики, о котором позже), явно что-то замыслив, порекомендовал мне и ещё нескольким знакомым заполнить анкету. Петя - человек серьёзный, так что анкету я честно заполнил, и был принят, хотя так ни разу своим членством и не воспользовался. А Петя через несколько дней попросил знакомых расклеить по общежитиям на улице Пирогова объявление примерно следующего содержания: Только один сеанс! Мировой кино-шедевр "Ночь длинных ножей". Билеты в комнате 527 в 6-м общежитии. Я был уверен, что никто не клюнет, о чём и говорил Пете, но тот только улыбался и предлагал нам немного подождать. Петя Гринфельд, безо всяких сомнений, великий психолог - вскоре народ потянулся в его комнату покупать билеты на мировой шедевр. Билеты у него были заготовлены заранее, на каких-то готовых отрывных талонах, только дата, название фильма и цена вписывались от руки. И вот - торжество, ради которого Петя, собственно, всё это и затеял: билеты у него купили сами физики - организаторы клуба Сигма-1! Тут Петя продажу билетов прекратил и снова попросил знакомых расклеить по общежитиям на улице Пирогова новое объявление: Показ мирового шедевра "Ночь длинных ножей" откладывается. Деньги будут возвращены в комнате 527 в 6-м общежитии, в обмен на фото пострадавшего. Я и сейчас убеждён, что Петин номер был крайне рискованный, на грани фола, но он сработал - почти никто не пришёл за деньгами (каковые Петя охотно возвращал и без фотографии пострадавшего), и бить Петю и его сообщников, включая меня, тоже не пытались. А пир на честно собранные взносы киноэнтузиастов Петя устроил классный. И я там был, мёд-пиво пил.

Хотя из всех искусств для нас важнейшим было кино, и театр я тоже не забывал. На четвёртом курсе, осенью, я записался в театральную студию. Зачем - не могу объяснить, но поскольку туда записался вместе со мной и Миша Френкель, вероятно, это была его идея. Но зачем его туда понесло, мне ещё труднее понять. Там было несколько симпатичных девушек, но мы (я, во всяком случае) об этом не могли знать заранее, а у Миши в его любительском симфоническом оркестре симпатичных девушек было намного больше.

Руководителем театральной студии был худощавый мужик средних лет, кажется, пьянчуга (а может, у него просто была артистическая внешность). Он не скрывал своего недовольства более или менее всем вокруг: нашей игрой, советской властью, и пьесой, которую мы ставили - какой-то едкой парафразой из жизни московских поэтов. Я, видимо, появился в студии где-то в середине работы над этой пьесой, и не удосужился даже узнать её названия. Сейчас, засунув в Гугль строки из пьесы, которые я помню с тех пор (приведённые ниже), я немедленно узнал, что ставилась в нашей студии пьеса Александра Хмелика У меня была собака. Текст, который я нынче получил у Гугля, узнаваем, но сильно осовременен: с 1979-го года добавились настольные компьютеры и нанотехнология, и много другого. Я думаю, что в версии 1979 года обыгрывалась печально знаменитая в те времена встреча Хрущёва с московской художественной интеллигенцией - но кто её сегодня помнит? Главный герой пьесы был первоклассник-левша Виталий, и за то, что он писал левой рукой, он подвергся всеобщему осуждению. Его коллега-первоклассник Андрей сначала Виталия тоже осуждал, а потом, после некоего озарения, написал такой стих:

Чтоб дни весёлые настали

Для всех порядочных людей,

Ты будь, Виталий, твёрже стали,

Пиши, и никаких гвоздей!

И тут в пьесе такое началось!

Но я тогда с жизнью московских поэтов был мало знаком, и остались для меня и Виталий и Андрей неузнанными, как и перипетии, затеянной ими бучи. А очевидный диссидентский душок, витавший над нашими сценическими потугами, меня даже немного раздражал - я уже признавался, что был в 1979 году советским патриотом, хотя запрещённую литературу читал запоем. Приблизился Новый Год, и встретили его мы с Мишей в компании двух симпатичных девушек из нашей театральной студии. Но встреча прошла довольно сдержанно, и вскоре после полуночи мы проводили девушек домой. Одна из них жила в районе академических вилл, и на обратном пути я заметил на одной из этих вилл имя на почтовом ящике: чл.-корр. С. Косыгин.

После Нового Года и я и Миша с театром завязали, я немного раньше, чем Миша. Потом один сокурсник долго добивался от меня, зачем я, всё-таки, туда ходил. Я в конце концов сознался ему, что, мол, девушки там красивые. И даже прихвастнул сдуру, что одна из этих девушек - внучка Косыгина, и я с ней встречал Новый Год (А. Н. Косыгин был тогда председателем СовМина СССР). Потом ещё пару лет от меня доискивались некоторые знакомые, что, всё-таки, у меня было с внучкой Косыгина. В начале 1990-х эта девушка приехала жить в Израиль. При случае я спросил её, не родственница ли она Косыгину. Оказалось, что нет, равно как и чл.-корр. С. Косыгин, соседкой которого она была.

Мой сосед Миша Френкель профессионально играл на скрипке. Он участвовал в любительском симфоническом оркестре Академгородка, раз в неделю или чаще он туда ходил на репетицию, и возвращаясь, долго ещё что-то напевал. Он уговорил меня сложиться на двоих, и купить очень качественный стерео-проигрыватель. Пластинок с классической музыкой у Миши было много, и он стал их часто крутить, немного объясняя мне, что мы сейчас слушаем. Потом и я, под Мишиным руководством, стал и сам покупать такие пластинки. Всё это было большое везение - в итоге я очень полюбил классическую музыку, за что благодарен Мише и по сей день. Вообще-то, я учился в детстве играть на пианино. Моя первая частная преподавательница, пожилая женщина, назвала меня самым ленивым человеком, которого она видела в жизни. Но я ещё продолжил учиться и в государственной музыкальной школе. Помню, тамошняя молодая учительница как-то предложила мне сыграть с листа Лунную сонату. Я попробовал, но довольно быстро учительница меня остановила, не скрывая своего ужаса. Музыкальную школу эту я всё-таки, на все тройки, закончил: школа была новая, выпускников в тот год было трое, и моё исключение понизило бы их показатели успеваемости на 30 процентов. Зато там были отличные уроки сольфеджио, и ещё там я полюбил пение хором.

А тут Миша ставит на проигрывателе раз за разом первый фортепьянный концерт Бетховена, да иногда ещё живьём что-то изображает из оркестровой партии скрипок. Эта музыка меня ошеломила, и стало очень завидно. И я купил ноты фортепианного переложения концерта Бетховена и дома, на каникулах, разучил, с грехом пополам, пару страниц партии фортепьяно. Снисходительный Миша согласился сыграть за оркестр, и как-то в Доме учёных, там, где их оркестр обычно репетировал, мы это проделали. Здорово! Как писала Литературная Газета, приятно зимним вечерком поиграть на фортепьяно с оркестром. Я потом ещё раз такой фокус повторил, сыграл с профессиональным скрипачом кусочек первой части Бетховенской сонаты Весна.

Проигрыватель наш пригодился и в домашнем хозяйстве: Миша писал под музыку конспекты по истории КПСС. А ещё как-то раз поставили мы вечером 40-ю симфонию Моцарта. Наутро пришёл сосед, живший через стенку, очень благодарил, и попросил ещё раз поставить эту музыку вечером, часов в десять: дескать, ему с его девушкой очень понравились и музыка и особенно, её вдохновляющий ритм.

Военная кафедра

Военная подготовка началась у нас на втором курсе. Каждую среду в 8 утра мы выстраивались в два ряда на утреннюю поверку в зале военной кафедры. Перекличка затягивалась надолго. Кого-то не было, были и лишние. Уже на первой поверке меня не вызвали. Зато долго и безуспешно вызывали студента Каледина. Не сомневаюсь, что они просто неправильно записали мою трудную фамилию. Я скромно записался под своим именем, а студента Каледина продолжали выкликивать еще с месяц. Грозили, увещевали, наконец, предупредили, что если Каледин еще раз не явится, то он будет с военной подготовки отчислен. Еще через месяц был зачитан перед строем приказ об отчислении студента Каледина с военной подготовки и о ходатайстве об его исключении из университета. Карьера поручика Киже Каледину явно не удалась.

Преподавали на военной кафедре НГУ в основном уже немолодые офицеры, прошедшие войну и, невесть как, под конец службы, занесённые в вольный Академгородок. Нужно сказать, что со студентами они справлялись совсем неплохо, на вещи смотрели реалистически и, в результате, наша военная подготовка вспоминается мне вовсе не как фарс, а как довольно осмысленная деятельность. Конечно, после двух с половиной лет, в основном, теоретических занятий раз в неделю, вояки из нас получились еще те. Я получил звание младшего лейтенанта и когда, выезжая в Израиль, в военкомате я сдавал военный билет, мне сказали, что за прошедшие 7 лет я дослужился до лейтенанта. В Израиле моё офицерское звание не признали, и я начал вторую военную карьеру рядовым. Дослужился за 15 лет до старшего ефрейтора, но тут уж без теорий.

Некоторые из наших преподавателей имели, как мне кажется, очень нетривиальное чувство юмора. Вероятно, никому из них не приходилось раньше видеть столько евреев сразу, как на нашем и на предыдущем курсе, если только не освобождали немецкие концлагеря. Они, по-моему, не злились, а лишь слегка удивлялись и посмеивались. Наш сокурсник С. Б. был человек очень не военный, но он явно восхищал командира и преподавателя нашей группы (точнее, взвода, как нас там называли) полковника Корнева. В своих разносах и назиданиях он часто употреблял оборот "такие, как студент С. Б.". Один раз С. Б. ухитрился приспособить ствол гранатомёта РПГ-7 к рукоятке задом наперёд. Это, действительно, непросто, и восторг Корнева был неподдельным. С. Б. при этом пользовался каким-то импровизированным молоточком. С тех пор появилась у Корнева любимая присказка. Иногда выскакивала она целиком, с описанием всех действий С. Б. по сборке гранатомёта, а иногда в слегка сокращённом виде: "такие, как ... - он на мгновение замолкал, уносился мыслью в какие-то заоблачные сферы, чему-то улыбался там, неохотно возвращался, - ... гранатомёт." И тут же демонстрировал: "Тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук," с соответствующими жестами, имитируя нежное обращение С. Б. с непослушной машиной.

Как-то мы должны были идти в атаку в противогазах в снегу по пояс. Корнев ждал в атакуемом окопе. С. Б. едва приполз туда, позже всех и абсолютно синий. Корнев долго смотрел на него, потом снял с него противогаз, осмотрел и созвал всех. "Советский офицер, если Родина прикажет, час жопой дышать может" - назидательно сказал он, демонстрируя нам заткнутый пробкой фильтр противогаза героя.

В тот же день, на том же поле на бегу у С. Б. упали штаны. Атака, естественно, захлебнулась от восторга. Мороз был градусов тридцать, С. Б. набрал снегу, и Корнев его пожалел, отправил переобмундироваться.

У нас во взводе было не меньше половины евреев. Корневу это, очевидно, не мешало. Я даже ходил у него в отличниках, поскольку собирал автомат Калашникова за 11 секунд и хорошо стрелял. Если бы не строевая подготовка, из меня вышел бы примерный студент. Но прусский гусиный шаг, вытягивание носков, "кругоом марш" и прочая шагистика у нас с С. Б. явно не получались.

С нашей студенческой фрондой полковники справлялись без проблем. Как-то на утренней поверке студент А.Б. заявил начальнику военной кафедры полковнику Гришутину, что он пацифист, и поэтому не хочет ходить на военную подготовку. "А будь ты хоть педераст, а на военную подготовку ходить будешь" - очень спокойно ответил Гришутин.

Им, несомненно, очень помогало хорошее знание жизни. Вспоминая сейчас эту историю и студента А.Б., я думаю, что у Гришутина были основания для подозрений.

У полковника Корнева было очень своеобразное отношение к сложной военной технике, например, к полевой рации. На уроке связи он разбирал и снова собирал рацию. Вставлял батареи, натягивал штырь антенны ("Как у молодого!" - одобрительно комментировал он), наконец, включал. Иногда рация начинала работать. Лицо Корнева выражало недоверчивое изумление, он произносил что-то вроде "поди ж ты" (или "ни х.. себе!") и замирал на несколько секунд, слегка склонив голову. Постепенно шок проходил и урок продолжался. Он заразил меня этим технологическим скептицизмом: до сих пор, когда мне удается распечатать файл на компьютере, или найти нужный сайт на интернете, я произношу что-то вроде "поди ж ты!" (или "ни х.. себе!"), замираю на несколько секунд от недоверчивого изумления, и даже, кажется, слегка скашиваю голову, как это любил делать полковник Корнев.

Рассказывая о своём военном опыте, Корнев пытался объяснить нам, что на войне бывает очень страшно, но воевать все равно можно. "Когда немцы на тебя прут, они там что-то свое кричат, "у-лю-лю" какое-то - и мороз по коже продирает. А уж когда мы на них попрём с нашим русским ура, так они и в штаны наделают." "Будучи на Сандомирском плацдарме, наша артиллерия там так их крыла, что уже и разрывов не слышно было - один вой". Кажется, там его контузило, и он стал глуховат на одно ухо. Недавно мне пришлось услышать, как это выглядело с третьей, польской стороны. Не место здесь это обсуждать, но страшно не меньше, чем с нашей, уж точно.

Довольно часто Корнев цитировал Илью Эренбурга, главным образом, одну фразу: "Как говорил товарищ Эренбург, "убей немца!"" Он пытался нам объяснить, что на войне не до фокусов, и когда приказано противника подавить или уничтожить, имеется в виду, что его нужно убить. Кажется, это понимание в начале войны не пришло сразу - Эренбург тоже об этом пишет в своих воспоминаниях.

Много часов мы посвятили изучению и выучиванию наизусть военной присяги. На уроках Корнев обычно требовал от нас читать присягу наизусть, начиная со слов " Если же я... ". Там шло так: " Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть постигнет меня суровая кара Советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся". Мне не пришлось принимать Советской военной присяги.

Я по-прежнему считаю устав караульной службы одной из вершин изящной словесности. Но не буду утомлять читателя филологическими изысканиями.

Выучили мы на военке несколько важных мировых констант. Например, что одно очко в отхожем месте полагается на пятнадцать, скажем так, лиц.

Отмечу еще секретную офицерскую линейку для определения потерь личного состава при ядерном взрыве. Там была пара вращающихся шкал, на которых выставлялась мощность взрыва, расстояние до эпицентра, сила ветра и характер местности. Шкала потерь сгущалась, и при легко достижимых параметрах атаки можно было запросто уложить 500 миллионов.

К экзаменам по военке я готовился, естественно, в последнюю ночь. Участвовало много народу, и кто-то (кажется, С.П.) предложил допинговые таблетки. Я проглотил - действие было сокрушительным. Руки дрожали, голова болела, но экзамен я как-то сдал.

У нашего однокурсника Я.К в день экзамена по военке родился сын. То есть, сын родился в Рязани, а Я.К получил телеграмму утром в Новосибирске. Как-то он, всё-таки, сдал экзамен, а к полудню все отправились в ресторан "Золотая Долина" отмечать окончание военки, а главным образом, пополнение у Я.К. Часа в четыре все, включая Я.К., который, естественно, отметил как следует, вернулись на военную кафедру, поскольку результаты экзамена должны были объявить в пять часов на построении. Я.К. прилёг отдохнуть на столе в одном из кабинетов, прямо на штабных картах, и крепко уснул, а С.Б. остался с ним стеречь его сон. Там их и настиг полковник Корнев. После первых раскатов грома С.Б. как-то ухитрился ввернуть словечко и объяснить ситуацию. Корнев почесал затылок, крякнул и приказал С.Б. продолжать охранять штабные карты и сон Я.К. Вечером Я.К. прислали ещё одну телеграмму из дома, примерно такого же содержания, как первая, и он довольно долго выяснял, сколько у него, всё-таки, родилось сыновей.

Тройной одеколон

Примерно за год до моего появления в Новосибирске в 1965 году там приключилась какая-то странная и совершенно неуместная история: двух студентов исключили из Новосибирского Государственного Университета за антисемитизм (и ни один из них даже не был евреем!) Как в точности произошло это невероятное и, наверное, единственное с двадцатых годов, событие, я толком не знаю. Руководили комсомольцами НГУ в 1965 году, ну прямо как в двадцатых, одни евреи, такие же горячие и мудрые. Было комсомольское собрание, ходатайствовали перед ректором об исключении, а ректор послушался.

Ко времени нижеследующей истории (примерно, 1968 год, насколько я могу вспомнить) жертв комсомольского террора восстановили в университете, а их злобных преследователей выгнали. Один из двоих, Рыжиков, попал к нам, в 29 квартиру 8-го общежития, точнее, на кухню этой квартиры.

Здесь нужно объяснить, что 8-е общежитие представляло собой просто жилой дом, отданный университету под общагу. В 29-й квартире, как и в большинстве других, было две спальни, небольшой салон, санузел и кухня без плиты и, разумеется, без холодильника, но с раковиной. В каждую спальню селили троих, в салон четверых, а на кухню - одного. Как легко понять, кухня доставалась только лицам привилегированным (хотя Я.К. недавно мне божился, что первые два года в 8-м общежитии он жил на кухне!). Счастливый хозяин кухни мог привести к себе подругу, да у него ещё и вода была! А прочим, простым смертным, оставался только групповой секс.

Рыжиков был парень очень крупный и крепкий. Ко времени восстановления в университете он уже совершенно спился, на занятия не ходил, по утрам грузил баржи в порту на Обском Море, а вечером всё пропивал. У нас в квартире из десяти человек было четыре еврея, но я не заметил, чтобы Рыжиков их как-то отличал. Он к этому времени, очевидно, отошёл от политики. Впрочем, большей частью он вообще нас не замечал.

Почти каждую ночь Рыжиков приводил к себе на кухню новую девушку. Часа в три утра он выходил, зажигал свет и будил нас. Потом выводил свою даму в одном исподнем, и произносил такую тираду: "Вот ты видишь - они все свидетели! Я при всех свидетелях обещаю на тебе жениться!" "Вы слышали? - обращался он к нам - я при всех вас обещаю на ней жениться!" Мы подтверждали, что слышали. Обычно этого было достаточно. Рыжиков снова умыкал потрясённую девушку на кухню, утром спроваживал её, и с довольно глумливой ухмылкой, выражавшей крайний скептицизм, то ли по отношению ко всему человечеству, то ли к его лучшей половине, то ли к евреям, ставил новую засечку на косяке двери кухни. Потом он отправлялся грузить баржи.

Однажды вечером Рыжиков появился в 29-й квартире едва живой. Он был страшно бледный, руки тряслись, он еле ворочал языком. Он, видно, не рассчитал: срочно нужно было опохмелиться, хоть дело и было вечером, а ничего под рукой не оказалось, и он едва дополз домой. Я был дома один. "Выпить есть?" - я скорее догадался, чем услышал. Надо было спасать человека - выглядело всё это довольно страшно.

Помните анекдот про Чапаева: поймали беляка, нужно его расколоть, выведать военные секреты. После нескольких неудачных попыток Петька жалуется Василию Ивановичу: молчит, дескать, сукин сын. - А вы ему ноги поджаривали? - Поджаривали, Василий Иванович, молчит! А воду вы ему в глотку шлангом закачивали? Закачивали, молчит, подлец!

"- Василий Иванович, а может, мы его сегодня вечером напоим, а завтра утром не дадим опохмелиться, пока не расколется?" - Да что ты, Петька, нешто мы звери!?"

Но шансов найти что-нибудь было мало - у нас в 29-й квартире к утру выпивки, как правило, не оставалось, а снова она появлялась только к ночи. Я всё обшарил, но поскольку последний раз я всё обшаривал не далее, как сегодня под утро, часа в три, чуда, конечно, не произошло. Я предложил Рыжикову сгонять за водкой в Торговый Центр - это заняло бы минут двадцать, но тот жестом показал, что столько не выдержит. Дело было худо.

Вдруг взгляд Рыжикова просветлел - он увидел на моей полке почти полную бутылку Тройного одеколона (я сам как-то не сообразил). Я ему быстро налил, даже закуску организовал, но он жестами объяснил мне, что один не пьёт ни при каких обстоятельствах. Где наша не пропадала! Мы чокнулись и выпили по первой. Рыжиков возвращался к жизни прямо на глазах. Он порозовел, руки перестали трястись, речь вернулась. Выпили по второй - совсем уж хорошо пошло. Так мы с ним славно и уговорили эту бутылочку (а было в ней не меньше поллитра) Тройного. Рыжиков потом несколько дней меня узнавал, здоровался - спаситель, дескать, - а после снова перестал.

Нынче такого Тройного одеколона больше не выпускают, а если бы и выпускали, продавали бы везде одни подделки. Всё равно, как с армянским коньяком.

Три карты, три карты

А в ненастные дни

Собирались они

Часто;

Гнули Бог их прости! (Мать их ети)

От пятидесяти

На сто,

И выигрывали,

И отписывали

Мелом.

Так, в ненастные дни,

Занимались они

Делом.

На третьем курсе у нас играли в карты. Я в жизни не мог научиться толком играть в дурака, преферанс и по сей день остаётся для меня заманчивой загадкой. Я уже признавался, что бросил играть в шахматы в шесть лет, так как очень не любил проигрывать, и ещё из снобизма: жалко было напрягать мозги ради такой ерунды. А тут - покер, игра, сама по себе, крайне простая, гораздо проще дурачка, но вызывающая на постоянное психологическое противоборство. В покере нет обмана - ты просто вызываешь соперников на бой, повысив ставку. Может быть, твои карты позволяют тебе сделать это, а может быть, и нет, и ты просто блефуешь, то есть, пытаешься противников запугать, чтобы они сами сбросили карты. Вот такая немудрёная психология, но, если игра идёт на сколь-нибудь серьёзные деньги, это бой. Обычно игроки со слабыми картами уходят сразу, и остаются двое, один на один. Мы смотрим друг другу в глаза, ждём, молчим, улыбаемся натурально или вымученно, и наконец противник повышает ставку ещё в два раза. Теперь твоя очередь потеть, вспоминать, как твой противник играл вчера, и на прошлой неделе, и вот ты решаешься и уравниваешь. Карты открываются, и всё тайное становится явным.

У нас игра шла на деньги - ставки были невеликие, но для студентов и такие проигрыши могли быть очень чувствительными. Играли, насколько я помню, С.Б., Я.К., один знакомый студент-физик, Миша Френкель, и скромный автор. Мы вели записи долгов, но расплачиваться решили в конце. Гнули, мать их ети, от пятидесяти на сто, и продолжалось это весь год. Совершенно для себя неожиданно, я втянулся, и с удовольствием возвращался, вечер за вечером, на эту арену. Я даже знал к концу года, как с кем держаться из постоянных участников, и почти всех их побеждал в вышеописанных поединках. Только с Мишей Френкелем мы были, вероятно, на равных, но старались избегать прямых столкновений. Когда сам расклад карт напрямую вынуждал нас с ним к единоборству, мы не раскручивали ставок. В конце года у меня образовался самый крупный выигрыш - около двухсот рублей, и почти всё причиталось мне от одного старого и близкого знакомого. Я предложил все долги упразднить, и моё предложение было принято. Больше мы в покер не играли - приближались игры посерьёзней.

Тулуп

Зимой в Новосибирске холодно, иногда очень холодно. Конечно, у меня было тёплое пальто, но мне объяснили, что всерьёз согреться в сибирские холода можно только облачившись в настоящий овчинный тулуп. Купить его можно было лишь на большой новосибирской толкучке, и знакомые брались меня туда доставить. Но цена тулупа была заоблачная - 40 рублей - это была моя Ленинская стипендия за месяц в университете. Я сначала долго отговаривался, цитируя популярный афоризм: Отец-настоятель Приозерского монастыря Онуфрий славился тем, что умел, посредством наложения большого пальца на заднепроходное отверстие, явственно произносить слово тулуп. Но в конце концов я решился, и неким зимним морозным утром (ну кто же готовит сани летом) мы поехали на большую новосибирскую толкучку. Кажется, эта толкучка происходила по воскресеньям, и прибыть надо было рано утром - к полудню все тулупы разбирали. Выехали мы очень рано, часов в пять утра, сменили два автобуса и, всё ещё в полной темноте, наконец, приблизились к цели. И вот тут я раскрыл рот: казалось, вся бесконечная степь вокруг нас горит! Несчётные костры пылали вокруг и, казалось, уходили за горизонт. Ветра не было, и столбы дыма вертикально поднимались в ночное небо, освещаемые кострами. Татарское нашествие!

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя

И ханской сабли сталь...

И вечный бой! Покой нам только снится

И было в этих бесконечных кострах ещё и что-то космическое - как будто очутился в центре галактики, и горят, и дымят вокруг тебя бесчисленные звёзды ...

Пока доехали, вылезли из автобуса, огляделись, и уже начало светать. До тулупов нужно было ещё довольно долго идти. Толкучка постепенно оживала. Я прежде как-то описывал ташкентскую толкучку, особенно ту её часть, где продавали радиодетали. Новосибирская была в десять раз больше! Орда! Кстати, само слово тулуп из тюркского. Там, где мы шли, продавали одежду всех видов. Тулупы мы нашли на их обычном месте. Я поторговался немного, как меня учили, и за ожидаемую цену получил заветный овчинный тулуп. Он был прекрасен! Дублёная овечья кожа светилась и розовела в утренних лучах солнца. Мех изнутри сиял белизной. Я тут же скинул пальто и натянул свой новый тулуп. Он и правда великолепно грел. Я потом заслуженно гордился своим приобретением, и тулуп мне хорошо послужил. Я очень жалею, что не взял его с собой в Израиль, рассудив (в общем, справедливо) что сибирских морозов там не бывает.

Клопы и комары

Насколько я помню, в разных общежитиях на улице Пирогова с клопами было по-разному. В 6-м общежитии, где я проживал на 4-м и 5-м курсах, деля маленькую комнату с Мишей Френкелем, отбиться от них было невозможно. Мы пытались ножки кроватей ставить в банки с водой, но это не помогало, так как клопы забирались на потолок и оттуда пикировали на твою кровать. Кто-то из моих соседей в 6-м общежитии выдавил клопами на стене своей комнаты лозунг СЛАВА КПСС. Пытались эту историю раздуть и примерно наказать виновных, но потом отъехали - слишком уж великий соблазн представляло самоё её обсуждение.

Тараканы кишели во всех общежитиях - отдельное могучее племя, но они прекрасно уживались с клопами.

Комаров в Академгородке была тьма великая, летом они роем вились у двери в общежитие, и когда кто-нибудь выходил, только часть комаров облепляла вышедшего и отваливала вместе с ним, а остальные ждали следующую жертву. Зайти в лес было просто невозможно - съедят. Интересно, кого они едят в лесу, когда там нет студентов? Пробовали один раз комаров в Академгородке вытравить: поставили на несколько грузовиков старые авиационные турбины, и с их помощью две недели с великим шумом раздували по лесным опушкам какие-то мощные ядохимикаты. В тот год комаров и правда поубавилось, но, как вскоре выяснилось, с голоду перемёрли птицы, и на следующий год комары на нас отыгрались. Больше их не травили.

Но в комнате сибирские комары глупы и неизобретательны. Перед сном их можно всех простым тапком перебить на стенах. В Израиле этот фокус не проходит.

Общественное и индивидуальное питание

Одна из студенческих столовых находилась на улице Пирогова, рядом с 6-м общежитием. Часа в два ночи в этой столовой начинали готовить на следующий день. Поднималась невыносимая вонь - там происходило изгнание злого духа из мяса - его выжаривали на протяжении долгих ночных часов. По началу я просыпался от этой вони, но потом привык. Мне объясняли, что мясо в студенческие столовые поступает из государственных стратегических запасов, по истечении максимального 40-летнего срока хранения. Но к обеду, после выжаривания, мясо становилось вполне съедобным.

Было ещё несколько студенческих и общих столовых - я в них ходил редко. Раз прошло по университету устное предупреждение: дескать, в столовой на Красном Проспекте - триппер. Потом слухи раздулись до сифилиса. А я так и не успел до этой столовой добраться!

Один раз организовался бойкот нашей соседней студенческой столовой (той самой, где изгоняли злого духа из мяса). Не знаю, кто и как его инициировал - уж точно не я, но, кажется, в нашей с Мишей комнате был почти что штаб, туда приходило много людей, и там писали плакаты с лозунгами, которые я и Миша сочиняли. Вот пара из них:

Мой:

Бойкот продолжим до победы!

Даёшь съедобные обеды!

Мишины:

Повар, сам ты рожки жри.

Я хочу картошку фри.

От строгановских печёнок

Внешность портится девчонок!

Бойкот кончился через пару дней, без видимых последствий для столовой или для нас. К счастью, тогда и это дело начальство решило спустить на тормозах. Но, как я теперь понимаю, к нам с Мишей Френкелем присматривались, и поливы стукача Гога во время шухмановского кризиса (смотри ниже) родились не на пустом месте.

Должен признаться, что самые сильные кулинарные воспоминания студенческой жизни у меня не очень кошерные. Кажется, ничего вкуснее хлеба с салом, которое мне присылали из Ташкента родители, и которое хранилось на морозе за окном, я никогда не ел! А если ещё намазать его соусом "Южный" из гастронома, будет уж совсем деликатес. Но, видимо, предвидя моё кошерное будущее, из Ташкента родители мне присылали ещё и говяжье жаркое, такое вкусное, что ни соуса "Южный" ни других приправ не требовалось.

В гастрономе Торгового Центра с едой было худо, как везде. Но там можно было свободно купить и кое-какие удивительные вещи, например консервы из китового мяса или из кальмаров. Китовое мясо мне очень нравилось, особенно с соусом "Южный", а консервы из кальмаров, на мой вкус, настоящий прирождённый деликатес, без всякого соуса "Южный". Назывались эти консервы немного сурово: Кальмар натуральный обезглавленный (это ещё Аксёнов отметил в Острове Крым). Я потом в Израиле, в русских магазинах долго пытался такие консервы найти, и нашёл наконец, но под названием Кальмар натуральный с головой без кожицы. Критика Аксёнова была учтена. Сегодня в Израиле, в русских магазинах, консервы под названием Кальмар всё ещё можно найти, но почти ничего общего с Кальмаром натуральным обезглавленным, или даже с Кальмаром натуральным с головой без кожицы они не имеют.

Я уже упоминал нескольких героев Академгородка. Ещё один великий человек, начинавший в Академгородке - это Стёпа Пачиков. О нем можно найти на гугле массу информации, включая тот факт, что Стёпа в описываемое мною время организовал в Академгородке один из первых в СССР рок-ансамблей. Я об этом тогда просто ничего не знал, хотя виделся со Стёпой довольно часто. Так что я добавлю только маленький штрих. Стёпа как-то достал ведро свежей свинины у буфетчицы 7-го общежития. Как вы догадываетесь, простые смертные не могли раздобыть в этом буфете даже сухой булки. Мы жарили эту свинину ночью, на берегу Обского Моря, и лучше шашлыка я не помню - простите, сионисты и ташкентские патриоты. Да и вообще, я рыбу не очень люблю.

Полезные знания

Весной 1969-го года было организовано (и в университете широко разрекламировано) выступление какого-то полковника КГБ (имя я забыл) в Большой Химической аудитории - самой большой аудитории тогдашнего НГУ. Полковник начал, как водится, с общей международной обстановки, но быстро перешёл к сути, то есть к конкретным поучительным примерам. Профессору Акилову бы так на наших лекциях по Анализу! Полковник, гладко подведя дело от международной обстановки к попыткам некоторых несознательных граждан саботировать усилия советского народа, прямо произнёс нечто в таком духе: мы не будем каждого дурака пытаться образумить, пока он сидит тихо, но, если кто-то попытается тайно мешать нам жить, и не сомневайтесь, мы об этом быстро узнаем! Вот было у вас здесь в университете недавно собрание по поводу положения в Чехословакии. Известные учёные там выступали, поддерживали братскую помощь советского народа дружественному народу Чехословакии в это трудное время. А на следующий вечер одному из этих учёных из телефонной будки кто-то позвонил с руганью и даже с угрозами. Ну, утром мы этого звонаря вызвали (бурные продолжительные аплодисменты), поговорили, он, кажется, понял.

Среди прочего полковник объяснил, что попытка перехода государственной границы (в какую сторону, всем было ясно) является изменой Родине, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Описал несколько случаев: - А вот ещё прошлой осенью один студент из Минска попытался изменить Родине вплавь. Ну, мы ему дали поплавать до посинения. Когда мы его вытащили, он уж и в камеру, и куда угодно рад был попасть. Пытаются изменить Родине и с применением технических средств - один вот, даже самолёт построил, другой подводную лодку... Ничего не поможет!

Потом были вопросы, например: - Можно ли слушать "голоса"? - Слушайте, если хотите пачкаться об эту грязь. Но только вот других бы не запачкать!

Оживляя сейчас в памяти это выступление, я пытаюсь понять, что было целью, сверхзадачей полковника? И вспоминаю стукача Гога во время шухмановской истории (см. ниже), пытавшегося раскрутить меня на решительные действия, и майора Верхолётова, вербовавшего меня в стукачи в Ташкенте (см. ниже). Кажется, им всем самым важным было просто поставить галочку - задание выполнено - и с чистой совестью пойти домой. Во всяком случае, никто из них ни особого энтузиазма, ни особого вдохновения при исполнении не обнаружил.

И. Губерман когда-то признался:

Я государство вижу статуей:

Мужчина в бронзе, полный властности,

Под фиговым листочком спрятан

Огромный орган безопасности.

И вот, мне этот орган предъявляют в Большой Химической аудитории, и - не впечатляет! Неужели огромный орган безопасности к тому времени уже всерьёз подустал? Если так, это многое бы объяснило в дальнейшем развитии событий в Советском Союзе.

Кстати, в романе "Остров Крым" Аксёнова появляется эзотерический человек Бен-Иван и утверждает, что перейти советскую границу трудно, но вполне возможно! Сам он, якобы, это проделывал много раз. Как мы теперь знаем, перелететь советскую границу можно было даже на лёгком самолёте и к тому же, в итоге, приземлиться на Красной площади.

Да, нелёгкая была задача у полковника КГБ, выступавшего в Большой Химической аудитории. Его слабый голос просто не был слышен на фоне мощного хора академгородских диссидентов. При этом, к зарубежным радиоголосам я почти не прислушивался, у меня и у большинства знакомых даже и радиоприёмника в комнате не было: лень было отстраиваться от глушилок. Зато уж все общежития на улице Пирогова были просто завалены запрещённой литературой. Её даже особо не прятали, хотя коллективные чтения вслух устраивали, всё-таки, в основном по ночам. Чего мы там только не читали: самиздат и там-издат, стихи, "Архипелаг ГУЛАГ", несколько книг Фрейда, и так далее. Был в нашей компании один новосибирец, С.Б., из очень интеллигентной семьи, он приносил много крутой антисоветчины, но иногда также подсовывал нам, под видом запрещёнки, чудную русскую классику, поэзию, переводы.

Помню, в какой-то период мы (то есть, насколько близких знакомых, в основном, соседей по общежитию) наизусть цитировали песнь о Гайавате Лонгфелло, в переводе Бунина, разумеется.

Если спросите  откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом, диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома?
Я скажу вам, я отвечу:

От лесов, равнин пустынных,
От озер Страны Полночной,
Из страны Оджибуэев,
Из страны Дакотов диких,
С гор и тундр, с болотных топей,
Где среди осоки бродит
Цапля сизая, Шух-шух-га.
Повторяю эти сказки,
Эти старые преданья
По напевам сладкозвучным
Музыканта Навадаги.

Внимательно изучали у нас также Фрейда, хотя понять его мне было непросто. Как ни старался, запомнил из всего великого Фрейда только одно важное наблюдение: такие черты характера, как аккуратность, преувеличенное внимание к деталям, постоянная забота о порядке и чистоте - тесно связаны с доминирующей анальной эротикой. Запомнить то запомнил, но понять толком никак не мог. Один знакомый (кажется, Петя Гринфельд, но не ручаюсь) как-то пояснил мне на примере. Скажем, муж - анальный эротик - говорит жене: убери квартиру, чтобы пылинки не осталось, а то в ж а то дам волю своим страстям.

Ходило, между нами, великое множество хулиганских частушек:

Это наш советский герб,

Сверху молот, снизу серп.

Хочешь жни, а хочешь куй,

Всё равно получишь мало.

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Где б найти такую блядь,

Чтоб на Брежнева сменять.

С неба звёздочка упала

Прямо милому в штаны.

Хоть бы всё там разорвало,

только б не было войны.

Как у нашего у Вани

Провалилась в жопе клизма.

Призрак бродит по Европе,

Призрак коммунизма.

И так далее.

Представьте, курс истории КПСС (ну, прямо, добродивший и до нас призрак коммунизма) тоже давал темы для неортодоксальных размышлений. Он продолжался у нас три года, и запомнился мне, в основном, бесконечным писанием вручную конспектов сочинений классиков марксизма - ленинизма. Это было обязательной частью программы, и с полной бессмысленностью этой работы трудно было смириться. Но это был тест на покорность - так что деваться было некуда. Миша Френкель писал конспекты под "Болеро" Равеля. Запускал наш любимый проигрыватель на почти полную громкость, и пытался угнаться за всё нарастающим темпом музыки. К финалу Миша выглядел бегуном-рекордсменом в конце дистанции. Но обычно первый заход доводил максимум до середины статьи классика, и пластинка ставилась сначала. Я попытался, было, тоже пристроиться к Болеро, но сразу выпал из ритма, так что пришлось мне писать мои конспекты без музыки. Миша-то скрипач!

И были в курсе истории КПСС великие секреты, которые мы отчасти уже тогда начали постигать, и восхищённо обсуждать. Например, как они нам ухитрились так легко всучить ленинский лозунг "Поражение своего правительства в войне"? И при этом не зародить у нас даже малейшего подозрения в предательстве, никак не столкнуть этот лозунг с само собой разумеющимся нашим супер-патриотизмом? Мы также изучали и конспектировали работы Ленина, которые прямо и в деталях, называя вещи своими именами, описывают хорошо нам известное устройство Советской Власти: террор, насилие, многоэтажную ложь, двоемыслие. Всё это в нормальной советской жизни покрыто непроницаемой формулой умолчания. А у Ленина всё напрямую, без фокусов (включая и самую формулу умолчания - одно из великих ленинских изобретений). А мы это должны глотать, не поперхнувшись, конспектировать, и только крепнуть в своей коммунистической убеждённости. Это уж прямо троемыслие какое-то! А ведь работало, да ещё как!

А тут ещё подвалил самиздат с протоколами суда над известным диссидентом Амальриком. Его обвинение было, в частности, основано на цитатах из его записной книжки. Амальрик оправдывался: мало ли чего человек в записной книжке напишет! Обвинитель настаивал: человек пишет в записной книжке то, что по-настоящему, в глубине души думает. Амальрик: - Да, вот Ленин в статьях писал, что социализм - это Советская власть плюс электрификация всей страны, а в записной книжке написал, что социализм - это говно.

Историю партии вёл на нашем курсе все годы Зольников, мужик на вид простой, но уж точно неглупый. Мы с ним как-то симпатизировали друг другу, на его лекциях иногда проскакивало нечто живое, напоминавшее, что история партии, в конце концов, тоже история живых людей. Он объяснял, что Ленину было непросто вдолбить в головы своих соратников - бывших интеллигентов - несколько простых истин, необходимых для выживания партии. Поэтому Ленин многократно, прямо и без словесных прикрытий, повторял эти простые истины в своих статьях.

Много позже, вступительный экзамен в аспирантуру по истории КПСС я тоже сдавал Зольникову. Он сразу остановил мои попытки ответить на вопрос из билета по уставу: - А вот скажи-ка, какой лозунг компартии Израиля? Моя осведомлённость в этом вопросе уступала даже моему тогдашнему знакомству с принципами сионизма. - Не знаешь, а надо бы: Не с империалистами против арабов, а с арабами против империалистов! И, обернувшись к другим экзаменаторам: - Он в Израиль не поедет!

Академгородок II: я и политика

Если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами.

Перикл

Я государство вижу статуей:

Мужчина в бронзе, полный властности,

Под фиговым листочком спрятан

Огромный орган безопасности.

Губерман

Как я попал в большую политику

Я уверен, что примерно с ноября 1970 по март 1971 моей скромной персоной плотно занимался КГБ - готовили в качестве одного из обвиняемых (не главного) на предполагавшемся сионистском процессе в Новосибирске. Фактов в поддержку этой горделивой гипотезы у меня почти нет - слава Богу, меня не арестовывали, и вообще, в описываемый период никаких контактов с КГБ у меня не было. Гораздо позже, в 1975 году в Ташкенте, мне устроили на работе, в ТашПИ, встречу с неким майором КГБ Верхолётовым, причём организовали это так, чтобы знал весь Ташкентский Политехнический Институт (зачем, не понимаю и поныне). Разговор на этой встрече шёл, в основном, о новосибирских делах: майор демонстрировал детальное знание моих тогдашних встреч и разговоров, но прямых обвинений или угроз и там не было. И уже в Израиле, в 1979 году, меня здешняя служба безопасности попросила провериться на полиграфе - и в этом случае речь шла о новосибирских делах. Я ниже рассказываю о двух этих встречах c органами немного подробнее.

Но с осени 1970 по весну 1971 было мне в Новосибирске и страшно, и очень противно. При этом, признаюсь со стыдом, в этот период я всё ещё был убеждённым советским патриотом, о сионизме не имел ни малейшего понятия, и политикой не интересовался. Но, как говорил ещё Перикл, если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами.

Как можно быть таким дураком?

Мою юношескую эйфорию, надеюсь, можно понять: я успел застать в Академгородке пару лет таких вольготных, каких в других частях СССР и не видали. По крайней мере, знакомые москвичи такого не упомнят. Было это в 1966-1967 годах. Я немного писал об этом выше - только о том, что сам видел, то есть, об очень немногом из того, что там ещё было. Но было здорово! И науку все любили, и лучшие фильмы со всего света почти свободно смотрели, и книги чудные, и в Академгородке, вроде, как и не запретные, по ночам публично и взахлёб читали.

В такой теплице, и в осьмнадцать лет, нетрудно было (и, по молодости, и простительно, надеюсь) остаться советским патриотом. Во всяком случае, хорошо помню, что в июне 1967 года, во время шестидневной войны, обсуждая с одним знакомым развитие событий, я вполне искренне сказал, что я во всей этой неразберихе твёрдо стою только за Советский Союз.

Мы, то есть, я, как и мои ближайшие друзья и знакомые евреи, в 1967 году ничего в происходящем, ни дома, ни на ближнем востоке, не понимали, это уж точно. Шестидневная война нас не расшевелила - далеко она случилась. Нужно было получить по горбу лично, и мы все лично и получили, но тремя годами позже.

Однако, именно с июня 1967 начала развиваться, и очень быстро, ситуация, лично для меня неожиданная. В газетах и по радио пошла совершенно непристойная антиизраильская пропаганда, и нужно было или вправду быть, или притворяться полным идиотом, чтобы не почувствовать, что всё это касается и меня лично. В 1968, ещё до ввода войск в Чехословакию, начали гнать отовсюду евреев. Выгнали из Олимпиадного движения Гену Фридмана, одного из его создателей. Вскоре мы точно знали: имеется принципиальное решение сделать Академгородок Judenrein - то есть, по немецки, очищенным от евреев. Приём евреев в Новосибирский Государственный Университет был сокращён практически до нуля, для чего соответствующим образом был выверен состав приёмных комиссий. Уже в 1969 году один мой хороший знакомый - сокурсник, ставший членом такой приёмной комиссии, по старой дружбе рассказывал мне в деталях, как они работали. Об этих приёмных комиссиях много писали, не буду повторяться.

И вот, представьте себе, при всём при этом, и моя жизнь, и жизнь ближайших знакомых студентов, евреев и не-евреев, по началу совершенно не менялась. Вся эта высокая политика была где-то в стороне, и нас, вроде бы, совсем и не касалась. А у нас расцветал киноклуб Сигма, мы весело бойкотировали студенческую столовую, понемногу занимались наукой, и вообще, праздновали.

Я дальше, волей-неволей, буду рассказывать, в основном, о своих знакомых - евреях. Но приятно ещё и вспомнить, что жизнь сурово разделила нас всех по национальному признаку только в 1970-1971 году. А до этого всё ещё гремел интернационал, и мы все под его звуки дружно и, в целом, невинно диссидентствовали.

Ещё немного большой политики

Последующие мои истории не будут понятны, если я не объясню (разумеется, почти целиком, гипотетически) их места в общей политической раскладке того времени. Я верю, что это был один из совсем не редких в истории периодов, когда большая политика напрямую вторгалась в жизнь каждого из нас.

Сейчас хорошо известно, что осенью 1970-го и ранней весной 1971-го года в Москве, на самых верхах, решался непростой вопрос: выпускать или не выпускать евреев. На основе общеизвестных сегодня фактов, и той небольшой дополнительной информации, которую можно извлечь из представленной на этих страницах истории, я думаю, что предварительно отрабатывались два основных варианта:

Евреев не выпускать. Чтобы остудить кипящие умы, и осадить потенциальных выезжантов, устроить по всей стране, в каждом крупном городе, судебные процессы над местными сионистскими группировками.

Евреев осторожно выпускать. Но для острастки устроить несколько крупных и шумных судебных процессов над активистами выезда.

У каждой из этих возможностей были, с точки зрения властей, свои преимущества и недостатки. КГБ, на всякий случай, заранее готовил и отрабатывал в деталях оба варианта.

Очевидно, главные действующие лица нашей истории: Володя Шухман и Петя Гринфельд, и их ближайшие знакомые, включая меня и Мишу Френкеля, были выбраны для подготовки первой опции в Новосибирске. Нужно снова отметить, что ни я, ни другие мои знакомые, упомянутые выше, в то время об Израиле и о сионизме ничего не знали, и об отъезде не думали. Очевидно, это обстоятельство никак не мешало КГБ готовить сионистский процесс с нами в роли обвиняемых.

К нашему (и общему, хочется верить) счастью, как мы знаем, был выбран второй вариант. В конце 1970 года в Ленинграде прошёл Самолётный процесс. Было ещё несколько крупных сионистских процессов. Были приговорены к смертной казни Кузнецов и часть его подельников в Ленинграде (потом смертную казнь заменили на большие сроки). Были жертвы других сионистских процессов, и многие другие очень мужественные люди, в Ленинграде, в Москве, и по всей Руси Великой, активисты еврейской эмиграции, которым расправа угрожала каждую минуту. Они понесли на своих плечах тот груз еврейской судьбы, который хотели, меня не спросив, обрушить и на мои плечи. Я этим людям (с некоторыми из которых знаком лично) бесконечно благодарен.

Не без великого вклада этих людей, жизнь решила по-своему и нашу судьбу. Сионистский процесс в Новосибирске был отменён (как и в других бессчётных городах и весях великой Руси). Евреев стали выпускать массово.

Так мне всё это видится из нашего сегодняшнего далека. Но в 1970-71-м годах я просто ничего не знал ни о Самолётном процессе, ни о московских еврейских активистах. Уверен, что мои ближайшие друзья и знакомые тоже ничего об этом не знали. Мы не были сионистами. Пока жизнь не колупнула, мы были очень юными и наивными русскими патриотами и лёгкими диссидентами.

Но мы дышали всё тем же воздухом, ещё недавно таким бодрящим, а теперь вдруг ставшим таким душным. Мне сейчас кажется, что совершенно отчаянные, и безумные, с точки зрения здравого смысла, действия главных героев последующей истории, в чём-то похожие на самопожертвование героев Самолётного процесса, во многом обусловлены этой парадоксальной обстановкой конца 1970: вроде, всё по-старому, а дышать нечем.

Дело Шухмана

Насколько я помню, Дело Шухмана началось осенью 1970 года. Летом 1970-го мои сокурсники Володя Шухман и Петя Гринфельд подрабатывали как репетиторы, их поймал кто-то из парткома Новосибирского Университета, а в сентябре, после начала занятий, история начала раскручиваться. Кажется, их исключили из комсомола, и в ответ обиженные Володя и Петя подали в суд за клевету на секретаря парткома Новосибирского Университета Сычёва. Читатели моего поколения сегодня хорошо понимают всю трагическую неуместность, в 1970 году, их последнего шага.

Я не знаю многих деталей этой истории. Некоторые мои знакомые могли бы рассказать о ней гораздо больше. Но их воспоминания, если и были, до меня пока не дошли. Ещё больше интересного, несомненно, могли бы рассказать спецслужбы России и Израиля: обе, в какие-то моменты жизни, демонстрировали мне свою глубокую осведомлённость в деталях новосибирских коллизий. Но спецслужбы, обычно, о своих делах не рассказывают. К сожалению, главный герой, Володя Шухман, и мой друг и подельник Миша Френкель, уже ничего не расскажут. Но то, что видел я сам, уж точно, не каждый день случалось, даже в Академгородке конца 60-х и начала 70-х годов. Так что продолжаю свои скромные записки.

Партком поначалу отреагировал на невиданную наглость Шухмана и Гринфельда сдержанно: было созвано комсомольское собрание нашей 612-й группы, на котором присутствовали представители парткома, в частности, Сычёв. Предлагалось подтвердить исключение Шухмана из комсомола. Да, этот злостный антисоветчик прокрался с подрывными целями в ряды ВЛКСМ. И, хотите верьте, хотите нет, но по уставу ВЛКСМ требовалось, чтобы исключение Шухмана одобрила первичная комсомольская организация, в которой он состоял, то есть, комсомольское собрание нашей 612-й группы.

Но мы всю серьёзность ситуации ещё далеко не оценили. Мы все еще веселились (помните: физики всё ещё шутят!). На этом роковом комсомольском собрании все обвинения Шухману, прозвучавшие во вступительном слове парткома, были нами как-то мягко отодвинуты в сторону. Все выступавшие от 612-й группы говорили, что, мол, ерунда, ну, погорячились ребята, чего-то там недопоняли, но не исключать же из комсомола таких милых ребят! В результате наше полномочное комсомольское собрание постановило просить райком восстановить Володю Шухмана и Петю Гринфельда в комсомоле, объявив им выговор по комсомольской линии.

Самое страшное для начальства заключалось, несомненно, в атмосфере, царившей на нашем комсомольском собрании: там откровенно потешались над присутствовавшими представителями парткома. Я следил за рожами Сычёва, и его соратников по партии, и начинал трусить. Остроумных ребят, и евреев, и русских, в 612-й группе хватало. И они не стеснялись выступать. И напоминало всё это хороший КВН - многие почти напрямую издевались над парткомом. Я, в основном, молчал, где-то в середине, насколько помню, коротко выступил, очень мирно, надеясь, что компромисс всё ещё возможен. Но мне сейчас кажется, что я уже на этом собрании почувствовал то, что позже подтвердилось вне всякого сомнения: именно там, на этом самом собрании, Рубикон был перейден, корабли были сожжены, и посуда была разбита. Моя гипотеза: то, чего партком не смог перенести по-настоящему, всерьёз - это факт, что русские там пели в один голос с евреями! Собрание закончилось тихо, но последние слова Сычёва звучали зловеще: - Не думайте, что на этом дело закончилось!

После этого судьбоносного собрания, вроде, ничего особенного довольно долго не происходило. Но уже через две недели атмосфера в нашей славной 612-й группе начала заметно меняться. Началось какое-то всеобщее отчуждение, в котором, по началу, национальные и политические барьеры, вроде, ещё и не чувствовались: просто всем стало как-то труднее говорить со всеми. А лично у меня очень быстро возникло ощущение, что мы с Мишей Френкелем вдруг повисли в безвоздушном пространстве. Все знакомые, включая и прочих евреев из 612-й группы (а таких имелось немало), как сквозь землю провалились.

Сейчас я частично знаю, что происходило. Мне рассказал об этом один хороший русский знакомый, примерно через четыре года, вернувшись из армии. В апреле 1971 мы с ним вместе гусарствовали на прощание, готовясь к совместной армейской службе. Но тогда он обо всём, что происходило в ноябре 1970-го, молчал, даже по большой пьянке. А потом жизнь нас разлучила - он, таки, пошёл служить, а меня от службы освободил лично Маршал Советского Союза, министр обороны Гречко (об этом ниже).

Так вот, оказывается, почти сразу после пресловутого комсомольского собрания 612-й группы, русских ребят стали по одному вызывать в партком. Им задавали примерно такой вопрос: - Вы понимаете, чьи песни вы поёте? И наглядно, на примерах, объясняли ситуацию. Подействовало сразу! (Но евреи ведь тоже сразу слиняли! Что им-то говорили?)

В это время я жил вместе с Мишей Френкелем в 6-м общежитии, на улице Пирогова, где мы делили с ним маленькую комнату - привилегия, полагавшаяся студентам пятого курса. Обычно, у нас бывало много гостей, но в ноябре неделями никто не появлялся. Стало страшновато. Важно отметить для дальнейшего, что и с главными обвиняемыми, Володей Шухманом и Петей Гринфельдом, мы в этот период почти не встречались.

Я уверен, что вызовы друзей и знакомых в партком - это только небольшая часть происходившего, и что всё это дело после собрания (а может, и задолго до него) развивалось под руководством ГБ. Истории, рассказанные ниже, дают тому косвенное подтверждение. В частности, отделять меня и Мишу Френкеля от прочих евреев нашей 612-й группы в ноябре 1970 года (как, впрочем, и позже) не было никаких видимых причин, кроме самых высших соображений!

Возвращаюсь к прерванному рассказу. Однажды, довольно неожиданно, появился у нас в комнате парень с нашего курса, по кличке Гог, то есть Жора Комаров (имена изменены). Ни со мной, ни с Мишей он никогда особо не дружил, и прежде к нам не заглядывал. Он сразу взял быка за рога:

- Вижу, сидите вы тут, грустите! А партком не сидит и не грустит - они вашего Шухмана с Гринфельдом не только из комсомола, но и из универа исключить собираются. Нужно действовать!

И он развернул перед нами, довольно скучным голосом, и, явно, без особого вдохновения, программу действий. Кажется, она включала сбор подписей под какой-то петицией, контакт с московскими правозащитниками и, через них, с Западом.

Не знаю, как Мише, а мне было и страшно, и противно. После какого-то мычания с нашей стороны, что, может быть, и так всё обойдётся, Жора удалился, не слишком настаивая на немедленном приведении его программы в действие. Больше он не появлялся, и ещё на месяц мы остались в нашей комнате в полном одиночестве.

Должен заметить, что Гог, как и пара других явных стукачей, с которыми мне тогда пришлось встречаться, относились к своим заданиям без энтузиазма, даже явно наплевательски. То же относится и к штатному сотруднику органов, с которым я встречался много позже. Мне очень повезло: и тем, и другому нужно было скорее поставить галочку - задание выполнено - и идти по своим более важным делам. В то время, о котором я рассказываю, я ещё не был готов к серьёзным разговорам с ними. Не знаю, как бы я из всего этого вылез, если бы за меня взялись по-настоящему.

Быт под колпаком

Наступил 1971 год - год окончания Университета, защиты дипломов, распределения. Я понимаю, что в описываемое время я как-то сдавал последние экзамены, писал диплом, и, видимо, делал ещё много других важных дел, но я сейчас ничего этого не помню. Вакуум вокруг нас с Мишей остался, было страшно, и это то, что я помню хорошо.

Но вот, примерно в феврале, мы оба, совершенно неведомым для меня образом, стали активными членами некой дружеской компании, в центре которой был Петя Гринфельд. Володя Шухман тоже, хотя и не лидировал, несомненно, играл там важную роль. Было там несколько девушек, которых я раньше не знал, пара наших однокурсников, и ещё пара друзей Пети. Все были евреями, кроме одного русского. Русского звали Олег, и кличка у него была Аллигатор. У кого-то из участников, кажется, как раз у Аллигатора, была квартира в Академгородке, на которой компания собиралась вечерами, и вскоре мы с Мишей стали там появляться почти каждый вечер.

Я плохо понимал, как я туда попал, и что я там делаю. Кажется, Миша Френкель тоже пребывал в некотором недоумении. На всякий случай, чтобы познакомиться, он трахнул пару тамошних девушек, но, если верить его словам, ситуацию это не прояснило. С другой стороны, аборигены приняли нас радушно, и никакого недоумения по поводу нашего внедрения к ним явно не выказывали.

Загадка разрешилась довольно быстро. Уже через несколько дней, как-то вечером, за бутылкой, Петя Гринфельд объяснил нам, что происходит. За нашим дружеским столом собиралась сионистская группа, которую КГБ Новосибирска готовил к выступлению, в качестве обвиняемых, на предстоящем новосибирском сионистском судебном процессе. Как объяснил Петя, роли были уже распределены, и артисты-исполнители утверждены поимённо. Поэтому нам оставалось только ждать спектакля, проводя это неизбежное ожидание, по возможности, веселее.

Петя объяснил, что сведения у него, практически, из первых рук: одна из девушек за столом, теперешняя подруга Пети, оказалась дочерью зампредседателя КГБ Новосибирска.

Я никогда не пытался проверять слова Пети. Они, несомненно, многое объясняли: и физически ощутимый вакуум вокруг нас, и визит стукача Гога. А спектакль театра абсурда, который уже шёл на полную силу, и в котором мы все играли свои роли, ещё до начала предстоящего сионистского судебного процесса, был не просто естествен в нашей абсолютно абсурдной жизни. Он был спасительно неизбежен. Без него я бы просто задохнулся в созданном вокруг меня вакууме.

Господи, прости меня и их, моих кукловодов. Ведь они и вправду потратили на меня массу государственных денег. Подсылали стукача Гога. Несомненно, долго следили за моими контактами. В дальнейшем читали и задерживали, на протяжение нескольких лет, письма ко мне и мои письма. Организовали мне в 1975-м году помпезную встречу с майором КГБ Верхолётовым в ТашПИ. Эта встреча происходила в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ, и, когда я в этот кабинет зашёл, декан выпорхнул, обратив ко мне сладчайшую из мне известных его улыбок, и оставив нас с Верхолётовым вдвоём. Вся тамошняя администрация была парализована на три дня, секретарши ещё месяца два обращались со мной крайне почтительно, а пара сотрудников перестала со мной здороваться, и снова начала, только узнав, что я всего-навсего собрался уезжать в Израиль. Если Вы понимаете, где, между престолом Господа Бога и приёмной Генсека ЦК КПСС, находится кабинет декана Инженерного факультета ТашПИ, Вы оцените торжественность оказанного мне приёма.

А разговор мой с майором КГБ Верхолётовым в кабинете декана Инженерного факультета ТашПИ оказался совсем никудышным (я узнал его имя и звание, внимательно изучив протянутое мне при встрече удостоверение). Он кратко упомянул трудную международную обстановку, потом рассказал (без подробностей), что пришлось пережить в китайском концлагере одному нашему преподавателю-уйгуру - этого я не знал, - и предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре. Когда я отказался, он перешёл к Новосибирску. Нехорошая у вас там была атмосфера - и в подтверждение стал напоминать, заглядывая в записи, некоторые наши беседы за столом на квартире у Аллигатора. Насколько я помнил Новосибирск, его цитаты из наших речей были дословными. По ходу нашего разговора мне показалось, что одной из целей Верхолётова было убедить меня, что в нашей компании кто-то стучит. Этот же вопрос, то есть, стучал ли кто-то в нашей компании, несомненно, интересовал и израильских коллег Верхолётова, много позже организовавших мне проверку на полиграфе. Но микрофон на потолке мог бы предоставить Верхолётову гораздо более точные протоколы наших бесед, чем любой, самый талантливый, стукач, так что в наличии такового в нашей компании он меня не убедил. После Новосибирской экскурсии Верхолётов снова предложил сообщать ему об обстановке у нас на кафедре, я снова отказался, и Верхолётов стал жать, но не очень пылко. Напомнил о гражданском долге, и об опасности запутаться в чуждых сетях, но прямо не угрожал, и после моего финального отказа стучать, мы мирно расстались. Мне даже показалось, что Верхолётов отпустил меня с некоторым облегчением: поставил галочку, задание выполнил, и баста!

Можно легко догадаться, во что обходилось Советской Власти нездоровое внимание к моей скромной персоне. А ещё когда я уезжал в Израиль в 1978 году, а мои родители меня провожали от Москвы до Чопа, а потом ехали обратно, их и в ту, и в другую сторону сопровождали сразу три агента КГБ.

Если они и на остальных недотёп вроде меня столько сил и денег тратили, становится понятней, на чём споткнулась и свихнула себе шею Советская Власть.

Вернёмся в весну 1971 года. Ситуация прояснилась, после объяснений Пети, но мне стало ещё страшнее. Я прикидывал, какой срок может получить каждый из нас. Я был, несомненно, второстепенной фигурой. Скажем так, звездой третьей величины на сибирском сионистском небосклоне. И спокойствие главных обвиняемых мне очень помогало. Царила оптимистическая сдержанность, не чуждая умеренным развлечениям.

Одно из сионистских мероприятий нашей группы, в которых я участвовал, имело кулинарный характер. Было решено приготовить, раз уж мы сионисты, фаршированную щуку. Было подозрение, что в нашем сионистском вертепе никто её готовить не умеет (как впоследствии и оказалось). Но операция по добыче щуки на шлюзе Обского Моря заслуживает своего места в истории.

Операция Фаршированная щука

Итак, уже несколько недель на наших сионистских сборищах муссировалась идея рыбного ужина. Петя Гринфельд где-то узнал, как добывают на Обском Море щук. Вообще-то, рыбёшки крупнее, чем с ладонь, я сам на Обском Море никогда не видел. Но оказалось, что прямо на обском шлюзе стоит маленькая будка, где постоянно дежурят два рыбака в штатском. Они время от времени перекрывают шлюз сетью, вытаскивают пару десятков огромных рыбин, и лучших отправляют прямо на стол Горячева, первого секретаря Новосибирского Обкома партии. Известно было даже, что из остатков три щуки идут за две бутылки столичной. Знание - сила!

Однако, через проходную шлюза посторонних, по слухам, не пускали даже за пять бутылок, а вся его территория была обнесена несколькими рядами колючей проволоки. У Пети была ещё какая-то информация, уж совсем секретная, во всяком случае, со мной он не делился. В атаку пошли пять человек, я среди них, со стороны колючей проволоки. Метров двести мы ползли по склону холма, потом залегли. Петя засунул за пояс две бутылки с горючей смесью, и на штурм укреплений пополз один, под колючей проволокой. Кажется, этот великий человек и проходы знал заранее! Вернулся он через двадцать минут, с тремя огромными щуками в сумке. Отступали мы с соблюдением тех же мер предосторожности.

Ужин и правда получился классный! Уж не помню, кто и как готовил этих рыбин, кажется, их даже не фаршировали, поскольку секрет этого еврейского рецепта в наших сионистских кругах не был известен, но вышло вкусно. А уж выпивка была точно по уму. Вероятно, если бы сионистский процесс в Академгородке всё-таки состоялся, операция "Фаршированная Щука" играла бы там не последнюю роль.

Сибирская бражка

В другой раз мы вышли в большое плаванье. Оказалось, что у Пети Гринфельда где-то на Обском Море стоит мощный катер. Цель была, насколько я помню, покататься, и попробовать брагу в некоей деревушке на берегу Обского Моря. Петя утверждал, что брага там лучшая в Сибири.

Мы классно покатались, Петин катер был великолепен. Деталей не помню, возможно, из-за того, что мы уже заранее слегка поддали. Прибыв в заветную деревушку на берегу Обского Моря, мы получили действительно потрясающую брагу. Мне её подавала симпатичная девушка, которая мне очень понравилась. Но брага оказалась сильнее! Я проснулся от того, что меня сильно тряс какой-то незнакомый мужик. Я очень хотел спать, но мужик не отставал. Убедившись, что я проснулся, мужик заговорил доверительно: ну как, дескать, брага? После моего одобрительного бормотания, что, дескать, брага - первый класс, он перешёл к делу: - Ты скажи, ты чего моей сеструхой гребуешь? Я, хоть и пьяный был, сразу понял, что речь идёт о симпатичной девушке, что подавала мне брагу. Я заверил ревнивого родственника, что его сестра мне очень понравилась. - Ты скажи, ты правда моей сеструхой не гребуешь? Я поклялся, что не гребую. - Ну, тогда давай выпьем!

Есть ситуации, где ломаться не следует. Мы выпили, и я снова уснул. Наутро и брат и сестра куда-то слиняли, а вот вся сионистская бригада была на месте. После лёгкого завтрака, погрузившись на наши плав-средства, мы мирно отправились домой.

По домам!

И вдруг, безо всякого предупреждения, где-то в конце марта колпак, под которым я жил несколько месяцев, исчез, буквально в одночасье. Никем не было сказано ни слова (мне, во всяком случае), но сомнений не оставалось: не было больше вакуума вокруг, можно было дышать нормальным воздухом! Насколько я помню, мне это показалось чем-то вполне естественным - как приходишь в себя после болезни: просто возвращение к более или менее нормальной жизни, после четырёх месяцев бреда и театра абсурда.

Итак, жизнь началась снова! И друзья, и знакомые снова возникли, как будто никуда и не исчезали, как будто ничего и не было, и солнышко вдруг засияло - весна, всё-таки! И никакого сионистского процесса, как и сионизма вообще - сдуло всё это, как страшный сон. Конечно, Вовочку Шухмана и Петю Гринфельда из комсомола и из университета выгнали, перед самой защитой дипломов, но думать об этом у меня (и у знакомых) сил не было - крепко нас припугнули! Нет, хватит! Всё это было какое-то наваждение, прошло и нету! Жизнь продолжается! Как-то само собой получилось, что на квартире, где проходили наши сионистские сборища, я больше не появлялся. Миша утверждал то же самое. С Вовочкой Шухманом и (иногда) с Петей Гринфельдом я продолжал встречаться, но у них началась новая жизнь, уже не в Новосибирске, и они оба скоро уехали.

Эмет о хова

Эмет о хова - в переводе что-то вроде правда или долг - детская игра в Израиле. Там крутят бутылку, и тот, на кого укажет горлышко, должен честно ответить на любой заданный ему вопрос, или даже сделать, что ему скажут.

Чтобы закончить шпионскую часть моей истории, расскажу ещё, как уже в Израиле, зимой 1979-го года (а приехали мы в марте 1978-го), меня здешняя служба безопасности попросила провериться на полиграфе - как выяснилось, и в этом случае речь шла о старых новосибирских делах. С тех пор и по сей день я больше никаких вмешательств секретных служб в мою жизнь не замечал.

Меня пригласили письмом в канцелярию премьер-министра в Тель-Авив. Цель предлагаемой встречи не указывалась, и, хотя выражение канцелярия премьер-министра обычно понимается как эвфемизм, обозначающий службу безопасности, приглашение, в принципе, можно было истолковать и как личное, прямо от Менахема Бегина. В Израиле тогда (и ещё много лет спустя) встретиться с премьер-министром было нетрудно. Я встречался с пятью - с Шамиром, Пересом, Рабиным, Шароном и Нетаниягу.

Но, конечно, в назначенном месте в Тель-Авиве (внутри большого закрытого штабного комплекса в центре города) никакого Менахема Бегина не было. Когда я подходил к указанной двери, эта дверь распахнулась, и оттуда прямо на меня выскочил невысокий и сильно лысый молодой человек, явно русско-еврейского типа. Плащ у него был распахнут, кепка сбита набок, рот и глаза широко раскрыты. Он пронёсся мимо меня в направлении выхода, совершенно меня не заметив. Ничего себе, что они тут с нашим братом делают! Я дал себе слово держаться достойно.

Встретили меня два молодых человека, не слишком боксёрского вида, но вполне подтянутые. Поначалу мы говорили на иврите, но они предложили перейти на русский, и я не возражал. По-русски ребята говорили правильно и свободно, но с акцентом.

Мне показалось, что хозяева заметно спешат - вероятно, мой предшественник и я составляли лишь малую часть их дневной нормы. Они мне коротко объяснили, что возникли на мой счёт подозрения о возможных связях с КГБ, и чтобы эти подозрения рассеять, они предлагают провериться на полиграфе. Я сказал, что хочу посоветоваться с моим адвокатом (такового у меня, отродясь не бывало), на что мне было сказано, что это моё право, но проще будет, если я соглашусь пройти проверку. Подумав для виду пару минут, я согласился. Хозяева заметно подобрели, и разъяснили мне предстоящую процедуру.

Их интересовало, приходилось ли мне обманывать друзей. Все вопросы будут только об этом, в разной форме, и мне даже дали список вопросов, и обещали, что других вопросов не будет. На всякий случай я предложил им заранее договориться, что мы исключаем из рассмотрения романтические аспекты указанной темы. Хозяева заверили, что их это совершенно не интересует.

На меня навесили всевозможные провода с контактами, и я предупредил хозяев, что, насколько я себя знаю, я им приборы зашкалю ещё до всяких вопросов. Они меня успокоили - дескать, их приборы всякое видали. Первый вопрос был, верю ли я им, что вопросы будут задаваться только из списка. Сам этот вопрос в списке не значился, но я логического подвоха не заметил, и честно сказал, что верю. Посмотрев на приборы, они поблагодарили меня за доверие. Дальше вопросы были, действительно, в основном из списка, хотя попадались и новые, довольно каверзные. Но ничего особенно интересного больше не было, и минут через пятнадцать они меня отпустили, сказав, что всё в порядке. Судя по всему дальнейшему ходу событий, и в армии, и на работе, я думаю, что они меня тогда действительно из чёрных списков вычеркнули.

Володя Шухман

Это был замечательный человек, сильно повлиявший на многих своих знакомых, в том числе, и на меня. Много чего хотелось бы о нём рассказать. Я ограничусь несколькими эпизодами, большей частью прямо связанными с Делом Шухмана, которые уместно изложить здесь, хотя часть из них случилась раньше, а часть гораздо позже.

Ещё в хорошие времена Володя был, несомненно, связующим звеном между довольно сонной, по его масштабам, компанией моих близких знакомых, и окружающим большим миром. Он почти каждое утро, в несусветную рань, часов, эдак, в одиннадцать, врывался к нам в квартиру, будил всех, и объявлял что-нибудь вроде: только что был у академика Соболева готовьтесь, назревает большой скандал! Или что-нибудь ещё похлеще.

В период, когда мы увлекались песнью о Гайавате Лонгфелло, я как-то утром спросонья и со злости встретил Шухмана такими словами:

Если спросите  откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Я скажу вам, я отвечу:

Мне их пела на болоте
Цапля сизая, Шух-Шухман.
Повторяю эти сказки,
Эти старые преданья.

Примерно через год после исключения из университета, пройдя через Магнитогорск, Володя попал в армию. Служил он в Чимкенте, и я его там как-то навестил. После непростого начала Володя вскоре нашёл своё армейское призвание. Как оказалось, почти все офицеры советской армии, по крайней мере, в Чимкенте, в этот период развитого социализма учились заочно. Им постоянно приходилось сдавать по почте экзамены, в том числе, и по математике. И здесь Шухман оказался незаменим. Он писал тамошним майорам и полковникам их экзамены, и вскоре к нему образовалась длинная очередь.

Мы разговаривали с Шухманом на проходной. Подваливает какой-то полковник, который при мне заискивающе спрашивает рядового Шухмана: - "Володя, Вы когда же к нам заглянете?" На что рядовой Шухман ему отвечает довольно небрежно: "Может быть, на следующей неделе, но не обещаю."

Во время своей службы в Чимкенте Володя Шухман защитил диплом в ташкентском университете. Это было очень непросто организовать, но помогли бывшие сокурсники, особенно Мирон Иоффе, которого разгром на защите диплома в Новосибирске забросил обратно в Ташкент. И очень помог мой тесть Г. Б. Окунь, о котором я уже писал.

Если я помню правильно, Володя Шухман уехал в Израиль в 1973-м году. Он очень помог мне, найдя в Израиле, в Бат Яме, моего близкого родственника, а потом присылая мне, раз за разом, приглашения. Мне их в Ташкенте долго не отдавали, но в итоге, всё-таки выдали, и по ним мы и уехали.

Володя Шухман, вместе с Сёмой Киро, встретили нас в аэропорту в Израиле в марте 1978-го года. Чиновника министерства абсорбции в аэропорту я попросил послать нас в центр абсорбции в Реховоте, где и Володя и Сёма учились в Институте Вайцмана. Каким-то чудом, чиновник нас туда и послал (обычно посылали куда подальше). На следующее утро Володя повёл меня в этот Институт Вайцмана, и показал настоящее чудо: он подвёл меня к какому-то кранику на заднем дворе одного из корпусов. Из краника лился чистый спирт, и не стояло ни охраны, ни очереди.

Потом судьба, уже научная, занесла Володю в Бразилию. Мне кажется, ему там очень нравилось (как и мне - есть за что!). Однако, он в какой-то момент подал в суд на университет Сан-Пауло, чем сильно огорчил нескольких моих бразильских знакомых, пытавшихся Володю поддерживать. Процесс он проиграл, но всё же остался работать в небольшом университете рядом с Рио. Хорошо мы с ним сиживали на пляже Копакабана, попивая каждый своё: он - пиво или caipirinha (не буду пытаться обсуждать рецепт - это чудный и крепкий бразильский коктейль), а - я какой-то лёгкий напиток прямо из кокосового ореха, который продавали прямо на пляже, или чего покрепче, когда удавалось.

В одно из моих посещений Рио присоединился к нам Миша Вишневский - наш новосибирский сокурсник, которого жизнь забросила в колледж в километрах трёхстах от Рио. Я Мишу в Новосибирске плохо знал, и он меня в Рио с первого взгляда неожиданно и приятно поразил: он весь излучал спокойствие и доброе приятие мира. Хорошо мы там погуляли два дня, и ещё на второй день подарил мне Миша афоризм, который и по сей день мне часто помогает. Сидели мы тогда в ресторанчике на одном из утёсов в заливе Рио. Не на самом высоком, но всё равно, было чудно красиво. Прямо напротив над нами возвышался утёс со статуей Христа Спасителя. Я там не успел побывать из-за конференции, в которой участвовал. Обсуждалась возможность, что из-за моей конференции я так туда залезть до отъезда и не успею. - Ну, значит, не судьба - сказал Миша Вишневский, всё так же всепрощающе улыбаясь. Я пока на утёс со статуей Христа Спасителя в Рио так и не забрался. Может, ещё заберусь, а нет - ну, значит, не судьба.

Академгородок: Aспирантурa

Я начинаю эту часть моей затянувшейся истории примерно с апреля 1971 года. После совершенно безумного периода с ноября 1970-го по март 1971-го, когда КГБ пытался записать меня в сионисты, а я не знал, что возразить, и поэтому молча терпел их насилие, всё вдруг осветлилось: и сионизма как не бывало, и даже КГБ куда-то вроде как дематериализовался. Ура! Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!

Итак, жизнь началась снова! И друзья, и знакомые снова возникли, как будто никуда и не исчезали, как будто ничего и не было, и солнышко вдруг засияло - весна, всё-таки! И никакого сионистского процесса, как и сионизма вообще - как будто и не было на свете. Сдуло всё это, как страшный сон. Конечно, грустно и обидно - Вовочку Шухмана и Петю Гринфельда из университета таки выгнали, перед самой защитой дипломов, но думать об этом у меня сил не было. Всё это было какое-то наваждение, прошло и нету! Жизнь продолжается! В короткой перспективе всё выглядело даже радужно, а дальше я и не заглядывал, хотя, кажется, приглашение немножко подумать о жизни я и получил.

Диплом у меня был готов, и считался сильным, так что, в отношение защиты, беспокоиться мне, вроде, было не о чём. Гораздо важнее того, мой научный руководитель, Владимир Иванович Кузьминов, загодя пробил мне, через министерство в Москве, позицию стажёра в новосибирском Институте Математики. Даже тройка на защите диплома не могла аннулировать эту, утверждённую в Москве, позицию. Ещё такая была только у пары моих сокурсников, которым она ну просто полагалась по штату.

Не буду описывать подробно начало весенних месяцев 1971 года - гульба! Но с началом защиты дипломов началась пальба. Половину евреев с нашего курса, с заведомо сильными дипломами, на защите зарезали. Гром грянул, а как говорил один мой израильский знакомый, пока гром не грянет, еврей не перекрестится! В таких масштабах с нашим курсом, и с другими нашими новосибирскими ровесниками, это случилось в первый раз! До тех пор мы только знали, что на приёмных экзаменах евреев стали резать, но нас это, вроде, и не касалось! Теперь били нас. Учитывая более или менее открыто обнародованное намерение начальства сделать Академгородок judenrein, то есть, чистым от евреев, следовало ожидать продолжения.

Моя защита диплома прошла гладко. Но, насколько я помню, в этот момент я уже не тешил себя иллюзиями, и хорошо понимал, что и позиция стажёра, утверждённая в Москве, при таком развитии событий, меня не защитит - уж найдут управу и на стажёра. Неясно было только, как конкретно это будет сделано.

Но вот в конце апреля я получил уведомление, что меня призывают в армию. Обычно математиков в Новосибирском Университете призывали из каждого выпуска человек десять, не самых сильных, и служили они в частях противоракетной обороны Москвы. На этот раз в списке было 13 человек, из них десять евреев и трое русских, и Университет эти кандидаты представляли достойно.

Не помню, советовался ли я с Кузьминовым, но решил попробовать отбиться! Я как-то узнал, что имею право просить об отсрочке. Более того, если мне откажут на низшей инстанции, я имел право обратиться в высшую. И я начал с лейтенанта в военкомате. Разговор шёл примерно так: я попросил об отсрочке, чтобы закончить аспирантуру.

- Отслужишь, тогда закончишь!

- Но я сейчас посредине моего научного проекта.

- Ничего, отслужишь, начнёшь с середины.

- Я всё-таки прошу отсрочку.

К этому моменту лейтенант уже крепко рассердился (или сделал вид - ситуация то была вполне стандартная):

- Да ты вообще-то служить готов?

- Готов, но прошу отсрочку.

Вот это моё последнее, еврейское но, кажется, взбесило лейтенанта всерьёз. Он стукнул кулаком по столу:

- Отслужишь как миленький! Разговор окончен.

- Прошу направить по инстанции.

У меня было, кажется, ещё четыре таких разговора, великое право солдата искать справедливости по инстанции (которым когда-то ещё бравый солдат Швейк воспользовался) было соблюдено. Последний разговор был с генералом, заместителем командующего Новосибирским Военным Округом. К самому командующему меня не пустили. Разговоры эти повторяли один другой почти дословно. Все начальники в итоге спрашивали меня, готов ли я вообще служить, и, услышав моё готов, но, стучали кулаком по столу.

Получив последний отлуп от генерала, я понял, что дело всерьёз, и меня ждёт военная карьера. Это сильно меняло все мои представления о будущем, но делать было нечего! Вместе с моими будущими сослуживцами я пустился в прощальный загул. По некотором размышлении, служба в армии представляла и ряд преимуществ. Во-первых, по рассказам отслуживших, дело было не слишком пыльное. Во-вторых, не нужно было больше гадать, на каком экзамене меня подловят, что ещё нужно лихорадочно учить - то ли историю партии, то ли дифференциальную геометрию. Да и вообще, заботы о трудоустройстве и карьере отодвигались по меньшей мере на три года. Как в песне поётся:

Забуду все домашние заботы.

Не надо ни зарплаты, ни работы.

Иду себе, играю автоматом...

Как просто быть солдатом, солдатом!

Я даже заметил, что некоторые математические проблемы, над которыми я, вроде, привык постоянно размышлять, как-то отодвинулись вдаль, и не казались уже такими важными.

Пока я так гусарствовал, Институт Математики послал уведомление в министерство в Москву, что я иду в армию, и поэтому они вынуждены отказаться от моей позиции стажёра.

И вот, примерно через месяц, приходит окончательный список из Москвы, утверждённый лично маршалом Гречко (противоракетная оборона Москвы, не шутка!). И вот, член Политбюро ЦК КПСС, министр обороны СССР, Маршал Советского Союза Андрей Антонович Гречко вычеркивает из новосибирского списка всех десятерых евреев, оставив троих русских. Получается, что несерьёзно в Новосибирском Университете отнеслись к противоракетной обороне Москвы!

Несомненно, мне во второй раз помог всё тот же факт глобальной политики: этой зимой в Москве, на высшем уровне, было найдено принципиальное решение еврейского вопроса - выпускать! Меня лично это решение спасло от сионистского процесса, а теперь ещё и от армии! А в Новосибирске это принципиальное решение не сразу правильно поняли, вот и оплошали и с сионистским процессом, и со списком в Москву. Если бы я попал-таки в противоракетную оборону Москвы, не видать бы мне Израиля ещё лет двадцать!

Возвращаться от армейских грёз на грешную новосибирскую землю было нелегко. Мне сообщили, что моё место стажёра аннулировано, но, поскольку диплом я защитил на отлично, я получаю рекомендацию в целевую аспирантуру. Что это в точности такое, я не знал, но довольно скоро выяснилось, что всем ещё не выбитым из игры евреям нашего курса предлагают то же самое, то есть, целевую аспирантуру, и других вариантов, вроде, и нет.

Я помню, что этих евреев было человек 70, возможно, с небольшими добавками с других курсов. Насколько я знаю, в итоге прошли четверо, и я в том числе. Экзамены были по математике, по диамату (диалектическому материализму - был такой обязательный марксистский курс) и по истории партии. Как только экзамены начались, ситуация вполне прояснилась: евреев били на математике, и руководил этим сам председатель экзаменационной комиссии, академик Яненко. Ещё в комиссии было человек пять, помоложе.

Поскольку пропустить надо было 70 человек, экзамены продолжались с неделю, и уже вечером первого дня все заинтересованные лица знали в деталях, как проходит экзамен. Экзаменуемый выступал у доски. Яненко сидел в первом ряду, ближе всего к доске. Через пару минут после начала выступления экзаменуемого он начинал вслух выражать неудовольствие происходящим: - Не то, не то! Попытки спорить не помогали: - Не то Вы говорите, но продолжайте! Через пять-десять минут Яненко доклад останавливал: - Что-то Вы знаете, но не больше, чем на тройку. Идите. (По правилам, с тройкой по математике в аспирантуру не принимали).

Не знаю, были ли среди нас такие, кто просто послал весь этот издевательский фарс куда следует. Я и мои ближайшие знакомые решили идти до конца в этой, прямо скажем, крайне унизительной попытке доказать, что математику мы, всё-таки, на четвёрку знаем! В оправдание могу только снова сказать, что весь этот погром свалился мне на голову совершенно неожиданно. Я не был тогда сионистом, да и вообще в жизни мало что понимал (как и сейчас). Позже я встретил людей, которые и тогда ещё, в 1971-м, желали и требовали только одного, того, что только и можно было достойно требовать в нашей ситуации: дайте уехать! Но мне ещё надо было крепко получить по горбу прежде, чем я это понял.

Мой экзамен протекал, по началу, в точности по сценарию. Вопрос мне попался лёгкий, я быстро подготовился и вышел к доске. Как и предполагалось, через минуту Яненко начал вслух выражать неудовольствие происходящим: - Не то, не то! Я, не обращая внимания, продолжал, и даже не оборачивался. И вдруг комментарии Яненко - не то, не то, - вместо того, чтобы, как обычно, становиться громче и настоятельней, затихли и сменились какими-то непонятными звуками. Я решился обернуться только когда явственно хлопнуло сиденье стула: академик удалялся, видимо, туда, куда даже академики пешком ходят. Образовавшаяся немая сцена длилась недолго. Кто-то из экзаменаторов махнул мне рукой: иди, пятёрка!

Судя по общим итогам, академик Яненко в туалет удалялся только в исключительных случаях.

Ещё оставались экзамены по диамату и по истории партии, но там всё было мирно. Историю партии принимал Зольников, который вёл этот предмет на нашем курсе все годы. Я уже писал, что мы с ним как-то симпатизировали друг другу, так что здесь проблем не было.

Диалектический материализм принимал Розов. Он и его супруга, Сталина Сергеевна Розова (которая, как выяснилось гораздо позже, была моей дальней родственницей), тоже, как и Зольников, вели у нас на курсе диамат все годы. Кажется, Розовы представляли некое спорное направление в тогдашней марксисткой философии, как-то при мне их обозвали неогегельянцами, и, вполне возможно, только в вольном Академгородке они когда-то и смогли приткнуться. Но я лекций Розова впротык не понимал! Должен со стыдом признаться, что даже Материализм и эмпириокритицизм Ленина, который нас всё равно заставляли учить и конспектировать, мне нравится больше: простая и понятная ругань.

Я по дури на третьем курсе поругался с Розовыми. На практических занятиях, которые вела Сталина Сергеевна, нужно было представить собственную разработку одной из предложенных тем. Я настолько не понимал, чего от меня хотят эти неогегельянцы, что решился пошутить: с помощью нехитрых теоретико-вероятностных спекуляций я доказывал, что применение диалектического подхода резко повышает вероятность справедливости утверждения, которое я хочу доказать. Обошлось мне это двойкой на следующем экзамене по диамату. При пересдаче Розов предложил мне или четвёрку (которая лишала меня стипендии), или ещё одну пересдачу, с условием, что выучу всё как следует. Я выбрал первое.

На экзамене в аспирантуру тоже был выбор: можно было сдавать либо по Розову, либо по стандартному учебнику. Я выбрал последнее, чем, кажется, слегка обидел Розова, но всё равно получил свою пятёрку или четвёрку (не помню сейчас). Этого было достаточно.

Кроме меня, ещё три человека (из семидесяти) прошли экзамен. У каждого - своя история. Изя Кольтрахт, например, каким-то образом узнал, что по правилам, рекомендация в целевую аспирантуру даёт право поступать и в любую другую. Он подал документы и успешно поступил в аспирантуру Института Математики. Экзаменационная комиссия там была совершенно вегетарианская, поскольку никто там не ожидал наплыва нежелательных элементов.

Руководитель Бори Зильбера, Ершов, сообщил Боре, буквально в последний момент, что не может быть его руководителем в аспирантуре, поскольку теорией моделей он больше не занимается. Подлость заключалась в том, что другого возможного Бориного руководителя, Михаила Абрамовича Тайцлина, ставили перед выбором: либо взять ещё одного аспиранта-еврея (а Тайцлин уж и так перешёл все дозволенные границы), либо согласиться с тем, что одного из лучших студентов на его курсе вышвырнут из науки. Зильбер делал попытки найти другого руководителя, даже со сменой тематики, но безрезультатно. Дело продолжалось несколько недель - в решающий день, за полчаса до начала заседания соответствующей комиссии, Тайцлин позвонил секретарю и попросил вписать его имя как руководителя. По словам Бори, Тайцлин рассказал ему, что не спал всю ночь прежде, чем решился на это - "иначе, как жить дальше". На экзамене Борю пропустили без проблем - в данном случае здесь травили дичь покрупнее, а с Тайцлиным вскоре расправились по давно подготовленному сценарию. Через много лет Боря принимал Ершова в Оксфорде с докладом по теории моделей.

Итак, цель достигнута - я попал в аспирантуру. Я даже узнал, почему эта аспирантура целевая - после её успешного окончания я должен был приступить к работе в НЭТИ, то есть в Новосибирском Электротехническом Институте. Мне и правда повезло! Получил возможность три года без помех заниматься любимым делом! Эти три года мне потом очень помогли во всей моей научной карьере.

Много чего было за это время. Упомяну несколько эпизодов. Года через полтора вдруг сообщают мне из НЭТИ, что они в моих услугах больше не нуждаются. Я, было, забеспокоился, не погонят ли меня по этому поводу из аспирантуры? Но всё было тихо. Через пару недель заходит ко мне незнакомый парень и говорит, что он по поручению Алексея Андреевича Ляпунова. Алексей Андреевич слышал, что НЭТИ от меня отказался. У него есть определённое влияние в НЭТИ, и, если я заинтересован, он готов употребить это влияние в полной мере, чтобы восстановить там мою позицию. Поразительный человек был Алексей Андреевич Ляпунов! Я произнёс самые сильные слова благодарности, которые нашёл, но твёрдо сказал, что мне это не нужно.

Осенью 1972 года я женился. моя жена, Жанна, собиралась приехать ко мне в Новосибирск. Я, как аспирант, жил тогда один, в маленькой комнатке в 6-м общежитии на улице Пирогова. Мы предполагали разместиться в этой комнатке вдвоём, но мне сказали, что жене понадобится прописка, которую в Академгородке получить невозможно. Посоветовали поехать в Бердск, и за небольшие деньги оформить прописку там. Почему я тогда всю эту историю (достаточно дикую, даже по советским понятиям) сразу принял на веру, сейчас не помню.

Итак, я должен был прописать Жанну в Бердске. О прописке вообще я имел очень смутное представление: и в студенчестве, и в аспирантуре никаких Aкадемгородских (как и других) прописок у меня самого в паспорте не было.

Я приехал в Бердск на автобусе, и выйдя на конечной остановке, я оказался меж двух снежных стен, метров в пять вышиной. Где в Бердске прописывают, я понятия не имел, и пошёл налево. Тишина и снежная идиллия, ни одной живой души. Снежные стены постепенно сникли, метров до трёх в вышину, и я оказался на совершенно нежилой на вид, и совершенно засыпанной снегом улице. Ни единого дымка не поднималось из почти неузнаваемых, из-за снежного убора, труб. В снегу не было протоптано ни единой дорожки. Но моим представлениям о прописке, всё это, видимо, не противоречило. Я смело шёл вперёд, разгребая девственный снег, и я был вознаграждён за упорство. Когда улица пошла вниз (вероятно, к реке, но я до реки так и не дошёл), замаячил внизу сбоку домик, вроде, как все, но из его трубы поднимался почти невидимый дымок!

До этого домика я долетел, как на крыльях, не замечая разгребаемых сугробов. Тропинка от забора к двери дома тоже была под снегом, но, вроде, не позже нынешней недели. Я постучался. Ответа не было. Жажда прописать жену придала мне силу, и я нажал на дверь, которая поддалась. Внутри было чуть теплее, и крепко пахло перегаром. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел мужика, мирно дремлющего, положив голову на стол. Меня он не замечал. Прописка! На какие подвиги ты поднимаешь людей!

Мне удалось пробудить аборигена, и даже рассказать ему мою печальную историю. Он меня снисходительно выслушивал, и, кажется, всё понимал! По крайней мере, услышав слово Академгородок, он меня остановил, и вполне твёрдым голосом спросил: спирт есть? Я что-то ещё пытался ввернуть насчёт прописки, но он меня опять остановил вполне твёрдо, и, я бы даже сказал, трезво: всё хорошо, придёшь со спиртом - поговорим.

Он был прав! Я и без него знал, что в Академгородке текут реки разливанные спирта. Сам пивал! Более того, у меня по части спирта даже была в Академгородке протекция! Я мог бы вернуться к моему бердскому коллеге не с пустыми руками, и поговорить по душам и о прописке, и о жизни вообще. Но в данный момент мне ничего не оставалось, кроме как ретироваться (по маршруту, уже описанному).

Я больше не пытался прописаться. Жанна приехала, и мы очень хорошо, как я помню, прожили несколько месяцев в моей скромной клетушке в шестом общежитии.

Бердск - не такой простой город! Там был (и наверняка есть и по сей день) большой военный радиозавод. Недавно мы с Жанной были неделю в Академгородке на конференции - она съездила в Бердск, и тамошний торговый комплекс рядом с автобусной станцией ей очень понравился.

Возвращаюсь к моей трудовой жизни в аспирантуре. Ещё ездил я там, как бригадир, со студентами на картошку, кажется, тоже осенью 1972 года. Это был полный провал. Ясное дело, моя бригада была всегда на последнем месте, но я ещё и постыдно страдал по этому поводу. И даже уговаривал моих студентов подтянуться, что уж совсем неуместно при развитом социализме. Приехали один раз к нам на картошку и гости - преподаватели военной кафедры. По знакомству и взаимной симпатии полковник Корнев показал мне, как за минуту проверить качество работы студентов: кидаешь на уже обработанное поле (недалеко) палку, с метр длиной, и требуешь перерыть квадратный метр вокруг. Уезжая, полковники получили по мешку картошки. Мы, бригадиры, в конце тоже получили по мешку картошки. Так эта картошка у меня и сгнила в подвале 6-го общежития.

Но вот и пролетели три года аспирантуры. Диссертация, вроде, получалась хорошая, по крайней мере, мне она нравилась (да и до сих пор народ иногда вспоминает, и даже какую-то формулу под моим именем пишут). Для написания самого текста диссертации имелось неофициальное руководство, называемое Заповеди соискателя. Это был мудрый документ. Я уже писал, что не смог его найти на гугле, так что опять, как и в самом начале, привожу по памяти:

- Не хлопай по плечу классиков естествознания

- Не мудрствуй лукаво

- Не пиши длинно - ты не Лев Толстой и твоя диссертация не "Война и Мир"

- Не пиши кратко. Краткость - сестра таланта, а таланта тебе члены учёного совета не простят... И т.д.

Вроде, и эти заповеди удалось соблюсти. Теперь предстояло самое трудное, почти невозможное - получить добро на защиту у местного начальства. Это был 1974 год - глухая пора, евреи почти не защищались. Но мне было сказано: если привезёшь в качестве оппонента кого-нибудь серьёзного из Москвы, шансы будут. Я поехал в Москву, и пошёл прямо в Университет. На третьем, кажется, этаже наткнулся на Фоменко, и с ходу спросил, готов ли он быть моим оппонентом. Фоменко отказался. Я поднялся на седьмой этаж, там наткнулся на Арнольда, и задал ему тот же вопрос. Арнольд согласился. Трудно поверить, но так примерно всё и было. Я почти не был знаком ни с Арнольдом, ни с Фоменко, и заводить долгие беседы мне казалось неправильным.

Слегка ошеломлённый я вернулся в Новосибирск. Начались формальности: другие оппоненты, автореферат. В период моей защиты банкеты не запрещались, так что и об этом нужно было побеспокоиться. Вторым оппонентом был назначен Лёва Ивановский - молодой тополог, с которым я был знаком по семинару Кузьминова. В какой-то момент Лёва попросил меня рассказать ему вкратце мою диссертацию, что я и сделал, честно упомянув, что часть моих результатов независимо получили также в Бонне - я этим даже гордился, так как работал совершенно один, а в Бонне была целая группа, причём очень известная. Ещё я рассказал Лёве про совсем новые результаты, где я немцев оставил далеко позади.

Вскоре все организационные детали были согласованы. Защита была утром, в девять, я первый, а за мной - ещё один соискатель. Беспокоило меня, что Арнольд должен был прилететь утром, всего за четыре часа до защиты. Но академик Александров, мой формальный руководитель, предложил мне взять его машину и шофёра, и встретить Арнольда в аэропорту.

Рейс Арнольда отложили на пять часов (нормальная, и даже почти неизбежная для Новосибирска тех лет ситуация), но через пять часов он таки вылетел. Мы с шофёром ждали в аэропорту, я нашёл где-то телефон, позвонил, и попросил поменять меня местами со вторым соискателем. В итоге мы всё-таки успели, прямо под завязку: вошли в зал в момент, когда первая защита уже почти закончилась. Арнольд сел на первый ряд, а я подсел к Лёве Ивановскому, где-то на галёрке.

Лёва немедленно сунул мне какую-то бумажку: - Посмотри, это мой отзыв. Я посмотрел. Было написано, что большая часть результатов диссертации уже известна, и получена другими, а если и есть новые результаты, то они не опубликованы (последнее нарушало формальные требования). То есть, отзыв был разгромный! Вот так был Лёвой истолкован мой простодушный рассказ о моих успехах. Спорить было бесполезно, да и неудобно как-то при публике. Да и пора уже было выходить к барьеру. Мне без труда удалось выкинуть Лёвин отзыв из головы, благо, было достаточно других поводов для беспокойства. Доложился, как мне показалось, вполне сносно, и вернулся на место. Потом выступал Арнольд. Он сказал обо мне очень хорошие и сильные слова, я думаю, лучше, чем я того заслуживал, но только так меня и можно было вытащить! Потом Лёва Ивановский промямлил что-то позитивное - после того, что сказал Арнольд, Лёва просто не мог зачитать свой разгромный отзыв. Голосование тоже прошло нормально - или ни одного чёрного шара, или один, я сейчас не помню.

Вечером на банкете я сидел напротив Арнольда, а Лёва Ивановский рядом со мной. Он довольно быстро напился, и стал приставать к Арнольду: ну скажи, Дима, ведь не мог же этот жидок и правда, что-то стоящее придумать? - Ну, там есть хорошие результаты, - отвечал Арнольд, но через несколько минут диалог повторялся. Очень было противно, и Арнольду, кажется, тоже. На банкете я напиться не мог - положение не позволяло, - но потом, оставшись один, я выдул почти целиком припасённую бутылку водки, пошёл гулять, и, наконец, улёгся спать на газоне перед главным входом в Университет. Если бы меня там нашли и отвезли в вытрезвитель, то, по недавно введённым правилам, лишили бы кандидатской степени. Вот была бы потеха! Но я проснулся на рассвете, и благополучно вернулся к себе в общагу.

Потом было ещё распределение на работу. К лету 1974-го года я уже твёрдо решил попытаться уехать в Израиль, и предпочитал проделать это в Ташкенте, где у меня была семья, и откуда в 1974-м году уехать, по слухам, было легче, чем из Новосибирска и окрестностей. Тесть сделал мне приглашение на работу в Ташкентский Университет, которое я и предъявил комиссии. Но приглашение не подействовало, меня послали в Барнаул, и даже объяснили: мы здесь специалистов для Сибири выращиваем, а не для Ташкента! Осенью я поехал в Барнаул.

Здесь важно объяснить общую тогдашнюю научную ситуацию в Сибири. Примерно в это время в Новосибирске (а может быть, и в Москве) было решено на самом высшем уровне высадить несколько научных десантов, из выпускников академгородской аспирантуры, в Омск, Барнаул и Кемерово, для усиления местных университетов. Идея оказалась удачной, и организационно всё тоже было неплохо продумано. По приезде мне сразу дали квартиру, и обещали детский сад, как только приедет семья. Потом в Ташкенте мне всё это казалось каким-то райским сном. Я жил в Барнауле один в большой трёхкомнатной квартире, кормился в пельменной на Проспекте Ленина (очень там было вкусно, двадцать сортов пельменей). Только с водкой бывали перебои, как и в Новосибирске.

Преподавательская нагрузка была вполне терпимой - часов двенадцать в неделю. Насколько я знаю от знакомых, и по началу, и позже, нашему брату - новосибирским варягам - действительно давали в Барнауле, в Омске, в Кемерово, заниматься наукой, и даже ожидали, что и другим поможем. Я с некоторой завистью ко всему этому празднику жизни присматривался, но, к счастью, иллюзий не питал, понимая, что праздник не для меня. Да и сам я теперь уж хотел только одного: открепиться, уехать в Ташкент, а оттуда в Израиль.

И это было взаимно! Довольно скоро я почувствовал некоторую прохладцу в отношении ко мне. Всё было абсолютно вежливо, но ошибиться я не мог: при каждой встрече, каждая секретарша демонстрировала некое отчуждение! Ничего более, но намёк был прозрачный. Через три месяца я набрался храбрости и записался на приём к ректору, которому и бухнул без обиняков:

- У меня сложилось впечатление, что я вам здесь не очень нужен.

- Ваше чутьё вас не обмануло.

- К кому обратиться за откреплением?

- Запишитесь к такой-то секретарше.

Так я расстался с Барнаулом. Хороший городок! Совсем недавно пересёкся я (в больнице в Тель-Авиве - можно было бы и поинтересней место найти) с заместителем мэра Барнаула. И первый мой вопрос был, работает ли ещё пельменная на Проспекте Ленина. Оказалось, закрыли несколько лет назад.

С откреплением от Барнаульского Государственного Университета в руках, то есть, свободным человеком, я, наконец, приехал в Ташкент. За три года, то есть, с начала 1975-го и до нашего выезда в Израиль, в марте 1978-го, там было много интересных и необычных, на мой взгляд, событий, о которых я пишу ниже отдельно. Сейчас ещё несколько слов о моей кандидатской степени, с которой ещё пришлось попотеть. Уже в Ташкенте, слегка поостыв от новосибирских и барнаульских баталий, я заметил, что ни утверждения от ВАКа, ни кандидатского диплома я до сих пор не получил. Запросил Новосибирск, мне ответили, что они все требуемые документы в ВАК выслали. Прошли ещё несколько месяцев, из ВАКа никаких вестей.

Тогда мне взялся помочь мой родитель. Он сам защитил кандидатскую диссертацию несколько лет назад, ездил по этому поводу в Москву в ВАК, и, кажется, была у него там какая-то протекция. Отец организовал себе командировку в Москву, и, вернувшись через неделю, объяснил мне проблему, как она ему была представлена в Москве. ВАК не получил какой-то требуемой справки от Учёного Совета в Новосибирске, и попросил у них эту справку дослать. Там ответили, что всё выслали, и если в ВАКе теряют справки, то это их дело. На этом всё и застопорилось. О какой в точности справке шла речь, отец знал.

Я поехал в Новосибирск, встретился с секретарём университетского Учёного Совета Мерзляковым, и попросил у него нужную справку. Через день я эту справку получил, послал её в ВАК, и ещё через пару месяцев получил и утверждение степени, и диплом кандидата физико-математических наук. Моя зарплата в Ташкентском Политехническом Институте, где я тогда уже работал, заметно подскочила, но её всё равно сильно не хватало (об этом я пишу отдельно).

Ташкент, c 1974-го до 1978-го года: ТашПИ

Итак, к концу 1974 года я оказался вольноотпущенником, вернулся в Ташкент, и начал работать в Ташкентском Политехническом Институте. Надо предполагать, что дальше меня ждала нормальная карьера ташкентского еврея. Ещё не так плохо! Не хочу гадать, как сложилась бы жизнь, если бы я не уехал в Израиль, но опыт тех немногих знакомых, которые оставались в Ташкенте в конце 80-х и после отделения Узбекистана, приводит к недвусмысленным выводам: от меня потребовалось бы очень основательное умение вертеться.

В 1974 году, когда я начинал работать в ТашПИ, это умение тоже мне бы не помешало, но физически выжить можно было и так, по крайней мере, пока родители помогали. Официальная учебная нагрузка у меня была 18 часов в неделю. Но больше половины преподавателей у нас на кафедре были ещё довольно молодые женщины, и они часто уходили в отпуск по беременности (как говорили тогда, в декрет). Заменять беременных женщин почему-то всё время поручали мне. Вместе с этими декретными часами получалось, в среднем, 22-24 часа лекций в неделю, и шли эти лекции в двух разных местах: в главном корпусе ТашПИ на улице Навои, почти в центре города, и в новом учебном комплексе на улице Выставочной, на далёкой окраине. Добираться нужно было в набитых битком автобусах, минут сорок в один конец. Уже через месяц я чувствовал себя обезьяной, которую без передыха заставляют прыгать с ветки на ветку, ломаться и проделывать перед публикой какие-то фокусы, и которой неплохо бы провериться на предмет беременности. Статей не попишешь!

Конечно, по молодости я тащил всё это, и даже успевал урывками продолжать кое-какие свои научные темы, но с наукой шутки плохи! Я физически чувствовал, что в своих попытках продолжить научную работу я обречён крутиться на крошечном и всё сужающемся пятачке, а всё остальное неудержимо уходит во тьму. Барнаульская идиллия постепенно начинала казаться каким-то забытым отблеском земного рая.

Когда я всё-таки выдавил из себя какую-то статейку, и послал её в московский журнал, её приняли. Но редактор (Владимир Игоревич Арнольд, который, как вы помните, был моим оппонентом, и вообще мне помогал) написал мне, что в редакции долго сомневались, и главным аргументом, решившим дело в мою пользу, было желание помочь молодым учёным в провинции. Было очень обидно, но редактор был, конечно, прав! Статья была слабая. Своё право на научную жизнь нужно было выдирать зубами, а я этого не умел. В итоге я сдался, надеясь, что это только на время, до отъезда в Израиль (к счастью, так и оказалось).

Насколько я успел присмотреться к ташкентской жизни, возможность заниматься наукой для преподавателя ВУЗа там не входила в число жизненных благ, за которые имело смысл бороться. Добавку к зарплате в той или другой форме можно было, наверное, выслужить, как и минимальный набор других удобств, которые при развитом социализме за деньги (за зарплату, во всяком случае) не покупались. Но если бы я попытался как-то завоевать себе хоть немного времени для науки, я был бы, скорее всего, неправильно понят. В Ташкенте никто о таких странных вещах не беспокоился. Публикации, формально необходимые для повышения в должности, преподаватели ТашПИ огребали на специальных конференциях широкого профиля, время от времени проводимых в Ташкенте или в одном из городов Узбекистана. Времени и сил такая публикация много не отнимала и к науке никакого отношения не имела.

Читать лекции в ТашПИ (как, впрочем, и в большинстве советских вузов того времени) было не слишком трудно. Студенты не приставали с расспросами: в основном, народ спал, или находился в каком-то сомнамбулическом состоянии. Целые ряды студентов сидели с открытыми глазами, но, очевидно, пребывали в других астральных мирах. Иногда я проделывал невинные эксперименты: подпускал какую-нибудь грубую математическую ошибку, немного ждал реакции слушателей, не дождавшись, ошибку публично исправлял, и всё это при неколебимом спокойствии и молчаливом одобрении зала. Математикой их явно было не пронять. Пару раз я позволял себе шутки погрубее - начинал рассказывать что-нибудь совершенно из другой оперы - всё с тем же эффектом. Довольно скоро я перестал пытаться вывести моих студентов из их блаженной прострации, и сразу почувствовал все вытекающие из этого преимущества.

В принципе, к лекциям можно было и не готовиться - никто ничего бы не заметил. Смотреть во время лекции слушателям в глаза было бессмысленно, по описанным выше причинам. Но нашёлся приятный выход из положения.

Большинство аудиторий ТашПИ поднималось вверх амфитеатром. Широкой дугой шли ряды скамей, а над ними лёгкие столы с редкими металлическими опорами. 1974 год был пиком в великой эпохе мини-юбок, а джинсов девушки в Ташкенте никогда не носили, и на преподавателя с высоты скамеек уставлялись ряды голых коленей, ляшек, бёдер и всего прочего, что можно было увидеть с его стратегической позиции. Я так и приспособился читать лекции - обращаясь исключительно к голым коленкам моих студенток. Постепенно мне даже стало казаться, что коленки эти, в отличие от лиц и глаз, как-то отвечают на мои старания у доски. Вероятно, мне всё это мерещилось, но я подкреплялся сходными наблюдениями Гулливера в стране женщин. Пробудить мужиков я не пытался.

Но я всё равно читал свои лекции добросовестно, и готовился к ним довольно основательно. Мне этот опыт очень помогает и сейчас: на моих математических докладах народ тоже спит (я надеюсь, не больше, чем у других - но математики всегда спят на докладах своих коллег очень сладко!) И посмотреть с кафедры в наше время, как правило, не на что, но я всё равно читаю свои лекции добросовестно.

Экзамены тоже особой проблемы не представляли. По каждому курсу вычислялся процент успеваемости, и требуемые показатели были хорошо известны. Превышать эти показатели не следовало, особенно молодому преподавателю, ещё не успевшему утвердить свою репутацию упорным трудом. С другой стороны, недовыполнение плана сурово и немедленно наказывалось. Минимальная профессиональная подготовка позволяла без особого напряжения держаться в требуемых пределах, что я, в силу врождённого оппортунизма, и проделывал безо всяких угрызений совести.

Довольно много времени занимала совершеннейшая уж ерунда, вроде обязательного участия в открытых партийных собраниях. Утешало только, что на эти открытые партсобрания сгоняли молодых преподавателей и лаборантов со всех факультетов, и иногда я оказывался в хорошей компании. Были ещё закрытые партсобрания, но на них нас ходить не заставляли. Ручаюсь, что на открытых собраниях ничего интересного на трибуне не происходило.

Полагалось нам ещё нести общественные нагрузки, но об этом ниже.

Выборы

На ближайших выборах (зарежьте, не помню, куда!) меня назначили агитатором. Это было своего рода наказанием: конечно, общественные нагрузки должен был нести каждый, но те, кто рвались в бой, становились профсоюзными, комсомольскими, партийными активистами. А те, кто, вроде меня, выказывал пренебрежение к своей потенциальной карьере, вычеркивались из тайных поднебесных реестров и посылались в агитаторы, как больше ни на что не пригодные.

Поразительно, что в Ташкенте в 1975-м году партийная карьера для еврея не исключалась! До определённого уровня, конечно: что-то вроде члена парткома факультета было хоть и амбициозной мечтой, но всё же не бредом идиота, впавшего в манию величия. Меня даже на этот путь толкали.

Работа агитатора была нетяжёлая, но пыльная. Мне выпало агитировать за блок коммунистов и беспартийных небольшой район в Старом Городе, состоявший из пары десятков дворов с дувалами и с глинобитными домиками. Население там было смешанное: узбеки и русские, из самых разных социальных стратов, исключая, конечно, высшие - агитировать партийных бонз мне бы, разумеется, не доверили (да бонзы, наверное, и не нуждались в агитации: сами наверняка, всё уже знали).

Несколько раз на протяжении трёх предвыборных недель нужно было обойти моих подопечных, напомнить им отдать голоса, а в случае необходимости засветить, что к чему.

Чаще всего сам акт агитации происходил быстро и безболезненно. Я громко стучал в калитку, из домика кто-нибудь выползал, я напоминал ему, что такого-то числа выборы, тот обещал пойти, расписывался в моей ведомости, и я шёл к следующему двору. Было только два экстраординарных случая. Один раз на мой стук подозрительно быстро выглянул пожилой мужичок в форменном пиджаке, на вид отставной полковник.

- А, агитатор! Наконец-то, зачесались! Заходи, заходи, поговорим.

Я почувствовал недоброе, но отступать было некуда. От мужика слегка несло перегаром, но он был вполне в форме.

- Ну, куда же у нас сейчас выборы?

Я точно не знал, но довольно уверенно выдал полковнику что-то насчёт местных и областных Советов Депутатов Трудящихся.

- Ладно, допустим. А вот скажи-ка, кто у нас нынче кандидаты в Областной Совет?

Это был удар ниже пояса! Мне даже в голову не приходило, что такие кандидаты - реальные живые люди - вообще существуют. Был единственный достойный выход из ситуации: я извинился, сказал, что, поскольку меня об этом редко спрашивают, я позабыл, но завтра же я к нему приду и всё расскажу о кандидатах. Полковнику моя прямота понравилась.

- Да мне-то чего рассказывать: я их всех и так наперечёт знаю. Товарищ ММ, товарищ НН и товарищ ХХ. А вот тебе бы знать не мешало!

На этом он меня отпустил с миром. На следующий день я переадресовал вопрос полковника председателю комиссии по выборам, чем поставил его в то же затруднительное положение, в котором сам находился вчера. Тот переадресовал меня к секретарю комиссии, и так далее. Вопрос настолько противоречил всей природе происходящего, что очень скоро я почувствовал, что если буду настаивать, а особенно, если добьюсь где-то правды, я окажусь в положении человека, который слишком много знал. Так я и не выполнил своё обещание полковнику.

Другой раз я увидел в одном дворе довольно аппетитную даму в ночной сорочке, вроде как пропалывавшую грядки.

- А, агитатор! Пойдём, пойдём, поагитируй меня. Опять-таки, отступать было некуда! Дама, явно в поддаче, завела меня в дом. В полумраке она выглядела ещё аппетитнее, и, казалось, ещё больше вываливалась из своего платья. Но до агитации дело не дошло: в соседней комнате что-то зашевелилось, и в облаке перегара оттуда проявился небритый и мрачный мужик и уставился на меня совсем непредвыборно. Пришлось перехватывать инициативу: я потребовал у мужика расписаться в агитационной ведомости. Это его сильно озадачило, и пока он соображал, супруга прошлась по всем пьяницам вообще, отметила мужа, в частности, расписалась в ведомости и выпроводила меня.

В день выборов все мы были на ногах с шести утра и до полуночи. Особых происшествий на участке не было, и, после закрытия участка, мы взялись за подсчёт голосов. Считали очень тщательно, с перепроверками и записями. После удаления недействительных бюллетеней (было всего несколько таких, где нас всех посылали, куда следует, а прочие просто были неправильно заполнены) оказалось, что за кандидатов блока коммунистов и беспартийных подано 84 процента голосов. Против было 7 процентов. Результаты председателю комиссии не понравились, он на глаз отвесил пачку свежих бюллетеней и подсыпал их в кучу. После этого мы всё заново тщательно пересчитали, получили в точности требуемые 96 процентов, и пошли спать. (Как вы, конечно, помните, на всех бюллетенях стояло имя одного-единственного кандидата. Голосующий мог это имя оставить или вычеркнуть).

Мои арабы

На одном из моих курсов учились четыре араба из Иордании. Фактически, они были, как сейчас это называют, палестинцами: их родители происходили из деревень на западном берегу Иордана. Они иногда ездили туда в гости к своим родственникам, и это они показали мне впервые свежие фотографии Иерусалима, а также израильские монеты. Несмотря на мой сионистский стаж, у меня ничего такого не было.

Позволю себе маленькое лирическое отступление. Сегодня называть арабов арабами политически некорректно. Бей жидов и велосипедистов! - велосипедистов-то за что?

Нам то не привыкать. Еще во времена 18 династии имя Хабиру - евреи - считалось у древних египтян ругательным. Римские императоры, усмирявшие провинцию Иудея, не добавляли к своим титулам Иудейский, как они это делали после успешных разборок с другими окраинными территориями - этот титул никак нельзя было назвать почётным. И так далее.

Но арабов-то за что?! Гордое имя великого народа, завоевавшего когда-то полмира, создавшего утончённейшую культуру, оставившего поразительные архитектурные памятники, от Самарканда через Багдад и Гранаду до Маракеша, - непроизносимо?!

Зря они с нами связались! Видно, с кем поведёшься, от того и наберёшься.

У меня как-то случилась беседа по душам с моими палестинцами. Вышло это так: в общежитии иностранных студентов ТашПИ повесился один вьетнамец. Было по этому поводу комсомольское собрание, где секретарь парткома бил кулаком по столу и кричал: Куда смотрела комсомольская организация!? Решили организовать ночное дежурство молодых преподавателей в общежитии иностранных студентов - вытаскивать вьетнамцев из петли. Естественно, я оказался одним из первых.

Как-то после полуночи мои арабы увидели меня там, мы разговорились, и проговорили до утра, до конца моего дежурства. Они рассказали мне совершенно открыто, что приехали с большой группой, которая вся предназначалась для всемирно известного лагеря подготовки террористов под Ташкентом. (Они называли этот лагерь как-то сдержанно - учебно-тренировочным, кажется). Они учиться на террористов не хотели, и с большим трудом добились разрешения учиться просто на инженеров. Нужно сказать, студенты они были очень слабые, все четверо, и только спущенный мне процент успеваемости позволял мне с чистой совестью ставить им, экзамен за экзаменом, жидкие тройки.

Обсудили мы слегка и ближневосточную ситуацию. Надо сказать, что ребята говорили очень спокойно и немного грустно. Они объяснили мне, что в Коране предсказано возвращение евреев на святую землю. Предсказано также, что после этого будет большая война; они надеются только, что это не будет мировая катастрофа. Мне их грусть и фатализм показались искренними.

Дежурства наши в общежитии иностранных студентов потихоньку и довольно скоро съехали на нет - видно, галочку поставили, отреагировали на ЧП, и довольно, - а мои арабы, закончив успешно математические курсы, перешли на специализацию, Бог весть, какую. Больше я с ними не встречался.

Хлеб насущный

И в Новосибирске, и в Барнауле я гордо заявлял себе, а при случае, и знакомым, что в очередях стоять не буду, разве что за водкой. Это было нетрудно - вполне можно было прожить на рыбных консервах, за которыми очередей не стояло, иногда утешаясь пельменями.

Но в Ташкенте всё изменилось. Нашей дочери было полгода, и единственный способ добыть молоко по доступной цене был такой: отстоять в очереди примерно час - полтора, с утра в гастрономе. То же касалось и остальных продуктов. Мы жили с моими родителями и бабушкой, и поскольку все, кроме меня и бабушки, должны были являться на работу по звонку, а у меня лекции бывали в разное время, я стал главным добытчиком в семье.

Мы жили на четвёртом этаже многоквартирного дома, а на первом этаже под нами был гастроном. В основном, в этом гастрономе было совершенно пусто. Даже спрессованные и замороженные исчадия морских глубин и Кальмар натуральный обезглавленный, валявшиеся, по утверждению В. Аксёнова, в подмосковном продуктовом магазине, и иногда появлявшиеся, как я отмечал выше, и в Академгородке, к нам в Ташкент не доплывали.

Такие деликатесы как сыр и мясо случались в нашем гастрономе очень редко и, главное, их появление было совершенно непредсказуемо.

С двух сторон от нашего дома с гастрономом находились два проектных института. Занимали они каждый по большому зданию, и работали в них, главным образом, женщины. Оба института постоянно держали в гастрономе лазутчиц, и стоило там хоть чему-нибудь появиться, как оба института мгновенно пустели, и весь их штатный состав выстраивался в шумную, тесную и скандальную очередь. Чего я только в этих очередях не наслышался! Попробуйте себе представить - один мужик утром среди сотен баб: какие только саркастические замечания на меня не сыпались! Были, впрочем, и очень лестные предложения, и философские эссе в прозе и матом. Труднее всего было противостоять дамским попыткам залезть в очередь поперёд меня. Делалось это, как правило, без лишних слов: в толчее очереди дама просто напирала сзади и уверенно начинала обходной маневр. Меня эта военная хитрость всегда оставляла совершенно беспомощным: дамская диета в то время была не в моде, и пока я, оглушенный, начинал понимать, что к чему, очередная пышная проектировщица оказывалась в очереди прямо передо мной.

И в сборе разведданных я проигрывал институткам: обычно, к моменту, когда я узнавал о том, что в гастрономе что-то дают, было уже поздно. Я оказывался в самом конце очереди, и желанный продукт кончался на моих глазах. К счастью, у бабушки был острый слух, и она не очень крепко спала, поэтому в редкие страдные дни она обычно слышала, часа в четыре утра, что в подвале нашего гастронома рубят мясо. Она поднимала тревогу, и в шесть я спускался и занимал очередь. Если на протяжении следующих двух часов я не слишком задумывался о посторонних вещах, и зубами и прочими частями тела оборонял своё место в очереди, килограмм мяса мне доставался.

Конечно, отправляясь на работу, я всегда имел в кармане авоську. Рядом с главным корпусом ТашПИ была пара продуктовых магазинов. Изредка я видел там очередь, и, если не бежал в это время на лекцию или на открытое партсобрание, немедленно пристраивался. Разобраться, что именно дают, можно было позже. Иногда мне везло, и удавалось купить дочке сыру, а иногда попадались даже "синенькие", как народ любовно называл замороженных цыплят неизвестного происхождения.

Передать читателям всю чистую и непосредственную радость, которую я испытывал от таких неожиданных подарков судьбы, я не в состоянии. Ничего подобного с момента переезда в Израиль я не переживал - здесь только грустишь, что денег не хватает на давно обдуманную и желанную покупку, а выигрыша в лото (что, вероятно, сравнимо с неожиданной добычей "синеньких") со мною пока не случалось.

Один раз на добытых с боем цыплятах оказались какие-то странные знаки. Я даже заподозрил, что на оставшихся на них маленьких пластиковых наклейках написано что-то на иврите, но проверить не мог. Позже, уже в Израиле, я получил косвенное подтверждение своей версии. Осенью 79-го года в израильской прессе начался шум - обнаружилось скандальное перепроизводство цыплят на нескольких кибуцных птицефермах. Долго обсуждали, что с лишними цыплятами делать. Потом сообщили, что, не найдя лучшего места, их всех засунули в какой-то старый, давно списанный, корабль - рефрижератор в хайфском порту. Началась новая дискуссия - можно ли цыплят в такой ржавой лохани держать, хотя бы и временно (вывод был однозначный - нельзя!). Вдруг сообщили, что судно отплыло из хайфского порта в неизвестном направлении. Всё затихло, а через несколько дней, совсем уж под сурдинку, передали, что, по непроверенным сведениям, цыплячий корабль причалил в Одессе.

Вероятно, один из таких кораблей когда-то причалил и в Ташкенте.

Все те житейские проблемы, решение которых в Барнауле просто свалилось мне на голову - квартира, детский сад и прочее, только в Ташкенте встали передо мной во весь их огромный рост. На квартиру можно было записаться в очередь, но по самым оптимистическим прогнозам, раньше, чем через пятнадцать лет шансов не было. С детским садом предполагаемый срок ожидания в очереди был ещё дольше. Ни у меня, ни у родителей никаких утешительных рецептов не было. Настаиваю, экспериментально подтверждённый факт состоял в том, что в Ташкенте люди жили, и даже неплохо. Но я постыдно не понимал, как это достигалось.

С кандидатской зарплатой в 220 рублей в месяц денег не хватало даже на еду. Ни о какой кооперативной квартире нечего было и мечтать. Родители немного помогали, но я уже писал, что незадолго до моего возвращения отец вынужден был даже продать свой старый Москвич - милицейские поборы оказались ему не по силам. Всё, чем мы располагали, даже со всей мыслимой помощью родителей, обещало, в лучшем случае, лишь поддержку существования.

Мне очень повезло, что я приехал в Ташкент с совершенно твёрдым, и к этому времени, уже как бы практическим намерением уезжать в Израиль. Даже бесконечное стояние в очередях, как неизбежную временную меру, можно было вынести.

Однако, при этом мне было бы намного легче, если бы я мог с лёгкостью преодолеть свалившиеся на меня жизненные обстоятельства, и уезжал бы по чисто идеологическим причинам. Не так стыдно было бы чувствовать, что я удираю прежде всего от своей полной неспособности духовно устроиться в советской жизни. Но, поскольку никакого решения элементарных житейских проблем у меня и в перспективе тоже не было, выезд в Израиль стал желанным ответом на все вопросы.

Позже мне успели намекнуть, как в Ташкенте выживают кандидаты наук - преподаватели ВУЗов (см. главу Приёмная комиссия ниже). Вряд ли этого намёка хватило бы, чтобы вывести меня на верную дорогу.

Может быть, самое главное, что я ценю с первого дня приезда и в Израиле, и в современном западном обществе в целом, это возможность прожить, пусть и небогато, но достойно, оставаясь самим собой, не выламывая себе рук, и не пытаясь заставить себя делать то, что я делать не в состоянии.

Меня ждало ещё одно неприятное открытие. В какой-то момент я понял, что с момента поступления в Ташкентский Политехнический Институт всё моё будущее - моя учебная нагрузка, командировки, научная работа, квартира, детский сад, машина (хоть о машине я тогда не знал и не мечтал) - оказались в руках одного человека: моего заведующего кафедрой. Даже запись на многолетнюю очередь на любой из этих вожделенных предметов проходила только через него. Пока я оставался в ТашПИ, власть завкафедрой надо мной была, по существу, безграничной.

Наш заведующий кафедрой, Халим Рафикович Латипов, был умный мужик и неплохой математик (он происходил из самаркандской школы качественной теории дифференциальных уравнений - даже сейчас работы этой школы иногда цитируют на Западе). Так что пришлось мне поработать под Халимом!

Поначалу он на меня взъелся, поскольку я неосторожно упомянул, что пишу рефераты для американского реферативного журнала Math. Reviews. Это мне стоило нескольких дополнительных беременностей. Надо учесть, что Латипов, вероятно, должен был воспринимать меня как тёмную лошадку, введённую в его конюшню откуда-то сверху. Но поскольку вскоре Латипов увидел, что никакого вреда от меня не происходит, он успокоился, и постепенно у нас сложились довольно дружественные отношения. К счастью, мне не пришлось просить Латипова ни об одной из житейских милостей, перечисленных выше.

Особенно оценил я своего начальника, когда сообщил ему, можно сказать, по долгу службы, что подал заявление на выезд в Израиль. Вероятно, он уже об этом знал, но он сказал мне очень спокойно, чтобы я продолжал работать как обычно. Потом рассказал мне, что был три раза за границей (это была информация только для избранных), что там интересно, но что он ни за что не согласился бы там жить - слишком жестокий мир. Ровно через неделю, получив отказ, я снова поймал Латипова где-то в коридоре.

- Халим Рафикович, я уже приехал!

Его реакция понравилась мне ещё больше, чем в первый раз:

- Продолжай работать как обычно.

Я так и проработал почти год, пока мы были в отказе.

Конечно, и в Израиле завкафедрой может довольно сильно испортить мне жизнь. Но, слава Богу, ни моя квартира, ни моя машина, ни детский сад моих детей, как правило, его совершенно не касаются и от него не зависят.

Приёмная комиссия

В приёмную комиссию я попал на второй год работы в Ташкентском Политехническом Институте. Это был очень важный этап в карьере молодого преподавателя - и я вышел на него очень рано. Может быть, это и не противоречило тому факту, что вызов из Израиля мне уже пару лет упорно не отдавали. Предполагаю, что инструкция по моему поводу в это время была - попридержать немного, пока дурь из головы не вылетит. Кроме этого, меня, вероятно, без всяких инструкций, "подсаживал" Марк Григорьевич Косс - заслуженный доцент на нашей кафедре и её секретарь парткома - просто из национальной солидарности, - а ему не мешали. Он мне потом ещё и в партию предлагал вступить, доверительно объясняя, что иначе еврею не продвинуться. Из чего следует, что Марка Григорьевича, хоть и был он секретарём парткома кафедры, в курс дел особенно не вводили. На его предложение я как-то отмолчался.

Вступительные экзамены в Ташкентском Политехническом Институте по масштабам (и потерям) напоминали крупную операцию времен Второй Мировой войны. Принимали в год около десяти тысяч человек, конкурс примерно пять к одному, так что требовалось перемолоть пятьдесят тысяч соискателей.

За день до начала экзаменов проводилось общее собрание всех участников кампании, точнее, два общих собрания - на узбекском и на русском потоках. У нас на русском потоке на собрании сидело человек двести. С главной речью выступал проректор института, в основном насчет разрядки (помните ещё?), общего политического момента и вклада нашего института в рекордный урожай узбекского хлопка, запланированный в текущем году. Речь проректора меня почти усыпила, но в самом конце какой-то очевидный диссонанс заставил насторожиться - с трибуны разносилось по залу буквально следующее:

- "Я понимаю, у всех у нас есть родственники, друзья, и прочее, и прочее. Но я всё должен знать! Понятно? Я всё должен знать!"

После этого выступал ещё председатель приёмной комиссии, очень сдержанно и по-деловому. Объяснил, где и как будут проходить экзамены, по каким графикам мы будем работать, и прочие важные и полезные вещи.

Вы, возможно, мне не поверите, но я помню это собрание очень хорошо, и кроме того, как я уже подчеркивал, я пишу правду и одну правду. Дальнейший ход событий подтвердил обоснованность чудовищных подозрений проректора.

Перед первым письменным экзаменом меня нужно было ввести в курс дел. Поручили это сделать средних лет преподавательнице, явно выраженной еврейке. Глаза у неё были слегка вылуплены и смотрели немного в сторону. Назовем её Кларой Абрамовной. Она объяснила, что главная наша задача на экзаменах - это выполнять "заказы". Как я вскоре убедился, терминология давно устоялось, и слово заказ все посвящённые понимали правильно.

Заказы эти представлялись четкой иерархической схемой: прежде всего, имелся список ЦК. Соискателей, числившихся в этом списке, нужно было принять при любых обстоятельствах, включая восьмибалльное землетрясение.

Почтение и даже лёгкая гордость, с которой произносилось самоё название - "список ЦК" - свидетельствовали о кристальной чистоте причин, приведших счастливца в этот legion d'honneur. Это было гораздо выше денег, о взятках здесь не могло идти и речи.

Повествуя мне о втором по иерархии списке - ректорском - Клара Абрамовна косилась в сторону ещё больше, чем обычно. В подробности его происхождения она не вдавалась. Были ещё списки декана. Списков заведующих кафедрами почему-то не водилось.

Все эти "заказы" мы должны были непременно выполнить. Как это делать, Клара Абрамовна не объясняла - сам разберешься! Но зато прямо сказала, что нашему брату, экзаменатору, за хорошую работу тоже полагается поощрение: можно приносить свои маленькие записочки с именами. "Ну, у всех у нас есть родственники, друзья ..."

Ни о каких деньгах, Боже сохрани, даже не упоминалось - и так ясно, дело подсудное, у нас такой грязи и близко нет.

Довольно быстро ситуация вполне прояснилась. Деньгами на нашем уровне, действительно, не пахло (я, по крайней мере, как император Веспасиан, ничего не унюхал). Считалось, что за мзду, и очень большую - 100,000 рублей - включали в ректорский список.

Вспоминая сейчас эпоху развитого социализма, я уверен, что за деньги включали и в список ЦК, а с другой стороны, что и декану перепадало. Наверняка, место под солнцем знания можно было купить и гораздо дешевле, чем за ректорскую сотню. Но нам, мелкой сошке, преподавателям, о прямых поборах и мечтать было нельзя. Однако, и на нашу долю выпадал лакомый кусочек. Просто его нужно (и можно!) было ещё отработать в поте лица - репетиторством.

Всю важность этой, на первый взгляд, не самоочевидной, опции я понял только со временем. За репетиторство платили хорошо. На частные уроки к преподавателям, обычно попадавшим в приёмную комиссию (и только к ним), стояли очереди, и уроки такие преподаватели давали десяти соискателям в один приём. Только пиши записочки!

Я не пытался давать частные уроки. Но знаю точно, что речь шла о такой добавке к зарплате, которая решила бы большую часть моих текущих житейских проблем. Называя вещи своими именами, меня просто ткнули носом в одну из ташкентских кормушек: меня ввели в ряды тех, с кем начальство делилось данью, взимаемой с поступающих в ВУЗы. Далеко не каждый этого удостаивался!

Не думаю, чтобы всё это было хитрой, специально для меня задуманной многоходовой ловушкой. Конечно, если бы я решил плясать сразу на двух свадьбах - и взятки брать, и сиониста выламывать - меня легко было бы прижать. Но, скорее всего, мне просто давали возможность образумиться.

Так что, как вы увидите, я пренебрёг началом блестящей карьеры.

Конечно, у меня нет статистики вступительных экзаменов в ТашПИ, но впечатление было такое, что, с одной стороны, все заказы в итоге были выполнены, а с другой стороны, практически все поступившие были в каком-нибудь из списков. Как достигалось такое трогательное равновесие спроса и предложения, остаётся загадкой.

Для нас, экзаменаторов, день начинался с жеребьёвки: кто в какую комнату пойдёт. Конечно, все официальные списки и все наши скромные записочки, актуальные в этот день, заранее копировались и были у каждого. На письменном экзамене в комнатах сидело по два экзаменатора и формально им разрешалось только отвечать на вопросы, касающиеся формулировки задач. Настоящая работа начиналась минут через двадцать, когда всё затихало и абитуриенты погружались в свои тетради.

Заходя в аудиторию, соискатели сдавали нам свои экзаменационные билеты с фотографиями. Прежде всего, мы раскладывали эти билеты на нашем столе в том порядке, в котором экзаменуемые фактически сидели. Уже это требовало определённой сноровки, поскольку фотографии почти всегда были дурного качества. Затем мы сверялись со списками и отмечали наших подзащитных, которые обычно знали правила игры заранее, и занимали места вдоль проходов. После этого мы решали экзаменационные задачи (мы их, действительно, не знали заранее!) Оставалось в процессе наших прогулок по аудитории и ответов на вопросы проконтролировать и, если требовалось, скорректировать ситуацию у каждого из наших "заказных".

Мне пришлось выступать на экзаменах в паре почти со всеми экзаменаторами-математиками. Каждый из моих напарников работал на свой манер. У мужиков постарше обычно всё шло как надо. Один, татарин лет пятидесяти, был настоящий виртуоз. Назовем его Каримом Рахматовичем, потому что его настоящего имени я не помню. Я уже признавался, что мои воспоминания сплошь покрыты чёрными дырами. Сколько ни силюсь, не могу вспомнить, как звали моих напарников - экзаменаторов, или председателя приёмной комиссии. Но имена - не такая уж большая проблема - от перестановки мест слагаемых сумма не меняется. А вот всё прочее если уж забылось, так бесследно.

Карим Рахматович действовал очень спокойно. Он почти не ходил по рядам, ни с кем долго не задерживался, никак нельзя было заподозрить, что он кому-то отдаёт предпочтение. Подлинный мастер, он формировал своё творение легкими касаниями кисти. Короче, все были довольны: и заказы всегда были выполнены, и бедолаги, обойдённые нашим вниманием, выходили из аудитории, даже не догадавшись, что произошло, и мы собирали тетрадки с ощущением хорошо сделанного дела.

Почти так же виртуозно действовал ещё один кафедральный ветеран - пожилой армянин, который мне немного покровительствовал.

Хуже всего было с преподавателями-евреями, особенно с дамами. Клара Абрамовна при исполнении нервничала и суетилась. Она подолгу стояла у каждого заказного, для очистки совести останавливалась и около других, и быстро выбивалась из графика. Очевидно, после этого начинала нервничать ещё больше, и к середине экзамена обычно не выдерживала. Она неожиданно разгибалась над каким-нибудь ни в чём не повинным заказным, и громко и зло обращалась ко всей аудитории:

- "А что вы смотрите? Я знаю, кому помогать! Если я вижу, что человек сам уже почти всё сделал, то с каким-нибудь пустяком я и помочь могу!"

Она ещё раз гневно оглядывала аудиторию, которая испуганно утыкалась в пол, и обычно возвращалась к нашему столу, выпускала пар и шла на следующий заход. Один раз кто-то из не-заказных, парень постарше, вероятно, после армии, тоже не выдержал. После очередного выступления Клары Абрамовны он сказал ей очень спокойно и даже не зло, а скорее грустно:

" -Да замолчите вы! И без того тошно. Делайте то, что вы делаете и не морочьте нам голову."

К концу экзамена Клара Абрамовна не поспевала, бегала между недотянутыми заказными, вопреки всем правилам оставляла их в аудитории после отбоя. Один раз попался уж очень трудный заказ. Через три часа, несмотря на все усилия Клары Абрамовны, тетрадь у парня была девственно чиста. Клара Абрамовна подсадила его к нашему столу, села напротив и раскрыла перед собой свои листы с решениями. Не помогало! Парень был настолько туп, что не мог переписать решения, лежащие перед ним вниз головой. Клара Абрамовна пробормотала довольно громко средней длины фразу (мне там послышались знакомые звуки, но ручаться не буду) и перевернула свои листки. Через десять минут дело было сделано.

Больше всего каждого из моих напарников на экзаменах беспокоила перспектива не выполнить заказ. Это было больше, чем вопросом профессиональной компетентности - это было делом профессиональной чести! Конечно, это было и условием выживания в приёмной комиссии, но мои коллеги работали не за страх, а за совесть.

Да где же мы были? В приёмной комиссии ТашПИ или на разборке сицилианской мафии? Что же с нами происходило? Уважаемые люди, преподаватели столичного ВУЗА, кандидаты и доктора наук, дружно, тотально и нагло фальсифицировали экзамены! И делали это, по существу, открыто, на глазах у своих будущих студентов. И делали это, как ни крути, за деньги! Не поймите меня неправильно! Если бы не особые обстоятельства, о которых я всё время напоминаю, я бы делал то же самое! Наверное, привык бы, и считал выполнение "заказов" делом профессиональной чести, как считали, несомненно, все мои сослуживцы. Среди них были люди, видевшие в жизни в сто раз больше меня, достойно прошедшие через такое, что мне и не снилось. Мой покровитель-армянин перестал со мной здороваться после моей помпезной встречи с майором КГБ Верхолётовым в кабинете декана (о которой я уже рассказывал), и снова начал, когда выяснилось, что я просто подал на выезд в Израиль и получил отказ. О другом экзаменаторе - уйгуре - этот самый Верхолётов доверительно рассказал мне на этой самой встрече в кабинете декана, что тому пришлось пройти в китайских лагерях. За что же нас так? Что, мы все свихнулись, что ли?

Я читал, что в Римской Империи чиновникам и должностным лицам не считалось предосудительным брать взятки. Но считалось верхом бесстыдства после получения взятки не выполнить заказ. Так что ничего нового на вступительных экзаменах в ТашПИ не происходило, просто мне, плебею, патрицианские нравы моих коллег оказались не по плечу.

Нужно отметить, что несколько необычная интерпретация принципов цеховой чести в разных профессиональных корпорациях, нередко упоминалась в художественной литературе. Напомню третий акт оперы Риголетто и рассказ разбойника Зото из Рукописи, найденной в Сарагосе Яна Потоцкого. Зото принял плату от каждого из двух злейших врагов за убийство соперника. Он выполнил первый заказ, пришел к заказчику и сообщил ему о выполнении. После этого, будучи человеком чести, Зото зарезал также и его.

Вы, вероятно, заметили, что я описываю самоё течение экзаменов слегка отстранённо, как бы в третьем лице. А где же был я? Я сидел на стуле, почти не отрывая от него зада, иногда отвечал на вопросы, но точно по уставу (обычно, к крайнему удивлению заказных, у которых просто лица вытягивались), не мешал своим напарникам, и подписывал все требуемые ведомости. Добиться этого неправдоподобного статуса оказалось на удивление просто. В самом деле, вечером, после первого дня экзаменов, обстановка вполне обозначилась, и нужно было принимать какое-то определенное решение. Я в тот период, несомненно, состоял под наблюдением КГБ (напомню, что к этому времени Володя Шухман послал нам уже три вызова из Израиля, но все они валялись где-то в Ташкенте и нам их не отдавали). Поймать меня на экзаменах было легче лёгкого. Конечно, и "пассивное неучастие" не избавляло от этого риска - криминал было очень легко подстроить. Но по крайней мере, я с чистой совестью мог бы всё отрицать, а это важное преимущество. С другой стороны, ссориться с людьми и, тем более, что-то кому-то объяснять, мне тоже не хотелось.

В результате родилось, надо думать, достаточно идиотское решение: я буду сидеть на своём стуле, поднимаясь с него только в случае крайней необходимости. Отвечать на вопросы буду, но точно по правилам. Разумеется, не буду мешать своим напарникам делать всё, что они хотят, и буду подписывать все требуемые ведомости. Могут, конечно, в итоге турнуть из приёмной комиссии и из института за антиобщественное поведение, но к этому я был готов с самого начала отъездной кампании.

Клара Абрамовна разозлилась на меня смертельно уже в середине первого экзамена, на который мы с ней вместе попали. Мужики тоже злились, но виду не подавали - ситуация была явно нестандартная, и нужно было подождать. Карим Рахматович посмеивался - он всякое видал (неужто и такое?) В конце первой недели напряжение дошло до уровня нестерпимого - что-то должно было произойти. Но в понедельник всё вроде бы продолжалось как обычно. Более того, накал моих отношений с коллегами стал спадать прямо на глазах. Я по-прежнему сидел на своём стуле и бросал вызов общепринятому порядку вещей, но на меня просто перестали обращать внимание. Дальнейшее развитие событий показало, что начальство решило спустить дело на тормозах. Что они рассказали сослуживцам, остаётся загадкой, но объяснение, очевидно, было достаточно убедительным. Кроме того, для меня нашлось применение.

Дело в том, что среди соискателей несомненно имелись "подсадные утки". Раз в пару лет в каком-нибудь из ташкентских вузов ловили на взятке одного-двух несчастных экзаменаторов (чаще всего узбеков), устраивали шумный процесс, писали в газетах и сажали людей на несколько лет. Всё это не было попыткой общего исправления нравов. Было хорошо известно, что речь идёт о борьбе двух мощных узбекских кланов - джизакского, к которому принадлежал первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Рашидов, и какого-то ещё, куда входили министр внутренних дел и ректор Ташкентского Университета. Что они там в точности не поделили, я никогда не знал, но подсылка милицейских агентов под видом абитуриентов на вступительные экзамены широко практиковалась обеими сторонами.

Разумеется, у каждого из враждующих лагерей были свои разведка и контрразведка. Обычно наш декан и председатель приёмной комиссии знали заранее, и довольно точно, кто есть кто среди соискателей. И наносился опережающий ответный удар: на переодетых милиционеров напускали вашего покорного слугу. Конечно, дело немудрёное - просто принять экзамен по-честному - вроде и сами могли бы. Но был большой риск ошибиться и завалить важного заказника. А вот этого никому не хотелось, и я становился просто незаменим.

К этому времени начались уже устные экзамены, которые велись один на один. Цели мне указывал либо сам председатель приёмной комиссии, либо кто-нибудь из узкой группы доверенных лиц. Разумеется, изложенные выше обстоятельства не разъяснялись. Просто все остальные экзаменаторы выбирали себе жертв сами, а ко мне подходил кто-нибудь из начальства и говорил что-то вроде:

- "Видишь, там слева парень скучает. Поработай-ка с ним."

Я подсаживался к скучающему соискателю и начинал с ним работать. Чаще всего дело сразу шло на лад. Мои подопечные совершенно ничего не знали, и за несколько минут экзамен заканчивался двойкой, которая их особенно не огорчала. Но иногда случались и сбои. К концу первой недели устных экзаменов меня напустили на очередную жертву. Поначалу всё шло совершенно как обычно - экзамен быстро приближался к концу. Но когда я поднял глаза на лицо подопечного, стало ясно: что-то не так. Парень смотрел на меня с ужасом и с величайшим недоумением. Очевидно, это был честный ни в чём не повинный заказник, и он просто не понимал, что происходит. Мне даже стало его жалко, но дело зашло слишком далеко. Парень попросился в туалет - вероятно, звонить кому-то. Когда он вернулся, я попытался задать ему пару очень лёгких вопросов, но не тут-то было. Речь шла о крушении мирового порядка, а я приставал к нему со своими гипотенузами. Он явно тянул на список ЦК, и это соображение угасило в зародыше мою жалость. Я с чистой совестью влепил ему заслуженную двойку. Когда я эту двойку вписывал в его экзаменационный билет, сзади начался какой-то шум. Подскочил председатель приёмной комиссии, но быстро оценил ситуацию: было уже поздно. Он успокаивающе махнул оскорблённому клиенту - дескать, ничего страшного, потом разберёмся, и отошёл.

У меня очень плохая память на лица. Примерно через неделю, во время приёма очередного устного экзамена, у меня появилось ощущение, что "всё это уже было". Вообще-то, поначалу всё, вроде, шло как обычно: парень ничего не знал, я задавал свои стандартные вопросы, и с приличествующей случаю неспешностью вёл дело к двойке. Но когда я поднял глаза на лицо подопечного на этот раз, на нем был разлит ужас почти священный. Это, несомненно, был тот самый горемыка - заказной, которого я завалил на прошлой неделе. Вопреки всем строжайшим правилам его снова провели на устный экзамен, и по какому-то невероятному недосмотру начальства он снова попал ко мне. История начинала напоминать известный анекдот про лысого, которому за большие деньги вживили искусственные волосы. Он на радостях напился, попал в вытрезвитель и там его постригли наголо. Представляете, сколько денег и хлопот стоило кому-то снова провести моего бедолагу по спискам устных экзаменов, а тут опять я, и стригу его под нулик, как ни в чём не бывало. Несуразность ситуации и мне показалась чрезмерной. Я огляделся вокруг. К счастью, всё было в порядке: к нам уже подкатывались с одной стороны председатель приёмной комиссии, а с другой стороны декан. Заказник точно был важный. Декан сказал мне что-то вроде:

- "Видишь, там слева парень скучает. Поработай - ка с ним. А с этим мы сами закончим."

Я с удовольствием последовал его совету.

Пришлось мне поучаствовать ещё и в выездной приёмной комиссии. Ташкентский Политехнический Институт имел филиалы и принимал вступительные экзамены, кроме Ташкента, ещё в нескольких городах Узбекистана. Наша группа из восьми математиков поехала в Бухару. Дело было уже в августе, базары ломились от узбекского изобилия. Горы арбузов громоздились над пылью и асфальтом. Полуметровые продолговатые бухарские дыни, собранные в курганы ещё выше арбузных гор, казалось, млели на солнце и сами излучали тепло. Огромные и сладкие "юсуповские" помидоры, отборный виноград - чёрный, белый, розовый, персики двадцати сортов, абрикосы (урюк, то есть), яблоки, груши, сливы, айва ... Всё, что только можно вообразить, и всё горами, и всё бесконечными рядами во все стороны ... Нигде больше я такого несметного изобилия не видел и не пробовал - узбекские чудеса в других местах не произрастают и перевозку в готовом виде тоже не выдерживают. Жара, шум, тележки с осликами, старики в ватных халатах в чайхане, трехметровые котлы с пловом, ряды жаровней, вдоль которых ты идёшь быстрым шагом, рядом с готовящимся для тебя шашлыком, и получаешь его в конце румяным, с дымком и капающим соком... А рядом, буквально за стеной - Бухара, Медресе Кукельдаш, Диван-Беги - одно из самых красивых и удивительных из всех мест которые мне пришлось увидеть на свете. Съездите в Бухару, если можете! И в Самарканд тоже.

Нашу группу возглавлял наш заведующий кафедрой математики Халим Рафикович Латипов (как я уже писал, неплохой математик и вообще умный мужик). Он как-то сумел организовать дело так, что в Бухаре ни заказов, ни списков, ни записочек не было. Мы спокойно провели письменные экзамены, проверили тетради (это было легко - почти все тетради были нетронуты) и стали собираться домой. Вечером перед отъездом хозяева устроили "той" - скажем, так: "праздничный ужин" - хотя перевод очень приблизительный. Настоящий той идёт с утра до ночи!

Зарезали барашка. Хотя всё согласовывалось на высшем уровне - между Халимом Рафиковичем и хозяевами - барашка, ещё живого, гостеприимные бухарцы показали нам всем.

Я не буду пытаться описать узбекский той. И так уж, пока речь идет об Узбекистане, всё время срываюсь и пишу самонадеянно "о разных кушаньях и пробках", хотя тема мне явно не по плечу. Почитайте лучше "Блюда узбекской кухни" доктора исторических наук К. Махмудова. Он, в частности, объясняет, в каком порядке нужно готовить из молодого барашка шурпу, лагман, шашлык, и наконец, плов. А после того, как почитаете, съездите в Бухару и в Самарканд. В крайнем случае, зайдите в узбекский ресторан "Встреча на троих", что у тюрьмы Абу-Кабир, по дороге в Яффо.

Пора из Яффо возвращаться на наш бухарский праздничный ужин. Сопровождался этот ужин столичной "партийного разлива". Кто её пивал, конечно помнит. Она (он) меня поймёт! Прошли уже шурпа, лагман, шашлык, самса, салаты, и прочее, и прочее. Как раз появились огромные блюда с дымящимся золотистым пловом, была уже налита очередная, главная, рюмка, когда вдруг по рядам был передан приказ Латипова: "Всем встать и выйти из-за стола". Что-то у него с хозяевами не склеилось в самый последний момент. Так мы настоящего бухарского плова и не попробовали - до сих пор больно вспоминать!

Уже в Ташкенте, через пару недель, вдруг материализовался один из наших гостеприимных хозяев из бухарского филиала. Он подвалил ко мне с какими-то ведомостями, стал очень сбивчиво объяснять, что мы в Бухаре чего-то недозаполнили, и попросил в этих ведомостях расписаться. Я уклонился, но на следующий день он появился снова, был ещё настойчивей, и намекал на возможное вознаграждение. На третий день я пошёл к Латипову и спросил, что мне делать. - "Да подпиши ты ему" - сказал Латипов, хотя и не очень уверенно. Я подписал, и, кажется, все остались довольны.

Ташкент: хлопок

Нижеследующие заметки можно было бы назвать "Воспоминания младшего сержанта", а повествуют они о битвах, которые со славой вели генералы и маршалы. Из Ташкента каждой осенью выезжали на уборку хлопка двести тысяч студентов, и из них пятьюдесятью тысячами командовал по долгу службы мой тесть Григорий Борисович Окунь - первый секретарь парткома Ташкентского Государственного Университета. Григорий Борисович такое про этот хлопок знал, что мне и не снилось! И не только про хлопок! Если бы маршалы тоже кое-что рассказали бы народу! Но воспоминаний о хлопке Григорий Борисович так и не написал.

Зачем студентов посылали на хлопок?

Библейское предание говорит, что отсутствие труда - праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие -- сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.

Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.

Сельскохозяйственные работы студентов напоминают военную службу во многих отношениях, в частности, и в этом.

Два-три месяца обязательной и безупречной праздности на хлопке, несомненно, нравились и студентам, и преподавателям. После формального начала занятий в сентябре, ни преподавать, ни тем более, учиться, всерьез никто не думал: все с нетерпением ждали начала хлопковой кампании. В декабре, после хлопка, все мы с большим трудом возвращались к необходимости в поте лица снискивать хлеб свой.

Когда я ездил на хлопок простым сборщиком, откупиться от бригадиров можно было третью нормы - тридцатью килограммами хлопка в день, и собрать их обычно было сущей безделицей, а после этого уж ничто не мешало чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг. Когда я сам оказался на хлопке бригадиром, я со своих студентов и того не требовал, и мне это сходило с рук. Очевидно, главная цель посылки студентов на хлопок была не в сборе хлопка, а в чём-то другом.

Ясное дело, нас приучали к покорности, к готовности выполнять очевидно бессмысленные распоряжения. Здесь снова сходство с армейской службой бьёт в глаза. В посылке студентов на сельхозработы, наверное, ещё и классовые соображения играли роль: ткнуть настоящую и будущую интеллигенцию носом в дерьмо, чтобы на всю жизнь запомнили своё место. Великая задумка! Но в эпоху развитого социализма все, кажется, уже и позабыли, для чего гениальные отцы-основатели всё это изобрели, и хорошо заведённая машина просто продолжала крутиться.

Мне, конечно, не решить до конца эту великую загадку: зачем, всё-таки, студентов посылали на хлопок (на картошку, овощи и т.д. и т.п.)? Готов даже предположить, что кто-то эту картошку, хлопок и овощи действительно собирал, но не я и не мои студенты, ни в Новосибирске, ни в Ташкенте.

С самого начала хлопковой кампании наши бригады выводили на поля, по которым уже прогнали сборщиков (и после этого там еще прошла пару раз уборочная машина). На кустах сиротливо серели случайно уцелевшие запылённые клочки ваты и несколько зелёных нераскрывшихся коробочек.

Всё собранное нами ещё более сиротливо лежало в пыльных хирманах до первых дождей, после которых превращалось в грязное месиво.

Иногда рядом с нами оказывались нетронутые участки, густо, как кремом, покрытые белоснежными пышными гроздьями распустившегося хлопка. Стыдно признаться в рабском усердии, но от наших сиротских пустых полей, от всей бессмысленности нашей работы, и меня, и моих студентов так и тянуло туда - встать на грядку и вперёд, грести эту роскошь. Но эти участки, вероятно, хранили на пожарный случай и нашего брата к ним не подпускали. Уже в самом конце сезона рядом с нами трактор запахивал одно из таких неубранных полей.

В середине - конце ноября в Джизакской области обычно выпадал снег. Хлопка уже нигде не было видно. Нас выгоняли в чистое поле, мы собирали ветки и грелись у костра до обеда, а потом с обеда до вечера.

Вместе с обедом привозили газеты. Все их ждали с нетерпением: там сообщалось, сколько процентов осталось до выполнения плана. Все знали, что нас отпустят домой, когда будет выдан сто один процент. К снегу план обычно был выполнен на 90% и в каждый хлопковый сезон, при котором я присутствовал, судя по газетам, дела и дальше шли неплохо. Обычно крупный заголовок гласил: "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.5% собранного хлопка к Узбекскому хирману". Кое-кто приносил с собой транзисторы, и мы слушали про наши достижения еще утром в известиях по радио. Так что дней через десять можно было надеяться на дембель.

Не думаю, чтобы в Джизакской области в такие дни, кроме студентов у костров, мёрзла на полях еще хоть одна собака. Я, во всяком случае, не видел. Хлопок, очевидно, собирался сам собой.

Поразительно, как эти наглядные уроки двоемыслия действовали: все всё видели своими глазами, но, когда я как-то неосторожно заметил одному из своих коллег-бригадиров, молодому и неглупому парню, что наше пребывание здесь к хлопку никакого отношения не имеет, тот искренне возмутился. Он вспомнил про стратегическое значение хлопка, про то, что его продают за валюту, а всё происходящее с нами объяснил просто местной безалаберностью. Думаю, он не выламывался для скрытого микрофона, а говорил от души.

Я немного знал от отца общую ситуацию. Хлопок, собранный нами, даже если бы его увезли до дождей, не годился по качеству для производства даже самого дурного пироксилина. Тем более, на экспорт. За границу продавали только хлопок самого первого, ручного сбора. Из-за неправильной эксплуатации узбекские хлопкоуборочные машины хлопок обычно портили (хотя технически они были лучше и проще американских) и на экспорт он уже не годился.

Но в силу врождённого оппортунизма, мне, чтобы чувствовать себя полезным и исполняющим свой долг, не требовалось сложных глобально - стратегических аргументов. Достаточно было прочесть в газете, что "Вчера труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.7% собранного хлопка к Узбекскому хирману" - и я знал: вчерашний день был прожит не зря! И к дембелю на день ближе, а в декабре на хлопке было уже холодно и скучно, и хотелось домой. Очередная хлопковая кампания кончалась, и великая загадка оставалась неразрешённой.

Как я туда попал

В составе ТашПИ (Ташкентский Политехнический Институт) я ездил на хлопок дважды, один раз в качестве простого сборщика, а второй раз бригадиром. От первой поездки, когда я работал в бригаде, составленной из ассистентов и техников, у меня остались очень приятные воспоминания, не представляющие общего интереса. Поскольку я был в этой бригаде единственный преподаватель, меня старались не трогать, и в конце, чтобы соблюсти субординацию, даже перевели на какую-то полу-командную должность, но без всякой ответственности. Наш бригадир Хасан был довольно симпатичный и неглупый парень, и без дела никому голову не морочил.

На второй раз меня повысили в должности: я был назначен бригадиром, и не просто бригадиром. Я должен был командовать сводной женской бригадой инженерно-строительного факультета! Вероятно, мне доверили этот высокий пост за скромность: Я нравлюсь дамам, ибо скромен. В первый сезон ко мне, надо полагать, присмотрелись и решили, что со мной девочки будут в полной безопасности.

Вы представляете, как я старался отпихаться! Обещал собирать по шестьдесят килограммов в день в качестве рядового сборщика, приносил справку, что я полностью развалил свою бригаду на уборке картошки в Новосибирске - ничего не помогало!

Хасана тоже повысили в должности: он перешёл в штаб хлопкового отряда инженерно-строительного факультета. Со штабом этим в дальнейшем, по долгу службы, мне пришлось основательно познакомиться. Моим непосредственным командиром в штабе был Сурен, кажется, доцент на инженерно-строительном факультете, член парткома ТашПИ и секретарь выездного парткома хлопкового отряда.

Подготовка к выезду начиналась в Ташкенте задолго до часа Ч. Формировались штабы, группы, бригады, низший командный состав - бригадиров - несколько раз собирали на инструктажи.

В день выезда ТашПИ движение в городе закрывали. Выезжали 30.000 человек - целая армия. К каждому из корпусов ТашПИ подгоняли десятки автобусов, и начиналась многочасовая процедура посадки. Мы - бригадиры - принимали команду над студентами с начала посадки в автобусы: проверяли по спискам личный состав, решали какие-то бесчисленные сложные проблемы, искали неизвестно куда пропавших людей и оборудование, ругались со штабными порученцами. Не то чтобы я с Новосибирска всему этому каким-то чудом научился, просто в этот раз я, к счастью, определённо знал, что всё решится и без моей помощи, в Ташкенте не останемся. Поэтому я спокойно делал вид, что отдаю распоряжения, решаю на месте постоянно возникающие важные проблемы, и вообще, чем-то руковожу. Подозреваю, что в этом и состоит на девяносто процентов любая руководящая работа, только многие руководители получают от неё гораздо больше удовольствия, чем я.

Но вот, наконец, двери нашего автобуса закрылись, и в колонне десятков других автобусов, надолго останавливаясь на каждом большом перекрёстке, мы начали выбираться из города.

Ташкентский Политехнический Институт занимал на хлопке целый район Джизакской области - а именно, Голодностепский район. Когда мы подъезжали туда на автобусах, Голодная Степь - узбекская целина, как её когда-то называли - открывалась глазу как бескрайняя равнина, расчерченная бетонными желобами оросительных каналов на огромные квадраты десятикилометровой ширины. В углах каждой клетки этой циклопической шахматной доски стояли бараки, и какой-то из этих бараков ожидал и нашу бригаду.

Несколько неземной вид всему пейзажу придавали поднимавшиеся кое-где над землёй овальные низкие тела, а над ними - вытянутые шеи каких-то странных динозавров. Некоторые из ископаемых животных были окружены облаком пыли, и их пасти что-то изрыгали в высокие кузова подъезжавших грузовиков. Мне и приятно и страшновато было осознавать, что эти доисторические чудовища - мои родные сёстры: очистительные машины УПХ-1.5 - творение моего папаши.

Кое-где на поверхности проступала соль. Я лишь позже понял роковой смысл этих белых разводов: вся эта земля, вся Голодная Степь, была обречена. Когда в конце пятидесятых годов поднимали узбекскую целину, была построена сеть оросительных каналов, в которую была отведена часть воды из Сыр-Дарьи. Из соображений экономии параллельная дренажная сеть не строилась и не планировалась, хотя было хорошо известно, что без дренажных отводных каналов солёные грунтовые воды поднимутся на поверхность земли, постепенно засолят верхний слой грунта, и сделают землю совершенно непригодной для произрастания чего бы то ни было, даже пустынной колючки. Это не было трагической ошибкой - всё было точно известно, в частности, что полное засоление займёт лет тридцать. Было принято холоднокровное решение по принципу "после нас - хоть потоп". Заодно было решено пожертвовать большей частью Аральского моря: после того, как воды Сыр-Дарьи были пущены на орошение Голодной Степи, Аральское море начало быстро мелеть и сокращаться в площади. Всё прошло по плану, и к девяностым годам Голодная Степь была полностью засолена, а площадь Аральского моря сократилась в три раза. Сейчас этого моря больше нет. Кажется, это была одна из самых страшных экологических катастроф последнего времени.

Трудовые будни

Но вот мы приехали. Приятный сюрприз: около барака девочек ждал горячий чай. Его с гордостью подавал мальчонка - узбек лет двенадцати. Вводивший меня в курс дел бригадир из соседнего совхоза объяснил, что это приданный нам повар, и рекомендовал беречь его как зеницу ока. Я поначалу отнёс это исключительно к нежному возрасту поварёнка, и только позже понял, какой подарок получил.

Перед самым выездом в наш автобус подсел ещё и милиционер. Точнее, это был курсант Ташкентской Школы Милиции, также приданный нашей бригаде для поддержания порядка. Это был довольно симпатичный на вид парень лет девятнадцати, кажется, татарин. Таким образом, весь руководящий состав был на месте.

Барак был разделён деревянной стеной на две неравные части. В меньшей части было три комнаты, которые мы, то есть, я, милиционер и поварёнок, и заняли, и еще что-то вроде салона или коридора. Вторая часть барака представляла собой одно большое помещение, вдоль стен которого в три яруса шли нары, разделённые на ячейки легкими деревянными перегородками. Девочки немедленно стали осваиваться в этих ячейках, и, прежде всего, завесили их простынями. В бараке было несколько лампочек, но электричество подавали нерегулярно и только до восьми вечера. Вечером девочки зажигали у себя в ячейках свечи (хоть это и было запрещено по соображениям противопожарной безопасности) и барак наш превращался в театр теней.

Никаких удобств в бараке не было. Рядом проходил один из оросительных каналов - это был широкий бетонный жёлоб, лежавший на массивных опорах, и вода в нём бежала очень холодная и довольно чистая. Утром весь руководящий состав уходил умываться в этом жёлобе метров за двести вниз по течению, а девочки плескались в нём прямо рядом с бараком. За бараком, метрах в тридцати, стояли над ямой три деревянные кабинки туалетов. Добраться туда ночью, в полной темноте, было цирковым фокусом.

Режим дня был несложный. Утром мы выходили на поле, девочки становились на грядки, а я забирался на хирман или на другое возвышенное место, с любимой математической книжкой (помню даже, это был учебник по Алгебраической Геометрии Шафаревича) и так мы проводили время до обеда. Теоретически предполагалось, что я должен обходить наши участки, проверять качество работы, поощрять отстающих, руководить, короче говоря. Но я принципиально бродил по полям в одиночестве, и подчинённым голову не морочил. Не думаю, чтобы за все три месяца девочки услышали из моих уст хоть один призыв или упрёк.

Разумеется, бригада моя всегда прочно сидела на последнем месте. Когда-то, на картошке в Новосибирске, я очень переживал из-за неудач своей тамошней бригады, и старался уговорить своих подопечных подтянуться. И меня и их это (мои уговоры) огорчало. К счастью для себя, к последней хлопковой эпопее я несколько повзрослел, и уж, во всяком случае, усвоил несколько базисных принципов двоемыслия. Поскольку хлопок в принципе никому не был нужен, требовалось выдать на-гора что-то совсем другое. Несомненно, демонстрация с моей стороны конструктивного, оптимистического смирения перед партийной линией должна была как-то смягчить мои просчёты в руководстве бригадой. После нескольких экспериментов в этом направлении я нащупал спасительную тактику. На еженедельных собраниях в штабе, также, как и на импровизированных разборках с начальством на полевом стане, я не жаловался на недостатки снабжения, на пустые поля, на баню, которую всё не привозили, а просто винился: "Не справился, постараюсь подтянуть бригаду". Ну что на это скажешь?!

На моё счастье, всегда находился какой-нибудь бригадир на предпоследнем месте, который начинал оправдываться. И весь праведный гнев парткома обрушивался на него.

Днём на полевой стан привозили обед. Я лишь величественно обозревал диспозицию издалека, с вершины хирмана: всем командовал поварёнок. Но и он не суетился - лишь степенно наблюдал за ходом операции, изредка отдавая почти незаметные распоряжения. Его помощницы разливали суп в миски выстроившихся в очередь студенток, потом, по второму заходу раскладывали главное блюдо, справедливо делили добавку, разливали чай.

Было, всё-таки, что-то в этих феодально-байских пережитках, которые к 1975 году ещё не полностью были искоренены в Узбекистане! Лежишь себе на хирмане в позе то ли Эмира Бухарского, то ли римского патриция, как его принято копировать на еврейской пасхе, а по команде поварёнка какая-нибудь из твоих девочек, и вовсе не самая некрасивая, улыбаясь в лучших восточных традициях, подносит тебе плов в огромной пиале. Местные обычаи просто не позволяли поручить эту работу кому ни попадя: в гареме подносить султану яства дозволялось только одной из самых любимых жён.

Стоило только закончить трапезу и отставить пиалу в сторону, как неведомо откуда возникал сам поварёнок и учтиво эту пиалу забирал.

Как развращает власть, даже самая ничтожная! Ещё через полгода после завершения хлопковой кампании, если я встречал знакомого студента в городе, мне нестерпимо хотелось остановить его, поставить по стойке смирно, и спросить, почему он здесь болтается без дела? Стоило мне заметить компанию студентов, оживлённо болтающую о чём-то, очевидно, постороннем, и я едва удерживал себя от попытки построить их в ряд и погнать на поле работать, а в столовой я недоумевал, почему присутствовавшие там красивые девочки не торопились поднести мне пиалу плова. Жалкое создание человек! Дай ему крупицу власти, и он натворит такое, что ангелы на небесах плачут!

Как вы уже догадались, поварёнок мне попался не простой! Прежде всего, кулинар он был потрясающий! Это стало ясно уже в первый день, а через неделю об этом знал весь институт. Не менее важно, благодаря ему снабжение у нас было совсем неплохое: все связи с соседним совхозом, откуда поступали продукты, шли через него. Но, самое главное, я просто ничего и никогда и не слышал о продуктах или о проблемах с завозом продуктов: всё это было целиком и полностью в руках нашего великого шеф-повара.

Он говорил только по-узбекски, как и большинство людей в нашем подшефном совхозе, а я, хоть и заставлял себя много лет в школе учить узбекский всерьёз, говорил на нём с большим трудом. Это ещё больше упростило диспозицию: я не вникал в детали текущей жизни бригады, обсуждавшиеся поварёнком по-узбекски с надлежащими ответственными лицами, равно как и с моими девочками, как в не заслуживающие моего высокого внимания. Поскольку эта моя позиция всех устраивала, мне и не мешали с почётом её сохранять. Но настоящим командиром был мой поварёнок! Авторитет его был чрезвычайно высок, и он держался соответственно: был немногословен, сдержан и справедлив. Честно говоря, и я и мой милиционер могли бы смело покинуть отряд: наш двенадцатилетний капитан справился бы и сам, и гораздо лучше нас!

А уж какие чудеса он выделывал из добытых им продуктов! Это была вершина узбекской кухни, а для меня узбекская кухня была и остаётся вершиной земной кухни! Здесь я, конечно, своего мнения навязывать не могу, но посоветовать то можно! Я снова отсылаю заинтересованных читателей к книге "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. (И о нём у Григория Борисовича было, что рассказать! В частности, докторскую диссертацию Махмудова, человека несомненно талантливого и образованного - сужу по книге - зарубил лично Суслов).

Позволю себе небольшое отступление. Я Суслова никогда не любил. Точнее, его портреты - от личного знакомства Бог уберёг. Почти лично, хотя лишь на бумаге, я столкнулся, и очень по-дружески, только с одним членом Политбюро - Министром обороны, Маршалом Советского Союза Гречко - я уже писал об этом. Сейчас, вспоминая портреты Суслова и его бесконечные присутствия в программе "Время", я уверен, что у него была язва желудка, или что-то подобное. Возможно, он не любил еду, и, вообще, жизнь.

Я, напротив, снова предлагаю каждому жизнелюбу внимательно прочитать "Блюда узбекской кухни" кандидата исторических наук К. Махмудова. А после того, как прочитаете, съездите бригадиром на хлопок в Джизакскую Область, или туристом в Ташкент, Бухару и Самарканд. В крайнем случае, израильтянам и гостям Израиля напоминаю, зайдите в узбекский ресторан "Встреча на троих", что у тюрьмы Абу-Кабир, по дороге в Яффо. Тема здорового питания, как и кулинарных воспоминаний молодости, настолько важна в жизни, что я призываю в защиту Махмудова и вообще узбекской кухни великого классика. Как писал Генрих Гейне,

Кто к чувству способен, тому всегда

Аромат его родины дорог.

Я очень люблю копчёную сельдь,

И яйца, и жирный творог!

Я цитирую по поваренной книге ГДР-овского издания, которую году в 70-м перевели на русский. Сегодня каждый, кто захочет, легко найдёт три строфы Гейне на любом русском сайте с рецептами немецкой кухни:

Накрыли. Весь старонемецкий стол

Найдётся здесь, вероятно.

Сердечный привет тебе, свежий салат,

Как пахнешь ты ароматно!

Каштаны с подливкой в капустных листах,

Я в детстве любил не вас ли?

Здорово, моя родная треска,

Как мудро ты плаваешь в масле!

Кто к чувству способен, тому всегда

Аромат его родины дорог.

Я очень люблю копчёную сельдь,

И яйца, и жирный творог!

Замечу ещё, что в этих первых трёх строфах своего гимна старонемецкому столу Гейне сохраняет полную кошерность, что почти немыслимо в его условиях! Правда, как раз эти первые три строфы - о детстве, о кошерном детстве Гейне.

Последующие кулинарные строфы Гейне в известных мне поваренных книгах и на кулинарных сайтах не приводятся - уж очень они личные, и какие-то многосмысленные. Вот они (это из поэмы Германия, Зимняя сказка, перевод, как и выше на мой взгляд, замечательный и неправдоподобно дословный - Вильгельма Левика):

Как бойко плясала в жиру колбаса!

А эти дрозды-милашки,

Амурчики в муссе, хихикали мне,

Лукавые строя мордашки.

Здорово, земляк! - щебетали они. -

Ты где же так долго носился?

Уж верно ты в чужой стороне

С чужою птицей водился!

Стояла гусыня на столе,

Добродушно простая особа.

Быть может, она любила меня,

Когда мы были молоды оба.

Она, подмигнув значительно мне,

Так нежно, так грустно смотрела!

Она обладала красивой душой,

Но у ней было жёсткое тело.

Смешно сказать, но до этого момента, великий Гейне, ставший христианином-протестантом в 19 лет, а потом ставший католиком в больнице, в возрасте примерно 55-ти, и без шанса выйти оттуда, на мой вкус, какое-то подобие кошерности в вышеприведённых стихах пытается ещё сохранить! Кто её знает, эту колбасу, так бойко плясавшую в жиру - может, она, всё - таки, была говяжья? Хотя шансов почти нет. Любой русско-израильский еврей, немного полюбивший еврейские традиции, и гулявший хоть как-то по миру, знает эти муки! Но Гейне (как и Пушкин - смотри отдельный текст) беспощаден!

Наконец принесли поросёнка нам,

Он выглядел очень мило.

Доныне лавровым листом у нас

Венчают свиные рыла!

У меня вкусы с Гейне во многом расходятся: поросёнка я не пробовал уже 50 лет, хотя, когда вижу по телевизору, вчуже облизываюсь! Кроме того, я не люблю зелёный салат и Карла Маркса, а Гейне не любит композитора Меербера, парижскую Grand Opera (хотя во времена Гейне имя Меербера, кажется, ещё не было высечено на её фронтоне), и много ещё чего. Все коммунисты такие! Ему всего лишь подали один раз жёсткую гусятину, а он такого наговорил, и на поросёнка ругается, и вообще, весь мир насилья собирается разрушить до основанья, а затем.

Пора с берегов Рейна возвращаться в Голодную Степь. Как вы уже поняли, если и был в нашей бригаде человек, работавший в поте лица, с утра до ночи, так это наш шеф-поварёнок. Он отобрал себе трёх официальных студенток - помощниц, и, конечно, все остальные девочки ему тоже от души помогали. Но наготовить на пятьдесят человек, и ещё так вкусно, действительно непросто.

Вот когда я вспомнил наставление местного бригадира: беречь нашего повара как зеницу ока! Слава его гремела по всей Голодной Степи. Ко мне на полевой стан приезжали пообедать самые большие начальники, и, конечно, поварёнка у меня постоянно пытались увести. Но здесь я стоял грудью, и я его успешно отбивал все три месяца, и у штаба, и у парткома, не говоря уж о других бригадах, ссылаясь на необходимость усиленного питания для девочек в этом возрасте.

Один раз его увели-таки в штаб, обещая через день вернуть, но цену таким обещаниям я, конечно, знал. Это было ЧП. Я немедленно бросил всё, подсел к первому же подъехавшему к нам штабному порученцу на его газик, и колесил с ним вместе по полевым станам, пока наши пути не пересеклись с Суреном. Тут я пересел в газик Сурена, и сказал ему, что в бригаду без поварёнка не вернусь! Сурену, как вы увидите дальше, было что терять в нашем бараке, так что он меня понял. Мы покатили прямо в штаб, Сурен, в качестве секретаря парткома, ввалил этим штабным крысам от души, мы забрали нашего поварёнка (который, кстати, успел в штабе вполне освоиться, и совершенно забыв о родной бригаде, вовсю распивал чаи со своим штабным коллегой), и я с триумфом вернулся в барак. Мои подопечные девушки это оценили.

Мой собственный скромный вклад в дело общественного питания состоял в том, что иногда по дороге домой с очередного хлопкового поля я по ошибке заводил девочек на поле арбузов или дынь. Поля эти я заранее разведывал в окрестностях в свободное время, которого у меня было много.

Вечером, пока не пропадало электричество, можно было немного почитать. Иногда мой милиционер раскручивал меня на пространные разговоры на возвышенные темы. Он оказался романтиком и идеалистом. Впрочем, он был ещё только курсант Ташкентской Школы Милиции, так что не стану утверждать, что характер его службы этот романтизм исключал. Естественно, он считал работу студентов на уборке хлопка делом государственной важности, а свою охранительно-воспитательную службу в нашем бараке он держал за почётную, в высшей степени трудную, и даже, кажется, слегка опасную. Было видно, что он немного побаивается, что не справится со своей миссией. Само собой разумеется, я охладительное слово в устах старался удержать - ещё настучит! Я полагал, что на хлопке и без меня пора придёт ему взглянуть на вещи реалистически. Пока что, мой милиционер-романтик продумал и изложил мне целую систему дополнительных к инструкциям мер, призванных обеспечить дисциплину и порядок в нашей бригаде. О возможных правонарушениях, главным образом, со стороны девочек и их ухажёров, он говорил сурово, но со множеством оговорок, подчёркивавших крайнюю маловероятность таких моральных вывихов при развитом социализме - почти как в песне из когда-то популярного фильма Следствие ведут знатоки: Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет....

Мой милиционер на меня через некоторое время крепко взъелся (см. Суд инквизиции ниже), но на дуэль вызвать не пытался, а просто пожаловался начальству. Я не думаю, чтобы он был прожжённым циником, по-моему, он говорил и действовал сравнительно искренне. Ну и, в осьмнадцать лет оно простительно. Как заметил Уинстон Черчилль, если молодой человек в двадцать лет не коммунист, у него нет сердца. Если он в сорок лет всё ещё коммунист, у него нет мозгов.

Простите за сумбурность (кажется, даже для этих скромных записок чрезмерную): просто личность моего хлопкового коллеги-милиционера для меня и сейчас остаётся загадкой. Вспоминая сейчас наши разговоры, я совершенно уверен, что, несмотря на молодость и неравенство позиций, мой милиционер всегда держался со мной с толикой лукавого превосходства. Боюсь, что единственное, что могло бы ему дать это чувство превосходства, это его вполне сознательный выбор своей будущей профессии, с таинственностью, которую она сулила, вместе с властью над чужими тайнами, и просто, с ожидаемой властью над людьми. Не так уж он был прост и наивен, мой юный страж. Кроме того, ему, несомненно, поручили за мной присматривать, что уже ставило его на десять этажей выше меня.

Иногда мой милиционер расспрашивал меня про науку, и здесь я от души и всерьёз рассказывал ему обо всём, о чём он только был готов слушать.

Хлопковые ночи

Довольно часто по вечерам к нам приезжали гости: пьяный Сурен на парткомовском газике и с ним ещё два-три пьяных штабиста или партактивиста. У них было несколько подруг среди наших девочек. Обычно эти подруги сразу выходили к парткомовским джигитам и уезжали с ними до утра. Девочки эти держались в бригаде довольно высокомерно, и меня они просто не замечали, смотрели, как на пустое место.

Иногда Сурен заявлялся пьяным в дупелину. Тогда ему хотелось чего-нибудь новенького: он заходил в барак, вызывал наружу какую-нибудь девочку не из прежних, и уламывал её с ним поехать. Исходы бывали разными. Несколько раз эти девочки прибегали ко мне и просили спасти их от Сурена. Тут уж приходилось стоять грудью: я оставлял девочку у себя в комнате, выходил к Сурену и начинал его успокаивать. Обычно аргументация моя была крайне упрощённой: Сурен, меня твои личные дела не касаются, но только ты завтра договорись с ней (имярек) тихо - а сегодня, если уж она ко мне прибежала, лучше отложить. Это действовало: Сурен был мордастый и крепкий мужик, и морда у него была очень порочная, а в подпитии ещё и дикая, но он был не дурак. Он чувствовал по моему тону, что сдвинуть меня будет непросто, и каждый раз он сдавался и предпочитал, всё-таки, на открытый скандал не нарываться. Ни одну из девочек, которые прибегали ко мне спасаться, я парткому не выдал. Насколько я знаю, Сурен к ним больше не цеплялся.

Так что к вечеру полуденный мираж, в котором я виделся себе Турецким Султаном, или, по меньшей мере, Эмиром Бухарским, бесследно таял. Моя должность называлась совсем иначе. Шутки в сторону! Я был просто главным евнухом парткомовского гарема, а мой милиционер-романтик - начальником гаремной стражи. К счастью для нас обоих, в нашу эпоху всеобщей туфты и жульничества, правила подготовки к занятию этих ответственных придворных должностей были соблюдены не во всех подробностях.

Это было сутью происходящего, а внешние детали сами собой устроились соответственно: моя единственная серьёзная обязанность была докладывать парткому раз в неделю на совещаниях в штабе о благополучии обитательниц барака, а единственная серьёзная обязанность милиционера была оберегать их, для ревнивого парткома, от их незаконных поклонников и соблазнителей - студентов.

Всё было на хлопке хорошо, но вот болеть там не стоило. Медсанчасть была где-то при центральном штабе ТашПИ, и, судя по рассказам, попадать туда вправду больным никак не следовало. Телефонов в бараках, разумеется, не было, ближайший к нам телефон был в совхозе в семи километрах. (Вы помните, что в 1975 году мобильники ещё не были изобретены. Да и сейчас не уверен, что в Голодной Степи сеть налажена.)

Хуже всего, что никто из доступных мне начальников не был полномочен отпустить студента с хлопка домой. Такое стратегическое решение мог принять только Центральный Штаб. Главным образом, из-за этого, в каждую хлопковую кампанию ТашПИ несколько человек умирало. У меня в бараке пару раз тоже возникали критические ситуации: больные девочки тихо лежали в своих ячейках на нарах, и я не знал, что делать. Обычно я заставлял порученцев забирать их на проверку в Центральный Штаб, и оттуда их иногда отпускали домой - там, в Центральном Штабе, никто ответственность за больного на себя брать не хотел. Один раз, когда девочку вернули из штаба в барак, больную ещё больше, чем до проверки, я просто организовал утечку информации её родителям. Родители приехали, устроили страшный скандал, и забрали дочку домой. Слава Богу, у меня в бригаде, насколько я знаю, все вернулись домой сравнительно здоровыми.

Суд инквизиции

Студентам мужского пола не разрешалось подходить к нашему бараку ближе, чем на 10 километров. Напомню, что студенческие бараки стояли в углах "шахматной доски" с клеткой примерно такого же размера. Короче, мужикам из соседних бараков даже двинуться в нашу сторону запрещалось.

Тем не менее, каждый вечер несколько ребят приходили к нам, пробираясь полями, чтобы их не засекли штабные газики, курсировавшие по дорогам. Их подруги исчезали из бараков "незаметно" и возвращались поздно ночью. Никто их не ловил, не отмечал и не записывал.

Достичь такого либерального статуса кво мне было не так просто. Мой милиционер-идеалист первые пару дней уговаривал меня подтвердить и усилить официальную инструкцию, и ещё и от нашего имени публично запретить отлучки из барака после восьми вечера. Более того, по его плану, мы с ним (и даже, кажется, поварёнок) должны были устраивать проверки и превентивные рейды вокруг барака после отбоя. Я сначала отнекивался, потом, наконец, припёртый к стене, сказал ему, что ничего ни запрещать, ни разрешать не буду, и гоняться за моими девочками и их ухажерами по полям тоже не буду. Он очень разозлился. Два дня смотрел на меня волком и, вероятно, раздумывал, не пожаловаться ли на меня. Я хотел бы думать, что, в итоге, он решил не жаловаться. К сожалению, по дальнейшему ходу событий получается, что, скорее всего, и пожаловался, и его даже, вероятно, слегка притормозили - молодой еще был и всё принимал слишком всерьёз.

Как бы там ни было, на третий вечер мой милиционер, ничего мне не говоря, сам вышел на вахту. Я и за ним следить, конечно, не пытался, но постепенно понял, что он каждый вечер с 8 до 12 патрулирует вокруг барака по не слишком длинному кольцевому маршруту. На меня он больше не злился. У меня есть только одно правдоподобное объяснение: он на меня пожаловался, его приструнили, и он обиделся и на штаб, и на партком, а может, и на Советскую Власть, и решил встать на стражу сам, вопреки всем и вся. Бравый блюститель порядка продолжал охранять государственную границу с месяц, пока само собой всё не притёрлось. Но он обходил барак по раз и навсегда выбранному маршруту, метров за 150, и очень быстро нарушители порядка приспособились. До предотъездных дней, когда всё смешалось в Джизакской области, внутри этого магического круга если и были мужики, то только мы с поваренком и моим милиционером.

А романтические встречи назначались за железным занавесом.

Мой милиционер-романтик был ещё не злой парень, просто, по моему скромному пониманию, он честно не знал, что делать, как примирить выполнение приказа и своё понимание воинского долга со здравым смыслом. Если он так и не научился на этом хлопке реалистическому подходу к инструкциям, и немножко двоемыслию, вряд ли он смог бы в дальнейшем успешно закончить свою престижную милицейскую школу. Но я сразу после возвращения потерял его из виду, так что не знаю, что с ним стало дальше.

Во всяком случае, шугал он только ухажёров, девочек наших он не ловил и, кажется, к концу даже подружился с несколькими из тех, кто регулярно сваливал за кордон.

Гром грянул, как всегда, неожиданно. Сурен застукал одну из наших девочек вечером в поле с каким-то студентом, метрах в пятистах от барака. Как он их выследил, какая разведка ему донесла, не знаю. Вспоминая сейчас эту историю, могу предположить, что либо его вывел мой милиционер, либо Сурен специально следил за парнем. Раньше я этой студентки никак не выделял, она моей защиты от парткома никогда не просила, да и парткомовские джигиты, кажется, её умыкнуть не пытались. Что у неё было с Суреном - не знаю, хотя по развитию событий всё походило на долгожданную месть.

Шум поднялся за один вечер. Было очевидно, что историю раздувают. Приехал газик из штаба, сразу с тремя начальниками во главе с Суреном, мне устроили разнос ("ты что здесь, едят тебя мошки, бардак развел?"), пригрозили выгнать из бригадиров и из преподавателей. Девочку увезли в штаб. Она вернулась через два дня, ни с кем не разговаривала. Она была русская, довольно симпатичная, звали её, кажется, Света, и подружек у неё в бараке было немного.

Еще через день Сурен после обеда подкатил на газике к нам на поле, поговорил о чём-то недолго со Светой, потом сказал мне, что вечером будет обсуждение в нашей бригаде. Он не уточнил, что имелось в виду и я никаких действий не предпринимал.

В восемь вечера Сурен прикатил сильно пьяный и злой. Он мне сказал, что обсуждение будет проходить у меня в комнате, и чтобы я подготовился.

Я стараюсь, по возможности, описывать всё откровенно, хоть это и не слишком мне льстит. К сожалению, моя очень нееврейская позиция "непротивления злу насилием" иногда приводила меня на грань, а может быть и за грань, ситуаций весьма неприятных и унизительных.

Заседание трибунала вела тройка в составе Сурена, милиционера и меня. Поварёнок куда-то отвалил загодя, но он и по-русски не говорил, да ему и по чину не полагалось. Сурен предупредил нас, что говорить будет он, но мы должны и выражением лиц, и жестами, а если понадобится, по указанию Сурена, и словами, подчеркивать всю тяжесть ситуации. Потом вызвали Свету.

Она держалась очень бодро, стоя перед нами. Сурен сидел на стуле, я и милиционер сидели на моей кровати, милиционер с краю, а я - посередине, хотя и хотелось мне забиться в какой-нибудь далёкий угол.

- Ну, что делать будем? - спросил Сурен.

- А что?

- А то, что моральное разложение - это не шутка. Годами потом не отмоешь.

- Сурен Акопович, вы же сами видели - мы просто сидели на грядке... - Света говорила довольно задиристо.

- Я не знаю, что вы там делали. Но я знаю, что было распоряжение после восьми часов из барака не отлучаться, а тем более, не прятаться с кавалером за грядками!

- Сурен Акопович, но вы же видели - мы ни от кого не прятались, мы просто сидели и разговаривали.

- А я тебе ещё раз говорю, я не знаю, что вы там делали, но вас предупреждали ...

Они препирались так довольно долго. Не буду пересказывать весь этот разговор. Я поначалу не мог понять, чего хочет Сурен. Вероятно, он просто разминался, да у него первые полчаса и язык плохо ворочался.

- Но ты признаёшь, что вела себя неправильно?

- Нет, я могу встречаться со своим другом где хочу.

- У себя дома ты можешь встречаться хоть с десятью друзьями сразу, а здесь на хлопке изволь сдерживаться!

Света не нашлась, что сказать, и было видно, что этот удар застал её врасплох. Кажется, она всё-таки не ожидала издевательств, не понимала, что она сделала такого позорного, чтобы с ней можно было так разговаривать.

Выждав немного, Сурен начал всё сначала, в разных вариантах напирая на самый важный, по-видимому, для него вопрос:

- Но ты признаёшь, что вела себя неправильно?

Сурен требовал отречения. Уговоры перемежались с угрозами вечного позора и исключения из института и снова с издевательством.

Света постепенно сдавала позиции. Труднее всего ей было вынести очень гадкие намеки и комментарии Сурена. Она нервничала, почти плакала, но все ещё не сдавалась.

Вдруг Сурен совершенно сменил тон. Он заговорил как-то зло и устало, но без былого партийного напора.

- Я вижу, ты не дура. Я тебе вот что скажу: ебись с кем хочешь и где хочешь, но, если ты сейчас не повинишься, ты всю жизнь жалеть будешь. Он подождал с минуту и спросил:

- Ну что?

- Чего вы от меня хотите? - спросила Света и посмотрела на меня с такой ненавистью, которую, я думаю, все-таки не заслужил.

- Признай, что виновата и обещай исправиться.

Она ещё раз оглядела нас всех, уже со злостью и с каким-то превосходством.

- Хорошо, виновата! Всё? Могу идти?

- Иди. Потом будет ещё на парткоме разговор, а на сегодня закончили.

Света, пылая от злости и презрения, развернулась и пошла к двери. Уже выходя, на пороге она повернулась и бросила:

- А все-таки она вертится! - и хлопнула дверью.

- Что она сказала? - повернулся ко мне Сурен. Я уклонился от разъяснений.

Отречение было принято. Света оставалась в бригаде почти до конца сезона. С этого вечера она на меня не смотрела и не сказала мне больше ни слова.

Баня

Вы помните, что никаких удобств в наших бараках не было. По утрам и вечерам и руководящий состав и рядовые умывались в жёлобе соседнего оросительного канала, прямо рядом с бараком. Вода в этом канале бежала довольно чистая и очень холодная, и как только в октябре похолодало, купаться там всерьёз стало очень неуютно.

Баня была нам торжественно обещана в самый первый день хлопковой кампании. Вообще-то, обещали привозить армейскую баню каждые две недели, но моим девушкам отдельно намекнули, что первая баня будет уже через неделю. Потом разговоры про баню как-то заглохли на месяц, и возобновились только после первого похолодания в середине октября.

И вот банный день приблизился вплотную. Всех бригадиров собрали по этому поводу в штаб. Нам сообщили, что армейская баня будет развёрнута на шестом полевом стане, в час дня в следующее воскресенье. Была разработана детальнейшая диспозиция: кто, когда и как марширует на шестой стан. Прямо как у Бенигсена перед битвой под Аустерлицем: "Die erste Kolonne marschiert, Die zweite Kolonne marschiert...".

Нам с девочками предстояло идти пятнадцать километров, то есть, три с лишним часа, и по диспозиции выступали мы в половину десятого.

Потом баню откладывали два раза, но напряжение явно нарастало, и к последнему воскресенью октября достигло предела - в пятницу было ещё одно, чрезвычайное, банное собрание бригадиров в штабе, а в субботу вечером передали с посыльными по станам приказ: утром выходить. Диспозиция за это время несколько раз уточнялась, но в принципе оставалась той же, что и в начале. Так что утром в воскресенье девочки построились в колонну по трое, и мы двинулись в дорогу.

На поле мы обычно тянулись нестройной гурьбою, врозь и парами, но тут, ввиду сложности предстоящей операции, штаб специально потребовал, чтобы все бригады шли строем, и почему-то девочки не возражали. Я гордо вышагивал впереди колонны, милиционера и поварёнка не полагалось, и, соответственно, их и не было.

Первый штабной порученец прибыл уже через полчаса. Это был Хасан. Он с рёвом подкатил на "Газике", развернулся, скрипя тормозами и подняв облако пыли, и осадил прямо передо мной и первыми рядами моих девочек. Лихой джигит, ему бы на горячем коне гарцевать по горным склонам - а он писаришка штабной! Но субординацию Хасан всё-таки понимал - он поздоровался, улыбнулся дамам, отвёл меня в сторону, а уж потом врезал:

"Ты куда своих девок ведёшь, едят тебя мошки!?

(Вы, конечно, помните этот великий эвфемизм Горького - и главные буквы правильные: ЕТМ:

Эх, бескрылый человек,

У тебя две ножки,

Хоть и очень ты велик,

Едят тебя мошки!

А я маленький совсем,

Зато сам я мошек ем.)

Будем далее кратко обозначать ЕТМ ссылку на едят тебя мошки.

Так что Хасан сказал мне по-простому: "Ты куда своих девок ведёшь, ЕТМ!? А ну, разворачивайся! Баня на третьем полевом стане - если нажмёте, может, ещё успеете!"

Хасан был, всё-таки, свой человек, так что я ему ответил рассудительно:

"Ладно, Хасан, жалко, что вы нам вчера в штабе голову заморочили, ЕТМ, но сейчас развернёмся и попробуем успеть."

Тот ещё перебросился парой слов с девочками и укатил.

Третий полевой стан был прямо в противоположном направлении, и километрах в двадцати пяти. Идти туда было совершенно бессмысленно. Небольшое размышление показывало, что из четырёх сторон света в нашей ситуации разумнее всего было продолжать двигаться туда, куда мы уже шли. Так что я бодро вернулся к девочкам, скомандовал что-то вроде "Вперёд, запевай!" и мы продолжили.

Минут через десять подкатил следующий адъютант, но этот был вообще не из нашего штаба, и даже не пытался скрыть растерянность:

"Вы куда идёте?" - спросил он как-то неопределённо, то ли меня, то ли девочек.

"Мыться! Пойдёмте с нами!"

Он застеснялся и повернулся целиком ко мне:

"Ты на какой стан их ведёшь?"

Я сказал. Тут лицо его прояснилось, и в голос вернулась уверенность. Видно, он сообразил, что речь идёт о бане, и вспомнил, что тоже об этом что-то слышал.

"Разворачивайтесь и возвращайтесь на поле. Баня будет на следующей неделе на восьмом стане."

После моего слегка иронического "Бу-сделано" он тоже укатил, и мы продолжили путь.

Порученцы подкатывались ещё несколько раз, посылали нас в самые разнообразные точки в пространстве и во времени, и после каждого такого визита я укреплялся в уверенности, что если баня действительно существует в природе, то она каким-то чудом будет развёрнута именно сегодня, именно в час дня и именно на шестом полевом стане. Мой оптимизм передался и девушкам, и они тоже поднажали. По дороге успел к нам подъехать и Сурен, но он ситуацию оценивал, как всегда, реалистически:

"Ты знаешь, они в там в штабе запутались, кажется, баня на седьмом стане."

Но никаких немедленных оргвыводов не потребовал, поболтал пару минут с девушками и ретировался.

Мы пришли на шестой стан в два часа дня. Армейская полевая баня была на полном пару, и там не было никого! Баня была вся наша! Два часа там резвились только мои девки, и я получил несколько заманчивых предложений присоединиться, кажется, почти всерьёз - отец родной, дескать! Жалко, положение не позволяло. Это было серьёзное сооружение - двойной тент с отдельной раздевалкой и собственно баней. Горячую воду и свет туда подавал специальный вагончик с топкой и генератором, а обслуживали всю эту технику несколько солдат, которые для моих девочек старались на полную катушку.

Только часа через два начали подходить остальные бригады, которые были успешно завёрнуты по дороге бравыми порученцами. Как вы догадываетесь, мой авторитет командира сильно вырос после этого похода.

Моя заслуга тут минимальная. Я просто незадолго до этого перечитал, и поэтому хорошо помнил "Похождения бравого солдата Швейка". Там один генерал из Главного Штаба начал рассылать по дивизиям телеграммы, предписывающие двигаться в различных странных направлениях, и только к вечеру офицеров собрали и сообщили, что этот генерал сошёл с ума. А за день до этого к ним приезжал другой генерал, выстроил всех у отхожих мест, и два часа объяснял, как важно для победы правильно этими отхожими местами пользоваться.

"Офицеры расходились, грустно размышляя о том, почему все генералы Австро-Венгрии одновременно сошли с ума."

К нам тоже приезжал генерал по поводу отхожих мест, выстраивал девочек и два часа объяснял, как важно для победы правильно отхожими местами пользоваться. Как вы легко догадаетесь, проблема была немаловажная, и непростая, если учесть, что, как я уже писал, никаких удобств в бараке не было. Три деревянные кабинки туалетов стояли над ямой за бараком, метрах в тридцати, и на горке. Света ночью у девочек ни в нашем бараке, ни вокруг него не было, и добраться туда ночью, в полной темноте, было цирковым фокусом. Но я здесь остановлюсь: я не Ярослав Гашек и мне эту тему не осилить.

Сто один процент

В конце ноября 1976-го года в Джизакской области, как и обычно, выпал снег. Как и обычно, хлопка уже нигде не было видно. Я выводил своих девочек в чистое поле, они собирали ветки и грелись у костра до обеда, а потом с обеда до вечера. Всем уже порядком надоело в бараке и вообще на хлопке, было холодно, и напряжение нарастало.

Традиционно предполагалось, что нас отпустят домой, когда будет выдан сто один процент к плану. К снегу план, как и обычно, был выполнен на 90%, и, как и обычно, судя по газетам, уборка продвигалась неплохо. Каждый день нам сообщалось, что "Труженики Джизакской области ударным трудом добавили еще 1.5% собранного хлопка к Узбекскому хирману", и если бы у нас хватило дыхания ещё дней на десять упорной работы, можно было бы отпраздновать победу и отправиться по домам.

И вот приблизился желанный день. Было сделано 99.8% плана и, по всем понятиям, назавтра ожидался заветный 101%. Однако, ко всеобщему разочарованию, никакого предотъездного ажиотажа в штабе не ощущалось. Нас выгнали в поле, как обычно. Радио вообще уклонялось от освещения побед хлопкоробов Узбекистана, а в обеденных газетах, вместо желанной праздничной шапки: "Принимай, Родина, Узбекский хирман", тоже шла какая-то тягомотина. Проценты плана вообще не упоминались. Только одна районная газета, видимо, заготовившая победный номер заранее, и, по халатности редакции, не поспевшая за новыми указаниями партии, праздновала на полный разворот!

На бескрайних полях Джизакской области царило уныние. Дембель явно откладывался. Девочки требовали объяснений, но мне нечего было сказать. Наконец, к вечеру подкатил газик из парткома. Мне было передано, что мы остаёмся до новых указаний, что я и должен был объяснить студентам. В причины задержки руководство не вдавалось.

Версия, которую я узнал позже, такая: в результате каких-то придворных интриг Рашидов попал в опалу у Брежнева. Назывались разные причины, от личной ссоры вплоть до обвинения Рашидова в раздувании в Узбекистане националистических настроений. Формальной причиной разлада якобы стало то, что воровство в Узбекистане превысило утверждённые партией нормы. В частности, 5 миллионов тонн узбекского хлопка оказались 4 миллионами, и Брежнев потребовал у Рашидова пятый миллион тонн. Вот его-то мы и должны были добыть из-под снега. Я слышал даже, что Рашидов в конце концов одолжил хлопок у Казахстана.

На следующий день мы, как обычно, вышли на пустое поле к своим кострам. Светало в декабре уже поздно, и в рассветной дымке бескрайняя Джизакская Голодная Степь представляла собой жутковатую и какую-то космическую картину. Все дороги до горизонта были забиты бесчисленными автобусами. Кое-где эти автобусы медленно двигались, больше стояли. Вокруг некоторых из них копошились крошечные фигурки. С десяток автобусов стали разгружаться в километре от нас. Оттуда появлялись какие-то полусогнутые карлики, цепочкой тянулись в открытое поле и исчезали там. Просто высадка неземной цивилизации.

Это были дети шести-семи лет - настоящие сборщики узбекского хлопка. Тысячи этих детей на наших глазах привозили из каких-то далёких кишлаков на еще не запаханные "резервные" поля. Что они там собрали, я не знаю, но на следующий день исчезли и автобусы и дети - вероятно, их перебросили на другие резервные участки.

В 90-х годах и в Москве, и в узбекской прессе писали о массовых отравлениях узбекских детей на хлопковых полях. Именно этих детей первыми выгоняли на грядки, и именно они, и еще женщины из тех же узбекских кишлаков, собирали белое золото - тот хлопок, который действительно шёл на экспорт. Перед началом уборки хлопковые поля опыляли с самолётов дефолиантами, чтобы сбить с кустов листья. Применявшиеся дефолианты были ядовиты.

Возможно, в декабре 1976 года я увидел на полях Джизакской области маленькую часть очень страшной картины.

Нас отпустили еще через две недели. Фанфар по поводу перевыполненного плана в этом году не было. На этом моя карьера хлопкороба закончилась. Но в Израиле, проезжая мимо хлопкового поля, не могу удержаться срываю пару коробочек.

Выезд в Израиль

То, что выезд из Советского Союза, куда бы то ни было, стал в 1970-х годах возможен, я с самого начала (и по сегодняшний день) держу за величайшее чудо. Это противоречило всей природе Советской власти: если из тюрьмы можно выбраться, хоть и с большим трудом, это уже не тюрьма! И то, что выезжать позволялось именно в Израиль, было несомненным подтверждением чудесной, сверхъестественной природы происходящего. Но это чудо было в значительной мере и рукотворным. Я уверен, что шестидневная война 1967 года и победа Израиля в тяжелейшей войне Судного дня в 1973-м году что-то переломили в мировосприятии советских властей, хотя вслух об этом никогда не говорилось. И ещё была горстка мужественных людей, которые в это, не побоюсь громкого слова, судьбоносное время, взяли на себя всю тяжесть и весь огромный риск борьбы за выезд евреев. Без них этого великого чуда исхода не было бы, и я испытываю огромную благодарность к этим людям.

Я к ним не принадлежал и до выезда почти с ними не пересекался, но мне повезло в Израиле познакомиться с несколькими московскими семьями, сыгравшими большую роль в отъездных делах в начале 1970-х. А в армии я познакомился также с Л. Хнохом, одним из осуждённых в ленинградском самолётном процессе. Я уже писал об этом выше: странным поворотом судьбы самолётчики, по существу, отсидели за меня (хотя в то время я ничего об этом не знал): в конце 1970-го - начале 1971-го, в самый последний момент, на самом верху было решено отменить намечавшиеся сионистские процессы по всей стране, и провести с помпой ленинградский и ещё пару других. В том числе, был отменён новосибирский сионистский процесс, где я предполагался одним из побочных обвиняемых.

Поскольку я самолётчикам стольким обязан, два слова об этом так называемом Самолётном процессе, который шёл в Ленинграде осенью 1970 года. Группа евреев, которых не выпускали в Израиль (с парой сочувствующих русских), действительно попыталась захватить небольшой самолёт, и на нём улететь за границу, а потом в Израиль. За ними следили с самого начала, и, вероятно, они об этом знали с самого начала. 15 июня 1970 г. в аэропорту Смольный под Ленинградом и в Приозерске были арестованы одиннадцать человек по подозрению в попытке захвата самолета. Вслед за тем в 1970 г. в Риге, Ленинграде, Кишиневе и других городах были арестованы десятки еврейских активистов. 24 декабря 1970 г. судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда приговорила М. Дымшица и Э. Кузнецова к смертной казни за измену родине, И. Менделевича и Ю. Федорова к 15 годам лишения свободы, остальных к большим срокам. Бурная реакция в мире, а также протесты еврейских активистов и диссидентов внутри страны вынудили власти 31 декабря 1970 г. заменить приговор о смертной казни М. Дымшицу и Э. Кузнецову на 15 лет заключения, И. Менделевичу срок заключения был сокращен до 12-ти лет, Л. Хноху и А. Альтману до 10-ти лет.

Дымшиц, Кузнецов, Менделевич, Хнох и их подельники отсидели и за меня, и за других евреев, и за таких, которые рисковали сознательно, и за таких, как я, которые не понимали абсолютно ничего.

Мне повезло: в конце 80-х, в Израиле, я познакомился, хоть и не близко, с некоторыми самолётчиками, а ещё раньше, как я уже писал - познакомился и подружился с некоторыми людьми, которые воевали за всех нас в Москве, в начале 70-х. К счастью, в это время я уже хорошо понимал, что своим пребыванием в Израиле, а не в каком-нибудь лагере ГУЛАГа, я во многом обязан им, как и все новые и не очень новые переселенцы из России. Удар, который предполагалось обрушить на наши головы - приняли на себя самолётчики и другие еврейские активисты, а мы потом уехали более или менее спокойно.

Маленькое отступление: вспомнил, как встречался на израильской военной службе с Хнохом, и, по дороге, приятно оказалось вспомнить, как в Израиле всё было когда-то просто. До конца 90-х годов Израиль был маленькой страной - все всех знали. Даже я, при своей крайней никому-некобельности, был знаком со всеми тогдашними израильскими премьер-министрами, и со многими другими политическими деятелями. И со знаменитыми бывшими советскими диссидентами тоже судьба сводила. Однажды чуть не попал в отцы-учредители новой политической партии, которую, кажется, должен был возглавлять всемирно известный израильский физик Юваль Нейман, а другой раз участвовал в издании порно-журнала, что, вообще-то, род деятельности близкий к политике. Разумеется, все мои встречи происходили без какой-либо прямой инициативы с моей стороны - просто кривая вывозила. Скажем, с Ариэлем Шароном я познакомился, когда он приехал закладывать краеугольный камень нового посёлка Мейтар, на трети пути от Беер-Шевы к Хеврону, где я думал строить дом. А с Шимоном Пересом мы обменялись рукопожатиями там же, но через неделю, когда он приехал закладывать другой краеугольный камень, на другом углу нашего посёлка. Приехать вместе и заложить один краеугольный камень Шарон и Перес никак не могли, представляя противоположные углы политического спектра Израиля.

А вот с одним из самолётчиков - Л. Хнохом - я как-то встретился просто на армейских сборах. Мы с ним служили в разных частях, но дело было вечером, в большом перевалочном лагере на границе с Египтом - там всё перемешивается. Назавтра поутру мы должны были разъехаться по своим маленьким базам, и начать дежурства. Обычный в таких случаях бардак на этот раз затягивался, и нас долго не пристраивали на ночь. Я прилёг в какой-то пустой палатке, надеясь, что ночью всё будет тихо, и по тревоге меня не разбудят. Как вы догадываетесь, нашей части были выделены свои палатки, и там было тесно и нудно - всё время начальство заглядывало, и чего-то от нас хотело. А в моей палатке было тихо и спокойно. Через некоторое время в палатку заглянул Хнох. Он близоруко оглядывался, было видно, что ему тоже очень хочется, наконец, отдохнуть. Но он всё-таки спросил меня, можно ли здесь спать. Не отвечая прямо на вопрос, я пригласил его: - Здесь хорошо, здесь лишних нет, здесь страх не властен над годами, И все давно уже друг другом прощены. Окуджава убедил Хноха, и он тоже прилёг. Так, с комфортом и без шума, мы до утра и проспали там.

Возвращаюсь в 1975-й год, в Ташкент, к началу выездных дел. Володя Шухман уже несколько раз, по моей просьбе, посылал нам вызовы из Израиля от настоящего моего родственника, которого Володя там нашёл. Но все эти вызовы до меня не доходили. Моё предположение было, что компетентные органы в Ташкенте не верили в серьёзность моих отъездных намерений - дескать, перебесится и успокоится!

В этой гипотезе меня поддерживает тот факт, что на работе меня проталкивали, намекая, что жить и в Ташкенте можно. В частности, определили в приёмную комиссию на вступительных экзаменах в ТашПИ (я об этом уже рассказывал отдельно выше). Я скоро понял, что работа в приёмной комиссии всерьёз позволяла быстро и без большого риска вырваться из нищеты советской жизни. И она была номенклатурной - одни и те же люди попадали в приёмную комиссию из года в год. Уверен, многие из моих коллег на кафедре мечтали об этом, а я, надо же, уже получил! Но плясать на двух свадьбах сразу - и брать взятки, и мылиться в Израиль - я не мог. Так что от приёмной комиссии пришлось отделаться явочным порядком: я там работал, но взяток не брал. На следующий год я туда уже не попал, а компетентные органы, вероятно, сделали соответствующую пометку в моём деле. Но вызовы из Израиля до меня не доходили, как и раньше.

Второй эпизод, несомненно, напрямую связанный с моими выездными потугами, но также и с новосибирским Делом Шухмана (о котором я тоже писал отдельно), произошёл осенью 1975-го года. Мне устроили в ТашПИ пышную встречу с каким-то майором КГБ. Об этой встрече (и о ней я подробнее писал отдельно выше) намеренно и торжественно оповестили весь институт, зачем - не понимаю. Наш разговор с майором почти целиком вертелся вокруг старых новосибирских историй и не очень настойчивых попыток майора меня завербовать. Израиль вообще не был упомянут. Компетентные органы, вероятно, и в этом случае сделали соответствующую пометку в моём деле. Но и после этой встречи мои вызовы из Израиля продолжали где-то пропадать.

Я навёл справки, пошёл к человеку, разбирающемуся в отъездных делах (очень молодому), и рассказал ему, что происходит. Тот согласился с моей оценкой, и сказал, что случай известный. Чтобы убедить компетентные органы в Ташкенте в серьёзности моих намерений, надо ехать в Москву и засвечиваться у отказников. И адрес дал - Иосифа Бегуна. Был конец лета 1976 года, время было удобное - каникулы, и без долгих раздумий я поехал в Москву, и в Москве пошёл прямо к Бегуну. В подъезде его дома и на каждом этаже стояли какие-то мрачные фигуры, прислонясь к радиаторам, так что с засвечиванием всё было уже в порядке. Дверь в квартиру Бегуна была открыта, там было много народу, все озабоченные и чем-то занятые. На меня никто внимания не обратил, но минут через десять мне удалось у одной дамы получить краткие объяснения. Оказывается, час назад Бегуна в очередной раз арестовали, как они думают, на 15 суток. В таком случае на 15 суток обычно арестовывают и всех присутствующих в квартире. Поэтому надо срочно подготовиться.

Чемодан у меня был маленький, и я решил взять его как есть. Оставалось ждать. Конечно, образовалось время подумать и о том, вернусь ли я в Ташкент, а если вернусь, то что будет с работой, и так далее. Но толку от этих размышлений не было - я не мог уйти! Если бы ушёл, меня бы после этого так прижали, что прощай навеки, Израиль!

Но вот, время шло, но нас арестовывать всё не приходили. Часа через два пришли несколько человек, которые были с Бегуном при аресте, и сказали, что Бегуна, похоже, собираются посадить надолго, а нас сегодня брать не будут. Все стали расходиться, и я тоже. Провёл в Москве, как и предполагалось, ещё два дня, без всякой сионистской активности, и без происшествий вернулся домой. Бегуна, насколько я знаю, действительно, на этот раз, судили и посадили на несколько лет. А я засветился, стало быть. И, как бы в доказательство того, что в Ташкенте игра идёт по правилам, недели через две я достал из своего почтового ящика долгожданный заветный конверт с израильскими почтовыми штампами. Вызов был в руках.

Можно было начинать собирать документы для подачи просьбы о выезде. Требуемых документов было множество, и сборы их заняли несколько месяцев. Сначала нужно было получить какую-то справку в домоуправлении (то есть, засветиться по месту жительства). Это прошло почти без проблем. То есть, пожурили, пристыдили, но справку дали. Потом на работе. Там требовалось несколько подписей, включая первый отдел (официально представляющий КГБ в каждом советском учреждении). Жанну в её первом отделе мурыжили долго - допытывались, как она до жизни такой дошла, и кто её надоумил. Когда она сослалась на меня, ей обещали найти другого мужа. А со мной, в моём первом отделе ТашПИ, пожилая начальница заговорила на каком-то непонятном языке, и, убедившись в моём полном непросечении, удивленно спросила: - чего же ты туда едешь, если на иврите ни бельмеса не понимаешь? Но справку и там и там дали. Были ещё разные справки и формальности, включая согласие родителей на наш отъезд, но к концу осени 1976 года все требуемые документы были у нас на руках, и мы с супругой, собравшись с духом, пошли в ОВИР (отдел виз и разрешений). Очередь там была небольшая, несколько пар, примерно нашего возраста, и говорить друг с другом они не боялись. Все подавали в Израиль, так что мы познакомились, и в дальнейшем даже в какой-то мере поддерживали связь. Один молодой человек, по имени Дима, уже в очереди заявил, что, несомненно, нас всех ждут в Израиле великие дела, и предложил, не откладывая надолго, встретиться и обсудить его идеи подробнее.

Мы через пару дней пошли к нему в гости. Дима создавал организацию, которая в дальнейшем должна была составить основу еврейской супер-расы. Дима объяснил, что евреи и так уже, несомненно, супер-раса, поскольку, в силу исторических обстоятельств, прошли за тысячи лет жесточайший естественный отбор. Осталось только этот факт осознать, и, по возможности, отделиться от случайных наслоений. Этой цели и должна была служить создаваемая Димой организация. У него были очень конкретные планы, включавшие интенсивную физическую подготовку, и много чего ещё. Мы до отъезда ещё пару раз встречались, и Димин энтузиазм насчёт еврейской супер-расы всё прибывал. Следующий раз мы встретились уже в Израиле, года через полтора. Дима и его жена были, как и все, погружены в проблемы быта, и еврейскую супер-расу он упомянул только раз, заметив, что большинство израильских евреев, уж точно, сколь-нибудь серьёзного естественного отбора не прошли.

Возвращаюсь в ташкентский ОВИР. Поздняя осень 1976-го. Документы наши были приняты почти без проблем, так что, вроде, оставалось просто ждать. На радостях съездили на три дня в Самарканд - потрясающе! Всем рекомендую! По возвращении получаем письмо: предлагается явиться в ОВИР, зачем - не объясняют. Я был почти уверен, что речь шла о некоей технической проблеме с документами, которую мы, вроде, уладили уже при подаче, так что, может быть, можно было и не являться. Но кто их знает! Мы пошли, попали уже не в приёмную, где были прошлый раз, а куда-то вовнутрь, может, по ошибке секретарши. Но из кабинета вышел пожилой полный узбек в форме, кажется, полковника милиции, увидел нас, и спросил, что нам нужно. Я показал письмо, начал что-то говорить, но полковник не дослушал. Он выпятил грудь и живот, и торжественно сказал, что решением ОВИРа Узбекской ССР нам в выезде отказано. Я было попытался сказать, что мы по другому поводу, и даже снова потряс приглашением, но, со словами приём окончен полковник удалился. Он, несомненно, не знал нашей фамилии. Вот так! Уже приехали!

Нам очень повезло - отказ в выезде совершенно не отразился на нашей жизни. На работе и у меня, и у жены всё было по-прежнему. И вообще, всё продолжалось, как будто никакой подачи и отказа вовсе и не было. Не знаю, много ли было других отказников в Ташкенте, и как им жилось, но в других местах, не в Ташкенте, у многих отказников всё выглядело гораздо хуже. Придя в себя, мы стали думать, что делать дальше. Решили, для начала, действовать осторожно, не диссидентствовать (в Ташкенте, насколько я знаю, диссиденты вообще были в большую редкость). Я интенсифицировал свою заграничную научную переписку. С тремя коллегами, двумя в Западной Германии и одним во Франции - я уже давно переписывался, но я написал ещё нескольким, сравнительно близким по работе. И письма пропускали!!! Всем я написал, что по семейным причинам решил переехать в Израиль, подал просьбу о выезде, теперь жду ответа, и очень надеюсь, что мне выезд разрешат. Многие мне ответили, включая моих старых корешей, и я эту переписку стал поддерживать.

Вы понимаете, как бы посмеялись московские отказники над моими невинными и очень наивными ухищрениями - в Москве и переписка со всем Конгрессом США не помогала. Но в Ташкенте подействовало! В середине лета 1977-го меня (одного, без жены) вызвали в ОВИР и сказали буквально следующее: "Вы только не нервничайте, у нас план на 1977 год уже выполнен, но мы вас прямо на январь 78-го поставим!". Жить стало лучше, жить стало веселее. Время пролетело быстро, и в конце января 1978-го мы действительно получили разрешение. Я был счастлив, и эта эйфория у меня продолжалась и до отъезда, и ещё года полтора в Израиле, несмотря ни на какие срывы, проблемы и трудности. Я благодарен обстоятельствам за эти счастливые годы.

Начались предотъездные хлопоты и беготня. Появились новые знакомства в Ташкенте: оттуда уезжали, в основном, бухарские евреи, а евреи-приезжие из Белоруссии и Украины были, очевидно, довольны жизнью, и сидели тихо. Я был редкой птицей, и на меня важные люди хотели посмотреть. (Помните, у Высоцкого: ... В день по пять звонков. Меня зовут к себе большие люди. Я им пою Охоту на волков). Мы с Жанной побывали в гостях в таких дворцах и хоромах, каких я раньше не видал! Хозяева иногда просили что-то передать в Израиле, но, в основном, просто интересовались.

По работе съездил я в это время ещё и в командировку в Москву. Заодно зашёл проконсультироваться по поводу отъезда к одному еврейскому активисту. Тот и вправду помог мне несколькими очень разумными советами. В частности, он предупредил, что если я специально не остерегусь, то при получении удостоверения личности на въезде в Израиль, мне наверняка исказят мою, громко звучащую на иврите, фамилию. Об этом ниже. Я также показал ему письмо-приглашение от моего родственника в Израиле. Он взглянул на обратный адрес: "Маабарат Бат-Ям". Я уже знал к тому времени, что такое "Маабара" - временный посёлок, лачуги для беженцев. Но активист, грустно посмотрев на меня, не стал разъяснять этих деталей.

Кстати, по приезде мы познакомились с этим единственным нашим родственником в Израиле - вторым мужем моей бабушки по отцу (бабушка, к сожалению, уже умерла). Он действительно всё ещё жил в Маабарат Бат-Ям, и этот старый польский еврей был самым уважаемым человеком во всём поселке, хотя все остальные были из Марокко. Ему многократно предлагали (как и его соседям) переехать в нормальные квартиры, но они отказались. И мой отец (приехавший через год после меня) успел с ним познакомиться (хотя, наверняка встречался с ним ещё в Ташкенте, в 1946-м году). Мир праху его - это был замечательный человек, который нас многому научил в Израиле, несмотря на редкость и краткость наших встреч.

Получили от кого-то мы и списки - что надо везти в Израиль. Помню, что там фигурировали веники, и очень важным считалось привезти хороший холодильник. Последнее оказалось грубой ошибкой - привоз холодильника лишал освобождения от налога при покупке израильского холодильника, несравненно лучшего. При помощи родителей, по большой протекции был куплен холодильник "Минск". В Израиле мы его оставили на таможне, чтобы сохранить освобождение от налога, и купили израильский. Через год приехали мои родители. Они, уже обогащённые нашим опытом, холодильника с собой не везли. Но им было жалко всех усилий, потраченных в Ташкенте, и они забрали из таможни наш "Минск". Он им послужил совсем неплохо.

Вообще-то, несмотря на большие усилия, многих важных практических вещей я в это время так и не понял. В частности, действительно важно было перед отъездом получить (или купить) водительские права - при их наличии машину в Израиле можно было купить за полцены. Я этого не сделал.

Не буду вспоминать прочие подробности наших сборов и их сумасшедшую атмосферу - у всех уезжавших тогда было примерно то же самое - взятки кому ни походя, покупки по протекции, ящики, погрузка, таможня. Впрочем, во время таможенного досмотра нашего скарба, посылаемого в Израиль отдельно от нас, был один эпизод, который я запомнил. Вместе с нами проверку проходил какой-то бухарский спекулянт - он вёз много чего, и, в частности, рояль. С ним работал (и развлекался) целый взвод таможенников. В какой-то момент, после долгой дискуссии, связанной с роялем, и при полном собрании таможенной публики, его попросили сыграть на этом рояле. Меня в этот момент таможенные дела увлекли в другую сторону, но гогот у рояля был слышен ещё долго. В итоге бухарец, несомненно, удовлетворил своей игрой таможенников, поскольку они поволокли рояль в правильную сторону.

Ещё несколько дней, и пришло время сдавать паспорта, и получать взамен выездные визы. Это стоило дорого - 700 рублей, если я правильно помню (а моя месячная зарплата старшего преподавателя - кандидата наук была 220 рублей). И называлось это совершенно бесстыдно - выплата за отказ от советского гражданства. То есть, чтобы забрали такое гражданство, ещё и приплатить нужно! Прямо стихи о советском паспорте. Но годом раньше требовали при выезде и выплату за образование, и расценки были такие, что если бы этот побор не отменили (кажется, под давлением американцев), мне бы ни за что не уехать.

При сдаче военного билета выяснилось, что я дослужился за прошедшие годы до старлея (а начинал, после военной кафедры, всего-то лейтенантом). В Израиле меня сразу разжаловали в рядовые.

И вот все сборы в Ташкенте позади, вылетаем на самолёте в Москву, и оттуда на поезде в Вену. Помню, наблюдал из окна вагона советско-польскую "Границу дружбы", до и после Чопа - квадратные километры колючей проволоки. На австрийской границе в вагон зашли охранники с автоматами, встали в тамбурах, и вышли только на венском вокзале (в 1973-м году, прямо перед войной Судного дня, был в Австрии теракт - поезд, в котором ехали в Вену советские евреи, захватили арабские террористы).

Приехали в Вену!

Сегодняшний день лишь со временем

откроет свой смысл и цену;

Москва истекает евреями

через отверстую Вену.

Спасибо Губерману - мне австрийские охранники с автоматами, которые в Вене на вокзале дружно испарились, совсем не мешали. Я вышел на перрон - там нас встречала симпатичная девушка, которая спросила, куда я. Не раздумывая, я ответил С Вами, и неожиданно получил в ответ порцию довольно злой ругани: - времени нет, его спрашивают, а у него шуточки.... Симпатичная девушка, оказывается, встречала тех, кто собирался в Америку. Таких в вагоне было подавляющее большинство, только мы и ещё одна семья горских евреев из Грузии ехали в Израиль. Но и нас в итоге подхватила другая девушка, только немногим менее симпатичная, чем американка, и повезла нас в автобусе, и снова под охраной, в замок Шенау. Там мы провели несколько дней, в ожидании рейса в Израиль. Было очень тесно - мы с женой и дочкой, и ещё два горских мужика, спали в одной маленькой комнатке. С другой стороны, чистота казалась идеальной, до полной накрахмаленности. Правда, когда за ужином я перевернул стоявшую донышком вверх на белом блюдечке кофейную чашку, чтобы налить себе кофе, под ней сидел таракан. Но мне всё было по барабану, и по таракану - я был счастлив! Потом ещё нужно было освидетельствовать наш ручной багаж - я пошёл сам, и, в процессе осмотра и освидетельствования, выбросил две наши большие сумки со шмотками - кой дьявол, мы на свободе, долой багажные вериги! Жанна меня потом очень осудила (и до сих пор иногда вспоминает). Но мне всё было по барабану и по таракану - я был счастлив!

Потом был рейс "Эль-Аль" в Тель-Авив, 20 марта 1978 года. Прилетели мы поздно вечером. Нас всех по прилёте держали в какой-то довольно просторной комнате, но выход наружу преграждала цепочка чиновников абсорбции. Конечно, нам уже много рассказывали о зловредности этих чиновников - были они, в основном, румыны, и русских не любили. И ясно было, что выйти в Израиль мы сможем, только прорвавшись через них, с боем. Несмотря на поздний час, мои новосибирские друзья, Володя Шухман, вместе с Сёмой Киро, встречали меня в аэропорту, и они связались со мной по специально для этого предназначенному телефону. Совет их был простой - не мудрить, и попросить место в центре абсорбции в городе Реховоте, где они оба учились в Институте Вайцмана. Это место считалось элитным, но нам его дали! (Когда через год приехали мои родители, они попросили место в Беер-Шеве, где я тогда уже жил, городе хорошем, но уж никак не элитном. Им тут же предложили Димону - уж совсем дыру. Но я отцу по тому же телефону сказал держаться хоть до утра, но требовать Беер-Шеву. И к утру им её дали).

Ещё нужно было там же на месте получить удостоверения личности. Вот с этим возникла проблема. Наша фамилия чисто ивритская (хотя исторические корни раскопать непросто). По-русски она пишется Иомдин (или Йомдин), а на иврите יומדין или раздельно יום דין (читается точно так же, как по-русски). Означает она день суда, и часто встречается в источниках и в молитвах, особенно на еврейский Новый год, и в Судный день. Но чиновник абсорбции, разумеется, вписал в удостоверения личности фамилию איומדין, (кажется, формально следуя правилам транскрипции иностранных имён, но лишая моё ивритское имя всякого благозвучия, и уж тем более, всяких еврейских корней). К счастью, об этой проблеме меня предупредил московский отказник, с которым я советовался перед отъездом. Я упёрся, и, не без споров, добился своего: фамилии יומדין.

И вот мы на свободе, гордыми гражданами Израиля, да ещё и под родной еврейской фамилией, ступаем на нашу землю. Какой-то чудный лёгкий аромат разлит в воздухе, не знаю, что это - в предбаннике в аэропорту я его не чувствовал. Обнимаемся с Володей и Сёмой, и забыв обо всех неземных ароматах, я немедленно прошу у них сигарету. Получив в Ташкенте отказ, я бросил курить, и дал себе зарок, что снова возьму сигарету в рот, только ступив на землю Израиля. И вот, трах-тарарах, ступил! Можно и закурить.

Нас погрузили на такси и повезли в центр абсорбции в Кфар Гвироле (деревне Гвироля), на окраине Реховота. Сёма и Володя ехали за нами в Сёминой машине. Приехали, тот же чудный аромат, но сильный уже до одури, но нам не до того - показали нам наш караванчик (такой небольшой жилой вагончик), мы попрощались с друзьями и пошли спать.

На следующее утро, выйдя из караванчика, я понял, откуда аромат: наш центр абсорбции был окружён цветущими апельсиновыми садами. Многие не любят этот, и вправду, одуряющий запах - fleur d'orange, но мне он пришёлся очень под настроение. В 1978 году весь Реховот ещё утопал в апельсиновых плантациях. Постепенно большую часть этих плантаций вырубили, а оставшиеся перестали поливать - невыгодно. Но каждый год в марте откуда-то всё-таки приносится этот чудный аромат, и я немедленно вспоминаю счастливую пору нашего приезда.

Потом за мной пришёл Володя, и повёз меня на автобусе (у него не было машины) в Институт Вайцмана, где показал настоящее чудо: он подвёл меня к какому-то кранику на заднем дворе одного из корпусов. Из краника лился чистый спирт, и не стояло ни охраны, ни очереди. А мне всё было по барабану, даже спирт без очереди - я был счастлив! Но и это чудо я запомнил, и Институт Вайцмана полюбил с первого взгляда.

А жена и дочка в это время, для начала, посетили продуктовую лавку, единственную в окрестности. Они были в шоке: маленькая будочка, и продавец, и покупатели с пейсами, в длинных ночных рубашках (Кфар Гвироль был районом йеменитов). Прямо как будто попали в узбекский кишлак. Позже мы привыкли, тем более что все необходимые продукты, в отличие от ташкентских гастрономов, в этой лавке были. Вскоре попали и в супермаркет, в центре Реховота. Снова шок, от изобилия: как писал Аксёнов, примерно так, наверное, советские люди представляют себе коммунизм. Если бы мы тогда, без подготовки, попали бы, скажем, в большой тель-авивский супермаркет - шок был бы ещё сильнее.

Караванчик наш был жильём вполне сносным, но, конечно, требовал усилий. Днём было жарко, а ночью холодно. Однажды, за одну ночь в шкафу, между двумя чистыми простынями, образовалось мощное муравьиное гнездо. Комары доставали. Я, после Новосибирска, думал, что уж с комарами как-нибудь справлюсь, но реховотские оказались гораздо хитрее новосибирских: они прятались под одеждой и под кроватями, и перебить их вечером на стене не было шансов. Приходилось разбрызгивать по вечерам какую-то вонючую жидкость, которую нам выдали вместе со специальным насосом, и с этим ложиться спать. Зато fleur d'orange не мучал.

Начались занятия в ульпане, то есть, в начальной школе иврита. Нам с Жанной повезло - мы полюбили этот язык с первого дня, хотя до приезда не знали ни звука, и дело пошло довольно быстро. Через месяц я уже пытался читать библию, и был счастлив, что понимаю хоть что-то. Мы перешли в более продвинутую группу в ульпане, эта группа крепко нажимала, и через три месяца, в честь окончания курса, мы подготовили выпускной вечер, где звучал и иврит, не только русский. Я к этому случаю перевёл на иврит два куплета из Школьного вальса (и немного переделал русский текст):

Давно друзья весёлые

Простились мы со школою,

Но здесь, как в детстве, вновь попали в класс.

Берёзки вместе с клёнами

Остались за кордонами,

Но школьный вальс опять звучит для нас.

И снова, ребятишками,

С пеналами и книжками,

Входили и садились по рядам.

Биньянов много пройдено,

Но здесь лишь слово Родина -

Моледет - прочитали по складам.

כמו בילדותינו שוב לומדים, אבל איננו ילדים,

היום עוד פה, מחר נצא כולם.

יש לנו גורלות שונים, מורת ימינה הראשונים,

תודה, לא נשכחך לעולם.

יעברו שעות, יעברו שנים, אבל ימינה הראשונים

ניזכור אותם, וגם ניזכור אותך!

תיראי, יעברו בכל הדרכים, על פני הים, לכוכבים

יטוסו ויפליגו תלמידיך.

Конечно, жизнь заставляла продолжать учить язык и на стороне. В порядке приобщения к туземным обычаям Володя Шухман как-то, на типичном примере, познакомил меня с израильской прессой. Заодно он демонстрировал и объяснял мне кое-какие полезные ивритские слова и выражения. Итак, оказалось, что, когда я приехал в Израиль в марте 1978 года, эта маленькая страна была в глубоком шоке. Месяца за три до меня Израиль посетила с проверкой какая-то экспертша из американского журнала Плэйбой. В итоговой статье в израильском Плэйбое, которую мне Володя тоже показал, мировая специалистка в целом очень тепло отозвалась об израильтянах, но заметила, что на её взгляд, некоторые из них слишком рано кончают.

После того, как израильтяне слегка очухались после такого удара ниже пояса, началась бурная дискуссия, скоро перешедшая на страницы большой прессы. Ведущая газета Маарив опубликовала длинную статью (которую мне Володя даже оставил для изучения), под названием "למה ישראלים גומרים מהר?" т.е. Почему израильтяне рано кончают? где вопрос разбирался очень основательно, с разных сторон, и в деталях. Этот заголовок стал здесь на время чем-то вроде боевого клича. Предлагалось множество объяснений, но сошлись все на том, что израильтянам просто не терпится побежать и похвастаться друзьям.

Потом вызвали для перепроверки группу эксперток то ли из ООН, то ли из Международной Организации Стандартов, те основательно изучили вопрос, и в итоге авторитетно опровергли инсинуации плэйбойши, и постепенно израильтян успокоили. А я ещё долгое время изучал оставленный Володей учебный материал.

Во время пребывания в центре абсорбции нам давали деньги на проживание, но их, конечно, не хватало. С моим родственником, очень пожилым человеком, мы ещё не связались, и на его помощь никак не рассчитывали. Нужно было как-то подрабатывать. Собралась маленькая компания из четырёх человек, все из нашей группы в ульпане, и нанялись мы на работу в аэропорт, собирать багажные тележки. Всё это организовал парень нашего возраста, прибывший в Израиль примерно тогда же, когда и мы. Назовём его З. Это человек незаурядный во многих отношениях. Сейчас он владелец довольно крупной израильской фирмы, а до выезда был, среди прочего, капитаном команды КВН. Человек блестящего остроумия, он почти целиком вытащил на себе наш выпускной вечер в центре абсорбции. Музыкальное сопровождение на этом вечере было целиком его - он прекрасно играл на аккордеоне. У нашего З. была масса родственников в Израиле, и, несомненно, через два месяца после прибытия у него уже были вполне определённые планы на будущее. Эх, мне бы так! Но я вполне сознательно выкинул тогда из головы, хоть на несколько месяцев, и работу, и квартиру, и все прочие возможные заботы. Я был счастлив, и мне всё было по барабану!

З. уже купил машину - я об этом не знал, пока мы вместе не стали ездить на его машине на работу в аэропорт. Дома З. ставил свою машину на некотором удалении от центра абсорбции, чтобы соседи шины не прокололи. Было уже жарко, и если надо было выезжать в середине дня, то перед посадкой в раскалённую машину З. предупреждал: представьте, что вы залезаете в сауну, зажмурьтесь, расслабьтесь, и получайте удовольствие.

Работа была тяжёлая и нудная, но были и приятные моменты. Например, иногда мы выгружали из автобуса чемоданы туристов, и везли их на наших багажных тележках до стоек регистрации. Здесь почти всегда давали чаевые. Я предпочитал сигареты, особенно Мальборо, но долларами тоже не брезговал. Ещё как-то раз я возвращал на место вставленные друг в друга пустые тележки, толкая их сзади, и, как мне казалось, виртуозно жонглируя их многометровой змеёй. На автостоянке тележки оказались в опасной близости от какого-то роскошного мерседеса. Как раз подошёл хозяин, судя по форме, пилот Эль-Аля, и сразу же бросился тормозить меня, опасаясь за свою машину. Я остановился, и уверил его, что всё под контролем, как в авиации. Он не уступал, и требовал, чтобы я убрал тележки. Это было непросто, так как они боком не едут, и я успокоил его, сказав, что если что случится, я заплачу за ущерб. От такой наглости пилот Эль-Аля открыл рот, и на минуту отступил, видимо, сопоставляя в уме мою возможную зарплату со стоимостью своей машины. За это время я благополучно увёз мои тележки подальше.

Проработали в аэропорту мы месяца два, и денег получили гораздо меньше, чем рассчитывали. Пытались бороться, но скоро бросили - не до того было.

Время шло, скоро осень, и до меня вдруг дошло, что если я не пошевелюсь, то на работу по специальности, то есть, преподавателем математики, нельзя будет надеяться ещё целый учебный год. Немного жалко было расставаться с беззаботной моей жизнью, но делать нечего, начал ездить по университетам, разговаривать с завкафедрами математики, и проситься на работу. И мне в итоге предложили должность преподавателя в университете Беер-Шевы. Оценивая сейчас свою тогдашнюю ситуацию, я хорошо понимаю, что это снова было чудо. Я никого в Израиле не знал, и меня не знали, поскольку моей тематикой никто в Израиле не занимался. У меня не было рекомендательных писем - я, конечно, мог бы их получить у своих западных коллег, но не озаботился, абсолютно не понимая устройства западной (и израильской) академической системы. Я попросил рекомендательное письмо у Арнольда, и его письмо, конечно, решило бы дело. Арнольд передал мне, что был бы рад такое письмо для меня написать, но ему это запретили.

К этим проблемам в моём трудоустройстве неожиданно добавилось ещё одно глобальное обстоятельство, я бы сказал, трагикомическое: заниматься моей областью математики вдруг стало на западе политически некорректно, а я об этом ещё ничего не знал. Подробное изложение этой невероятной (в то время - сейчас мы ко всему уже привыкли) истории потребовало бы некоторых математических деталей, но я попытаюсь обойтись без них. Я в то время занимался Теорией Особенностей. Это глубокая и трудная область математики, на пересечении Анализа и Геометрии, которая переживала свой расцвет с середины 1960-х до конца 1970-х годов. На неё возлагалось в то время много надежд, часть которых она не оправдала.

Последнее особенно относится к попыткам возможных приложений вне математики (при этом, в Физике, Астрономии, и в других около-математических областях, всё работает прекрасно, и вопросов нет). Но в конце 1970-х несколько математиков - энтузиастов (в том числе, очень крупных) попытались продемонстрировать приложимость Теории Особенностей в областях, весьма далёких от математики, включая психологию и социологию. Их примеры включали даже реакцию собаки на сильный испуг, и восстания в тюрьмах. Никаких глубоких результатов Теории Особенностей при этом не использовалось, и никаких серьёзных экспериментов, подтверждающих новую теорию, не проводилось. Всё это получило настораживающее имя Теория Катастроф. Ещё хуже, в дело ввязалась большая пресса: Нью-Йорк Таймс написала о грядущей революции в науке, и общий газетный шум не заставил себя ждать.

Естественно, несколько серьёзных математиков, работавших в близких областях, обозлились, и опубликовали (пока в математических или около-математических изданиях) хорошо обоснованные критические статьи, доказывающие несостоятельность претензий Теории Катастроф на полное объяснение мира. Я с этими критическими статьями вполне согласен. Что же, бывает, увлекаются иногда даже очень хорошие учёные, и крепко ошибаются.

И вот здесь началась вакханалия. Снова в дело ввязалась большая пресса, но уже с критикой Теории Катастроф. И теперь уж препон не осталось - пошла настоящая охота на ведьм. Поветрие охватило весь западный мир. Разумеется, самоё имя Теории Катастроф было немедленно запрещено к употреблению, и стало не почти, а прямо ругательным. Имена виновных, несмотря на их былые заслуги, нельзя было произнести вслух, не добавив надлежащую формулу отстранения и осуждения. Я думаю, что где-нибудь в 1990 году большинство молодых западных математиков, если и знали имя Рене Тома, то как опасного шарлатана, забыв, что он создатель теории Кобордизмов (что бы это ни значило), и лауреат Филдсовской премии (не менее престижной, чем Нобелевская, которую математикам не дают).

Шут с ней, с Теорией Катастроф. Но и курсы ни в чём не повинной Теории Особенностей стали запретными. Я не собирал точных сведений, но думаю, что на протяжении 20 лет, с 1980-го по 2000-й, только я и ещё один математик в западном мире осмеливались открыто читать курсы под названием Теория Особенностей. Многие мои коллеги сменили специальность. Здесь надо признаться, что и я тоже несколько позже сменил специальность, но я - не со страха, а по внутренней потребности, как Генрих Гейне дважды сменил конфессию. А в душе, и я, как Гейне, остаюсь предан старой вере и, когда могу, езжу на конференции по Теории Особенностей, которые снова начались в 2000-х. И как послушаю хороший доклад, грущу, и как Гейне, желаю каждому ренегату чувствовать себя как я в этот момент.

Замечательный факт: в Бразилии Теория Особенностей выжила и расцвела - им там по барабану западная политкорректность.

Сегодня, когда профессора американского университета выгоняют с работы только за то, что он процитировал в своей статье книгу, которую какой-то наркоман посчитал расистской, я меньше удивляюсь всему вышеописанному. Но осенью 1978-го я просто ничего не знал о критике Теории Катастроф, хотя и следовало бы. Я немного слышал о самой Теории Катастроф, и решил, что в моих беседах с потенциальными работодателями стоит её упомянуть, как полезное расширение Теории Особенностей. По ходу второй попытки (кажется, это было в университете Бар-Илан) я заметил, что после моего упоминания Теории Катастроф собеседник опасливо отодвигается от меня подальше. Пришлось временно прекратить гастроли по университетам, и навести справки. Оказалось, что за месяц до меня по всем израильским университетам проехались два профессиональных критика Теории Катастроф, средней силы математики, но очень энергичные люди, и объяснили израильтянам, что к чему. Конечно, Теорию Катастроф я на своих встречах больше не упоминал, но и с Теорией Особенностей было неуютно - но куда же деваться. К счастью, завкафедрой в Беер-Шеве был Слава Гаухман, сильный математик - геометр, приехавший из Москвы в 1973 году. Арнольда он хорошо знал, а к критике Теории Катастроф относился по-московски, достаточно скептически - там в 1953 году и не такое видали. Так я попал работать в Беер-Шеву.

Мы ещё несколько месяцев оставались в нашем центре абсорбции в Кфар-Гвироле, хотя уже с осени я начал читать (и сразу на иврите) курсы в Беер-Шеве. Ждали квартиру там, с которой нам обещали помочь в университете. Соседи по центру абсорбции постепенно разъезжались, получив долгожданные квартиры в центре - борьба за них была изнурительной, и я был рад и счастлив, что мы от этой борьбы были избавлены.

Для меня период приезда в Израиль естественно закончился с началом службы в армии, осенью 1980-го. Я попал в боевые части, и должен был пройти четырёхмесячный курс молодого бойца, а потом ещё три месяца срочной службы. Это вместо трёх лет срочной службы для молодых израильтян. (Уже годом позже новоприезжих моего возраста - 29 лет - вообще перестали брать в армию). После этого у меня начиналась обычная служба резервиста - сборы, примерно месяц в году. Я об этом немного пишу отдельно.

Русский дикий север

Закончу эту часть моей истории, посвящённую нашему приезду в Израиль, рассказом об одном давно исчезнувшем явлении русско-израильской жизни, которого мне очень не хватает. Я с ним познакомился в 1980 году, ещё до армии, и называю я это явление русский дикий север. Нужно сначала немного объяснить общую ситуацию на севере Израиля в то время. Это чудно красивый край, и каждый раз, как меня туда заносит, я мечтаю там поселиться. Но, по израильским масштабам, туда далеко добираться из центра. Сорок лет назад на поездку от Реховота до Тверии уходило, с учётом пробок, четыре часа. Два-три года назад (пишу 22.11.22 - такая круглая дата) можно было уложиться, при старании, в два часа. Сейчас снова время растет - пробки. Пример Сингапура, где в центре города машинам вообще ездить запрещено, показывает, что даже очень умные люди ничего хорошего, в маленькой и зажиточной стране, с пробками придумать не смогли.

Но вернёмся в год 1980-й. Основные места работы, как и сегодня, - в центре страны, до Хайфы. В результате на севере живут очень мало евреев, но там много арабских деревень, и много пустых пространств. В 1980 году эта проблема демографического неравновесия в Галилее была ещё острее, чем сегодня. Пустые пространства в Галилее и сегодня, как и тогда, незаконно осваиваются арабами, и бороться с этим полицейскими средствами очень трудно. Сейчас всё это по-прежнему суперактуально на Севере, и аналогичная проблема драматически обостряется и на юге, в Негеве. По-простому, если какой-то участок Святой Земли не заселяют евреи, его заселят арабы, законно или незаконно, и выгнать их оттуда, в сегодняшнем Израиле, будет невозможно. Покоя нам здесь не будет, ни на севере, ни на юге, но нам покоя никто и не обещал.

Исторический взгляд иногда бывает полезен. Так вот, в 1979 году правительство начало на севере программу мицпим (наблюдательных пунктов) - создавались небольшие посёлки, обычно, на вершинах холмов и горок, разбросанные сравнительно равномерно по неосвоенным просторам Галилеи. Эта программа неофициально называлась "יהוד הגליל" - то есть, что-то вроде объевреивания Галилеи. При этом, поначалу, предполагалось заселить, кажется, 29 мицпим.

Трудность была в том, что людям, которые могли бы жить в этих новых посёлках, негде было работать. Эту проблему решали всеми возможными способами. Образовывались новые кибуцы, нацеленные на сельское хозяйство - это израильтяне в то время ещё умели. В Америке и Южной Африке загодя формировались группы религиозных сионистов, они договаривались о работе ещё оттуда, снимались и приезжали. Среди них тоже были представители разных течений - скажем, ортодоксы, у которых мужчины и женщины молятся раздельно, и консерваторы, у которых вместе. (С последней группой я знаком довольно близко, посещая иногда консервативную синагогу в Реховоте. Они себе сейчас и не такое позволяют). Разумеется, жить вместе в одном посёлке, две разных группы не могли, и каждая получала свой отдельный холм в Галилее. Высаживались на вершины Галилейских холмов и какие-то очень сомнительные спиритуалистические секты, которых иначе ни одна еврейская больница не принимала. Короче, израильский дикий север.

И конечно, там были русские. О работе, в основном, они не очень беспокоились, так как работы всё равно нигде не было. Но вокруг была потрясающая природа Галилеи, и была вольница, немыслимая даже в Израиле, в более обжитых местах. Мне повезло, хоть только немного, подышать этим воздухом дикой свободы. Не буду фантазировать, я там не жил, и деталей не знаю, но, к примеру, встретить тогда на узких и полуразбитых горных дорогах Галилеи дорожную полицию, проверяющую твою скорость, или, тем более, степень твоего алкогольного опьянения, было немыслимо.

У меня в этом краю оказались знакомые: несколько физиков из новосибирского Академгородка, во главе со Львом Диамантом, уже несколько лет жили там, на западном берегу Кинерета, в научном поселении АРШАХ. Название это является русским сокращением от ивритского выражения ארגז שחור, произносимого как аргаз шахор, и которое может означать чёрный ящик. А само понятие чёрный ящик очень популярно в классической физике. Я поехал к ним в гости.

Как я уже писал, из Беер-Шевы на север Израиля совсем не так просто было попасть, и поэтому два слова объяснений. Я приехал в Израиль без водительских прав, и не мог купить машину со скидкой. В Израиле я быстро получил права, но это не восстанавливало моих налоговых льгот. Отец, приехавший через год с правами, решил подарить мне свои авто-льготы. То есть, он купил машину за полцены, и подарил её мне, а я вернул ему деньги. Сам он купил себе машину гораздо позже. Мне очень хотелось начать ездить, и я был очень благодарен отцу за его подарок.

И вот, довольно скоро я, на своей машине, очутился в АРШАХе. Приятно было встретиться с земляками, хотя в Академгородке я и не был с ними близко знаком. Сразу было понятно, что пашут они на износ. Они работали тогда над несколькими технологическими проектами, связанными напрямую с сельским хозяйством, и их целью была коммерциализация этих проектов. Я думаю, что работа там шла по двенадцать часов в день, а может и больше. Пытаться отрывать моих знакомых от работы было бессмысленно - разговаривая с тобой, они продолжали думать о своих тисках и напильниках (хотя в основном были там, конечно, приборы посерьёзнее). С одним из АРШАХовцев я потом служил в армии. Крепкий он мужик.

Насколько я мог судить, разработки АРШАХовцев мне очень нравились, но в итоге коммерциализация не удалась, АРШАХ закрылся, и знакомые разъехались кто куда. Мой сослуживец - в Америку. Жалко. Я к ним тогда приезжал ещё несколько раз. У меня-то, когда я гостил в АРШАХе, всё время было свободное, так что я там накатался вволю!

Но зато уж в поздние Галилейские вечера и АРШАХовцы ко мне присоединялись. Вечера были наши! Возвращусь к мицпим - сам АРШАХ таковым не являлся - он обосновался там не на вершине, а на склоне холма, и гораздо раньше. Но вокруг было по меньшей мере десять чисто русских мицпим, один такой посёлок был даже уже заброшен, мы часто мимо него проезжали, а я сам раз туда поднялся. Грустное зрелище открывалось глазам на этой горке, но зато на других кипела жизнь. Вечерами начинались русские гуляния - ездили друг к другу в гости, пировали, вместе пёрли на соседний холм, пировали и там, и так по кругу. Иногда стреляли в воздух - у всех было оружие. Потом отправлялись купаться на Кинерет.

Дороги были узкие, иногда проходили над крутыми обрывами, и разъехаться со встречной машиной было непросто. Так что уже сама езда, да ещё в пьяном виде, была аттракционом не для слабонервных. Большая часть этих старых дорог сохранилась и сегодня, но появились новые магистрали, развязки, туннели, а тогда почти вся Галилея была диким севером и бездорожьем, хотя последнее - в израильских понятиях, а не в советских. И был этот дикий север целиком русским, по крайней мере, мне так показалось, когда я на сумасшедшей скорости носился на своей машине, в дикой стае других русских машин, по узким горным дорогам Галилеи. Что уж точно, так это то, что встречных машин нам, к счастью, почти не попадалось.

Проект мицпим, в какой-то мере, сработал. Сегодня на холмах Галилеи крепко сидят сорок посёлков, произошедших от мицпим 1979-80-го годов. Многие из них хорошо разрослись, и по меньшей мере три из них открыто признают своё русское происхождение. Это большая удача - в Израиле провалились многочисленные попытки создать русское поселение. Насколько я знаю, основной причиной неудач всегда была неготовность участников идти на компромиссы, неизбежные при совместном проживании в маленьком и изолированном посёлке. Об одном из печальных примеров мне рассказывал Володя Шухман. В посёлке, где он жил (за зелёной чертой, но прямо рядом с ней, я их там когда-то сторожил в армии), с основания посёлка жило много русских. Но в какой-то момент эти русские раскололись на религиозную и антирелигиозную фракции и стали активно враждовать. Те запускали электропилы в субботу, а эти тоже в долгу не оставались. У всех было оружие, и начался отстрел соседских собак. К счастью, ничего хуже не случилось, но большая часть русских семей посёлок покинула.

Жизнь умнее нас всех (а уж меня точно). Редко, но заносило меня, уже в недавние времена, в бывшие мицпим, где теперь всё шло по-хорошему, тихо, и где никто не поверил бы мне, если бы я попытался рассказать про русские пьяные дебоши со стрельбой, которые происходили вот на этой самой горке. Ну и слава Богу!