Путевые заметки
Первые годы
Болгария и Румыния, 1985
Обервольфах и Намюр
Ещё советские секреты
Институт Макса Планка в Бонне
Франция
Французское отношение к выпивке
Как я угощал французов пловом
Дегустация в Дижоне
Шабли
Пара пьяных разговоров
Разговор в Ницце
Красивый жест
Ирландия
Русский язык как средство межнационального общения
Математическая смесь
Фиговина
Первые ласточки
Десант советских академиков
Французские лифчики
Как в Лилле выпить и закусить на улице
Как я участвовал в присуждении Филдсовской премии
Первые годы
Болгария и Румыния, 1985
Выехав в Израиль в 1978, в середине 1980-х мы никак не планировали снова залезть за железный занавес, да и не думали, что это для нас возможно. Но вот - обстоятельства закинули нас, всей семьёй, в Румынию и Болгарию. Ранней весной 1985 года родителям Жанны удалось как-то организовать себе поездку на две недели в Варну, в Болгарию. Может быть, уже всколыхнули воздух первые тёплые дуновения приближающейся перестройки. Но я в то время ничего такого и представить себе не мог, и твёрдо считал весь социалистический лагерь неколебимой твердыней.
Получили мы известие от Жанниных родителей об их поездке только дня за три до их предполагаемого прибытия в Варну. Но они и сами до последнего момента не знали, конечно, разрешат им, в итоге, поездку, или не разрешат. Мы собрали семейный совет. Я настаивал, что мы должны попытаться с ними встретиться в Варне, более или менее любой ценой, по крайней мере, в денежном выражении. Мои родители были в Израиле. Я лично не питал никаких надежд увидеться с родителями Жанны ещё хоть когда-нибудь. Я не мог знать о грядущей перестройке, развале СССР, об открытии границ, и о приближающемся массовом выезде евреев. И Жанна прекрасно понимала, что шансы увидеться с родителями очень невелики, хотя сама и надеялась. Её отец был первым секретарём парткома Ташкентского Государственного Университета, и о подаче просьбы на выезд в Израиль он не мог и думать. Я очень ценил решимость, с которой Жанна когда-то присоединилась ко мне в нашем стремлении уехать, хотя наш отъезд в Израиль и означал возможное расставание навсегда с её семьёй. И вот - её родители будут в Варне! Мы решили поехать туда вместе с маленькими детьми, хотя удастся ли нам вообще попасть в Болгарию, было неясно - у Болгарии не было в это время дипотношений с Израилем.
Знающие люди посоветовали нам полететь в Румынию (у которой дипотношения с Израилем были), там приехать в один из контрольных пунктов на границе Болгарии и Румынии, и попросить въездную визу. Ещё они посоветовали запастись подарками для румынских пограничников, таможенников, и прочих чиновников, с которыми нам придётся иметь дело. Дали даже список рекомендуемых подарков - в него входили сигареты Кент и Мальборо, и ещё какие-то предметы первой необходимости. Мы купили авиабилеты в Бухарест, и собрались за два дня. Подарки для румынских пограничников я покупал в последнюю ночь перед отлётом. Купил сигареты Кент и Мальборо, а потом пробежался по магазину, хватая, что попадалось под руку, как мне казалось, примерно по списку. В частности, я схватил две пачки женских гигиенических тампонов. Когда укладывали подарки в чемодан, Жанна насчёт тампонов засомневалась, но времени уже не было, так что сунули и их. Нас предупредили, что часть подарков надо оставить снаружи, не в чемоданах - в Румынии раздавать, дескать, придётся ещё до получения багажа.
На вылете, после всех израильских проверок, уже после выхода из здания аэропорта, и перед тем, как сесть в автобус и ехать к самолёту, всех пассажиров обыскивал ещё и румынский агент безопасности. Он был в дупелину пьян, но подарков не требовал. Перед прилётом в Бухарест я начал беспокоиться - я не знал точно, как я буду предлагать подарки румынским пограничникам и таможенникам. Но проблем с этим не возникло. Уже при получении багажа девушка, стоявшая у конвейера, по которому подъезжали наши чемоданы, потребовала сигареты. Я с некоторым облегчением выложил ей две пачки Кента, и получил свой скарб. То же было и на таможне.
Насколько я помню, в Бухарест мы прилетели утром, и сразу, согласно полученным инструкциям, поехали на центральный вокзал, чтобы купить билеты и поехать в Варну. По дороге на каждом почти углу я видел женщин в ватниках, крушивших тяжёлыми ломами асфальт. Я за шесть лет как-то подзабыл эту картину - визитную карточку развитого социализма. На вокзале было тесно, но я нашёл международную кассу - по крайней мере, так было на ней написано - и встал в неё в длинную очередь. Когда я оказался у окошка, и протянул кассирше наши паспорта, она замахала руками и сказала: Но Гуд. Попытки объясниться с ней по-английски и по-немецки ни к чему не привели - Но Гуд. Я попробовал что-то выяснить в других кассах - но они были все внутренние, и там от меня отмахивались, даже не сказав: Но Гуд. Справочной, информации, или чего-то подобного я по дороге не обнаружил. Пробовал обратиться по-английски ко всем присутствующим поблизости, в надежде, что хоть кто-то откликнется. Никакого ответа. Жанна с дочками стояла всё это время у какой-то колонны, присесть было негде. Я попробовал пролезть снова в международную кассу, дескать, я уже здесь был, - но граждане мне не позволили. Встал снова в длинную очередь туда, просто, чтобы поразмышлять. Что же делать? Я не видел никакого способа тайно всучить кассирше сигареты Кент. Но зато я уже минут десять, как заметил молодого человека, который стоял невдалеке у колонны, и, вроде как, наблюдал за мной, понимающе улыбаясь. На всякий случай я всё же дождался и дошёл ещё раз до окошка кассы, и услышал своё: Но Гуд. Но теперь уж я пошёл прямо к молодому человеку у колонны, и обратился к нему по-английски. Он мне ответил на вполне приличном английском, и объяснил, что требуемые нам билеты можно купить только в одном месте, не на этом вокзале, но и там это будет непросто. После всех моих мытарств я ему верил. Он брался помочь, но стоило это сто долларов. Я изложил Жанне ситуацию, и она согласилась, что пачкой Кента здесь не отделаешься. Жанна с детьми осталась на вокзале, а я пошёл вслед за спасителем. У молодого человека рядом с вокзалом была припаркована машина, и мы с ним куда-то поехали. Деньги были серьёзные, но и обслуживание, как оказалось, было на высоте. Мы ехали довольно долго, потом поднялись по лестнице в приёмную какой-то конторы, он взял наши паспорта, зашёл куда-то внутрь, через пять минут вышел с билетами, и отвёз меня назад на вокзал. На наш поезд мы успели.
Перед болгарской границей в поезде начался большой шмон. Жанну с девочками и с их вещами дама-пограничница увела в соседнее купе, а я со своим чемоданом и прочими шмотками остался у себя в купе, и мной занялся в дупелину пьяный мужик-пограничник. Прежде всего он обыскал меня, не слишком детально, а потом занялся моим чемоданом. Оставшиеся у меня в чемодане сигареты он сразу отложил в сторону и потом забрал. Но на этом дело не кончилось. Он тщательнейшим образом осмотрел каждую вещь и коробочку в чемодане. Особенно его заинтересовала коробочка с тампонами. Он её вскрыл, и стал осматривать по отдельности каждый тампон. Что-то ему в них сильно не нравилось. Может быть, пограничник подозревал, что в них что-то есть внутри, скажем, наркотики. Разумеется, мои объяснения по-английски не помогали. Я тогда попробовал жестами объяснить, что обычно делают с тампонами. Он некоторое время следил с видимым интересом за моими телодвижениями, но потом отвернулся от меня и снова взялся за тампоны. Он начал их разрывать напополам один за другим. Я снова попытался объяснить их назначение жестами, но на этот раз пограничник довольно угрожающе меня остановил. Не могу не вспомнить Гейне:
Das Rаsonieren durch Gebаrden
Soll gleichfalls hart bestrafet werden.
Подстрочник: Рассуждения посредством жестикуляции Должны быть так же строго наказаны.
Кто будет в мимике замечен, Тот будет также изувечен. (Ю. Тынянов).
Кажется, пограничник был ещё пьянее, чем мне показалось с самого начала. Наконец, все тампоны были разорваны. Он огляделся, забрал сигареты, и удалился. Жанна рассказала, что и её шмонали очень основательно, но в конце девушка-пограничница сказала, что у неё дядя в Хайфе. Я к тому времени уже имел дело с новоприбывшими в Израиль румынами, особенно в армии, так что их наличие в Израиле, как и суровость их характера, не были для меня сюрпризом.
На въезде в Болгарию мы получили въездные визы на два дня. В Варне в милиции их нужно было продлить. Наша гостиница в Варне была в самом центре, это была интуристовская гостиница - мечта советского человека. Мы же были теперь интуристы! Ничего особенного, но вполне нормально. Встретились с Жанниными родителями - на улице, в нашу гостиницу их не пускали. Наутро мы с Жанной пошли в центральное отделение милиции продлить визы. Принял нас полковник - красавец, усатый, мощный - ну прямой потомок янычаров. Говорить с ним мы решили по-английски - мы интуристы, всё-таки. Он говорил вполне сносно, мы объяснили ситуацию, и он уж собирался нам поставить желанную печать, как вдруг он услышал, как мы с Жанной обменялись парой слов по-русски. Как, вы говорите по-русски! Так какого же чёрта вы мне голову морочите?! Я вам визу не продлеваю! Через два дня вы должны покинуть территорию Болгарии! И вы не имеете права вернуться в ту страну, откуда вы въехали в Болгарию. Вы обязаны выехать в третью страну. Наши попытки, теперь уже по-русски, как-то успокоить полковника, ни к чему не привели. Обиделся, потомок янычаров, бля! И мы так и ушли без визы. У нас был ещё целый день, может, как-нибудь выкрутимся. По дороге я заметил ещё одно отделение милиции. Вернулись домой, я сделал хороший глоток из бутылки коньяка, подаренной тестем, и после обеда пошёл, уже сам, без Жанны, в это второе отделение милиции. Там я говорил по-русски, и получил желанную печать на визу за пятнадцать минут.
Мы хорошо погуляли в Варне. Правда, было холодно - сезон ещё был совсем не курортный. Каждый день встречались с Жанниными родителями - они жили в каком-то пансионате, и добираться к ним надо было на автобусе. Раз мой тесть, Григорий Борисович, проник к нам в гостиницу, несмотря на запрет - так на него там объявили розыск, и устроили настоящую погоню. Раз, когда мы все вместе ехали в автобусе, старшая дочка (ей было десять лет), увидев в окно большой памятник Ленину, на весь автобус спросила: а это кто - Гитлер? Мы её уж прямо так не учили. Другой раз, тоже в автобусе, Григорий Борисович забеспокоился, что пора сходить, и стал спрашивать окружающих: - где спирка, где спирка (остановка)? А ему кто-то отвечает: - в коммуне спирка! (Вы, наверное, помните ещё такую советскую песню революционных времён:
Наш паровоз вперёд летит, В коммуне остановка! Другого нет у нас пути, В руках у нас винтовка).
Раз в каком-то кафе хотели мы взять кофе, встали в очередь. Как раз когда очередь наша подошла, кассирша выставила сильно заляпанный плакат:
Чаю няма, Кофе няма - воды няма!
Обидно было, выстояв всю очередь, остаться без кофе - и я что-то такое сказал кассирше. - А у вас, что, вода есть? Я немного задумался - у кого у нас? Но всё-таки говорю ей, что, дескать, обычно бывает. - Хорошо вам!
Вообще, с едой было в Варне худо. В магазинах было совсем пусто. На базаре можно было купить зелень, но помидоров и огурцов не было. Мы как-то пошли в ресторан в нашей закрытой интуристовской гостинице, и стейк там явно пованивал. Ещё пошли мы как-то в тамошний валютный магазин Берёзка. Кто не помнит, что это такое, перечитайте Мастера и Маргариту - там, напоследок, сообщники Воланда сжигают московский валютный магазин. Мне когда-то такой магазин Берёзка показывали (снаружи) в Москве. И вот - сбылась мечта идиота: я интурист, у меня есть валюта, и меня пустили, наконец, в заветный магазин Берёзка. Но и там было пусто! Какой-то был у них там в Болгарии прямо переразвитый социализм!
Но хлеб в Варне был чудный. От каждой булочной соблазнительный запах шёл на весь квартал. В булочные стояли длинные очереди, но они проходили быстро.
Вот и кончилась эта замечательная поездка. Уже через четыре года, в 1989-м, Жаннины родители приехали к нам в гости в Израиль. А ещё через год переехали насовсем, вместе с семьёй Жанниной сестры.
С тех пор мне случилось побывать снова и в Румынии, и в Болгарии, по математическим делам. Румынская конференция была в Клуже. В Бухарест мы с Жанной прилетели поздно вечером, не подготовив дальнейшую поездку, и решив, в крайнем случае, переночевать в аэропорту. Но это оказалось невозможным: аэропорт на ночь запирался, и полиция нас оттуда выгнала. Взяли такси в Клуж - это было недёшево, но, учитывая, что поездка занимала часа четыре, и не чрезмерно. Всю дорогу мы ехали за одной и той же машиной, освещая её фарами. В какой-то момент на заднем сидении этой машины решили заняться любовью - они делали это долго и красиво, так, что и нам кое-что было видно. Через несколько минут наш водитель выключил дальний свет, но уже увиденное сразу примирило меня с Румынией. Я им даже простил изгнание из аэропорта. И правда, дальше всё было очень от души.
Конференция была замечательно интересной, а гулянка (банкет) просто потрясающей. С выпивкой на банкете было очень щедро, что случается далеко не на каждой конференции. А уж танцы-хороводы, которые начались потом, прямо закружили мне голову! Они мне запомнились как невероятно увлекательные. Я в таких участвовал первый раз в жизни!
Болгарская конференция, в Софии, была уж совсем по моей специальности. Там были все знакомые, и было много о чём поговорить. Дело было летом, погода стояла чудная. Рестораны были потрясающе вкусные, все как один, и неправдоподобно дешёвые. Про магазины ничего не могу сказать, не заглядывал. Тротуары в Софии были порядком разбитые, и ходить нужно было очень осторожно, но на фоне всего остального, это почти не мешало.
Обервольфах и Намюр
В Намюр, чудный городок в центре Бельгии, я попал, неожиданно для себя, уже в мой самый первый выезд из Израиля, в 1979-м году. Я поехал на математическую конференцию в Обервольфахе, в Шварцвальде. Среди участников были три человека, с которыми я активно переписывался, особенно когда ждал разрешения на выезд двумя годами раньше. Приятно было поблагодарить их за поддержку. При этом один из них, Л., прямо-таки отчитал меня (хотя и в слегка ироническом тоне) за то, что я поехал в Израиль, а не в Америку. Этот математик придерживается очень левых взглядов, в частности и во всём, что касается Израиля и палестинцев. Но он поддерживал меня без оглядки на политику, когда я сидел в отказе в Ташкенте, и для меня это было важнее его взглядов. Так что я извинился (тоже слегка иронически) и обещал Л. ещё подумать. Кстати, через девять лет мне представилась, таки, возможность ещё подумать: меня пригласили на очень хороших условиях в один из ведущих американских университетов. Вообще, в тот год я мог выбирать. Я выбрал Вайцмановский институт, хотя немного жалко было уходить их Беер-Шевы. С моим коллегой Л. мы с той первой встречи постоянно ещё встречались на разных конференциях, меняли должности, научные темы, старели, и мне всегда наши встречи были приятны. Надеюсь, что и ему. Слава Богу, можно, всё-таки, иногда забывать про политику.
На конференции в Обервольфахе была одна участница, говорившая по-русски. Тогда, в 1979-м году, это была редкость. Оказалось, что Галя Хмелевская сейчас из Бельгии, из Намюра, а вот туда она попала очень непростым путём. Она работала до этого в Анголе, от Советского Союза, преподавателем математики в рамках ЮНЕСКО. Там было несколько преподавателей из Советского Союза, и в какой-то момент ей с мужем, и ещё одной такой же паре удалось из Анголы удрать, и получить политическое убежище в Бельгии. Когда конференция в Обервольфахе подошла к концу, Галя предложила нам с Жанной поехать с ней, на её машине, к ней в гости в Намюр. Мы с радостью согласились. Дорога шла через (Западную тогда) Германию и Францию, и Галя держала ровную скорость под 150. В Германии это можно, а во Франции предел 130, но, если она из Анголы от русских смогла удрать, можно было не беспокоиться. Почти уже на бельгийской границе французская полиция нас остановила. Зная французское отношение к валлонам, Галя (как она потом нам объяснила) заговорила с сильным валлонским акцентом, изображая полное непонимание ни ситуации, ни того, что ей говорили. Галя, несомненно, проделывала всё это мастерски - скажем, французский язык с русским акцентом, точно бы не прошёл. Но здесь уже через минуту полицейским вся эта история надоела, и они Галю отпустили, махнув рукой - что с этой валлонской дуры возьмёшь!
Я потом много раз гостил у Хмелевских, и даже был научным руководителем доктората у одного из студентов Гали, Жоэля Санзо. Жоэль меня как-то свозил в его деревню, где испокон веку жила его родня, и где он сам родился. Очень старые и довольно красивые каменные дома, неровные, но, несомненно, крепкие. Мы прошли вдоль узкой главной улицы. - Вот этот дом построил мой прапрадед в 1530-м году, вот этот построил мой дед, а здесь я родился. Меня впечатлило! Ещё Жоэль показал мне со всеми подробностями пару очень старинных замков. Их владельцы не могли больше эти замки содержать, и они перешли к государству. Но и государство не знало точно, что с ними делать, и пока что их охраняли студенты - знакомые Жоэля.
Ещё Жоэль свозил меня раз к отцам-пивоварам ("Peres Trappistes"). Это было не простое место - аббатство Шиме ("Chimey"). И там у Жоэля были знакомые, и там нам всё показали, с деталями, наверное, на обычных экскурсиях не предъявляемыми. И пивом поили, невероятно вкусным. Мне с тех пор всё кажется, что, если купить бутылку Chimey в хорошем супермаркете, пиво будет чудным, но всё-таки, не тем, что было в аббатстве. И, наконец, прямой вопрос: я видел это аббатство Шиме - оно не так уж и обширно. Как тамошние "Peres Trappistes" ухитряются наварить столько своего "Chimey"? Это пиво продаётся в хороших супермаркетах и подаётся в хороших ресторанах по всему миру. И оно везде, где я пробовал, великолепно!
Жоэль раз приезжал в Беер-Шеву на месяц. Мы неплохо поездили и по Израилю. Он жил в студенческом общежитии Беер - Шевского университета, я там у него бывал - сносно, жить можно. Но одно обстоятельство его, всё-таки, удивило: как-то там возникла географическая дискуссия. Его соседи-израильтяне не знали, что Англия находится на острове! Сейчас ситуация несколько исправилась - большинство израильских студентов после армии и перед поступлением в университет объезжают полсвета. Те, которые выбирают правильную половину, знают, что Англия находится на острове.
Галя Хмелевская познакомила меня со своими коллегами, Лёшей и Лорой Плешаковыми, тоже благополучно удравшими из Анголы. Они жили в Париже, и я в свои многочисленные парижские визиты с ними часто встречался. Они жили на La Defence, а я ничего, кроме своего Латинского квартала, обычно не видел, так что с удовольствием заглядывал к ним в эти парижские каменные джунгли. Даже смог там отоварить, когда понадобилось, своего московского коллегу (см. ниже главу про лифчики). Ещё Лёша умел готовить замечательные коктейли. Я лично предпочитал несколько иные рецепты (помните, у Венички Ерофеева, коктейль Слеза комсомолки - наливаешь полстакана водки, а потом осторожно, чтобы не перемешалось, ещё полстакана), но с удовольствием употреблял и Лёшины. Один раз так у него напробовался, что потом всю дорогу в электричке в Бюр песни пел, на удивление немногочисленным попутчикам.
Но особенно я был рад узнать, что один из Лёшиных коктейлей когда-то прославился на весь Советский Союз: это вино "Солнцедар".
В Новосибирске использовалась когда-то очень практически удобная градация алкогольных напитков. Единицей изменения был "лигррыл" - то есть, литр на градус на рубль на рыло, и из имевшихся там в продаже напитков, в лигррылах выигрывал с большим отрывом Портвейн No. 26. В основном мы его и закупали. На втором месте прочно держалось вино "Солнцедар", из-за его непобедимой дешевизны, и, если портвейна No. 26 не было, обычно брали "Солнцедар". Только когда уж очень хотелось чего-то для души, покупали водку.
Так вот, я узнал, наконец, историю происхождения вина "Солнцедар", второго по притягательности в моём новосибирском списке. Оказывается, Лёша Плешаков, ещё до Анголы, занимался заготовкой ингредиентов этого великого вина. В дружественном Алжире он закупал, кажется, прямо у производителей, самое дешевое алжирское сухое вино. Затем оно заливалось в баки (никак специально не очищавшиеся) советских нефтяных танкеров. По прибытии домой к нему добавляли сахар, химический спирт и что-то ещё секретное. Вот и всё. В итоге хорошо получалось, я и все мои многочисленные единомышленники тому свидетели.
Ещё советские секреты
Один знакомый, ещё в Новосибирске, мне рассказывал, что как-то летом он поехал на Дальний Восток со стройотрядом, но его там определили на колбасный завод. Ему понадобился допуск третьей степени для этой работы, каковой он успешно получил. Я по его рассказам был убеждён, что главная государственная тайна там была - из каких стратегических материалов бумажных обрезков, стружки, селитры - эта колбаса делается. Это, конечно, тоже имело место. Но после многолетних колбасных экспериментов на Западе до меня дошло, наконец, что советская колбаса была очень вкусная. В Германии, в Бонне, где мы жили два года (см. ниже), недалеко от нашего дома, был огромный супермаркет, и там имелся, в частности, стометровый колбасный конвейер - многие тысячи разнообразнейших колбас, одна другой красивей, медленно плыли на высоте глаз. И вот, за год мне не удалось с этого конвейера снять, наудачу, ни одной палки вкусной колбасы. Конечно, вкусная колбаса в Германии, стране колбасников, есть, да ещё какая! Но мой эксперимент с колбасным конвейером в Бонне доказывает, что найти её не так просто! А советская колбаса была вся очень вкусная, я точно помню, ведь там было мало разных сортов. Теперь я понимаю, что, вероятней всего, допуск третьей степени на советском колбасном заводе был призван охранять и волшебные советские кулинарные рецепты.
Советская колбаса была элитарная - её трудно было достать, но за её качеством следили лично члены Политбюро. Вообще, боюсь, что массовая культура, да и, кажется, демократия в целом, плохо совместимы с попыткой полакомиться. Помните, в романе Иду на грозу Д. Гранина крупный учёный Данкевич произносит на какой-то партийной разборке такие неправильные слова: В науке нельзя решать голосованием - дураков всегда большинство. Так и в кулинарии! Но капитализм, и вообще демократия, идут за большинством. И в результате русские консервы, которые в СССР были, на мой вкус, просто деликатесами, сегодня я почти не покупаю. И следить за ними некому, и ценителей почти не осталось.
Сам то я из большинства, как всем известно, и в этом смысле демократ. То есть - голосую ногами за Макдональдс, кормлюсь там при каждой возможности. Французское вино за 5 евро от вина за 15 евро мне ещё иногда удаётся отличить, а дальше - все хороши! А если знакомые слишком настойчиво начинают обсуждать достоинства и недостатки редких вин, норовлю ввернуть из Галича:
Не квасом земля полита,
В каких ни пытай краях:
Пол-литра - всегда пол-литра
И стоит везде трояк!
Один раз в Париже нас с Жанной пригласил к себе на ужин коллега - французский математик. У него собрались несколько знакомых математиков, среди них и бывший коммунист Л, о котором я уже писал. Он принёс с собой бутылку вина без наклейки, и в какой-то момент предложил присутствующим по вкусу угадать, откуда вино. Дегустация продолжалась довольно долго. Никто не угадал, хотя вино, в итоге, оказалось бургундским, из очень известного района, и теоретически должно было быть легко опознано. Но оно мне и вправду показалось очень вкусным. Потом я им ещё задал загадку про ковбоя, которому другой ковбой помог, выстрелив над ухом из револьвера. Нужно было понять, что в точности произошло, и можно было задавать вопросы, на которые я отвечал только да или нет. Они с этим быстро справились, гораздо лучше, чем с бургундским - ковбой икал. Я так старался, потому что подозревал, что присутствую на вечерней встрече тайного математического сообщества Бурбаки, но проверить это у меня не было никакой возможности, ни тогда, ни позже.
Институт Макса Планка в Бонне
В 1982-1984 годах я работал (точнее, отдыхал - от Беер-Шевского преподавания) в математическом Институте Макса Планка в Бонне. Это чисто исследовательский институт, и попал я туда благодаря его директору Ф. Хирцебруху. Фриц Хирцебрух в 50-х годах - золотом веке топологии - полностью перевернул большие части этой науки. Этот замечательный учёный был большим другом Израиля, и его поддержка была решающей, и в Европе, и в мировом математическом сообществе, в достижении той очень престижной (и, надеюсь, вполне заслуженной) роли, которую там сегодня играют израильские математики. Хирцебрух помогал и восточно-европейским математикам, которым как-то удавалось выскочить из-под железного занавеса. Некоторые из них отсиживались в Институте Макса Планка в Бонне, пока не находили место на западе, и кое с кем я за два года в Макс Планке хорошо познакомился.
Как я туда попал? Весной 1982-го года Хирцебрух в очередной раз гостил в Израиле, и на пару дней заехал и в Беер-Шеву. Его имя я хорошо знал ещё в Новосибирске, и восхищался его революционными открытиями. Но если вы добрались почти до этого места моих заметок, вы меня, вероятно, уже немного знаете. И вы легко поверите мне, что ни о приезде Хирцебруха в Израиль, ни о его запланированном визите в Беер-Шеву я ничего не знал. Проклятая никому-некобельность! Увидел объявление о его лекции, обрадовался, и был горд, что на этой лекции что-то понял. Даже задал пару вопросов по делу. И вот, после лекции один из наших профессоров (Ратиндранат Сен) посоветовал мне поговорить с Хирцебрухом и попросить его пригласить меня на год в его Институт Макса Планка. Сену ещё пришлось объяснять мне, что это такое. Но Сен понимал, с кем он говорит, так что его объяснение было доходчиво. Особенно он подчёркивал, что в Макс Планке не нужно преподавать. Вот это до меня таки дошло и запало в сердце: я к тому времени уже успел крепко невзлюбить преподавание. Я поговорил с Хирцебрухом и попросил его пригласить меня на год в его Институт Макса Планка, и он меня пригласил. Я через год попросил у него продлить ещё на год мой визит, и он согласился. Эти два года, с осени 1982-го по осень 1984-го, были решающими для моей научной работы.
После Беер-Шевы у Хирцебруха был запланирован Иерусалим, и я вызвался подвезти их с женой в Иерусалим на машине. Дорога из Беер-Шевы в Иерусалим, проходящая через Хеврон (шоссе 60), поразительно красива, и в 1982 ездить по ней было вполне безопасно. Мне хотелось немного показать Хирцебруху места вокруг, и я заблудился по дороге дважды - в Хевроне и в Бет-Лехеме, попав и там, и там в районы с очень узкими улочками, а в Бет-Лехеме, около церкви Рождества, ещё и в очень густую толпу. Мне было страшновато, но ни я, ни Хирцебрух с женой вида не подавали. Каждый раз арабы очень дружелюбно выводили нас обратно к шоссе.
В 1988 году Хирцебрух получил израильскую премию Вольфа. Это очень престижная премия, и обычно вручает её премьер-министр Израиля, на специальной церемонии в Кнессете. Я бывал на этой церемонии много раз. Премьер-министром Израиля в то время, когда премию получал Хирцебрух, был Ицхак Шамир. Он вручил премию нескольким лауреатам, но прямо перед Хирцебрухом церемония приостановилась, и Шамир, в сопровождении охранников, удалился. Никаких объявлений или объяснений не было. Но всем было ясно: он не хотел вручать премию немцу. Вручил её Хирцебруху заместитель Шамира. Потом, от имени нескольких награждённых, выступил Хирцебрух, и он сказал, кроме обычных слов благодарности за награду, очень сильные слова об ответственности немцев за преступления в войну. Я не хочу комментировать отказ Шамира вручить премию Хирцебруху. Это очень сложный вопрос. Но Хирцебрух об этом, несомненно, знал заранее, и согласился всё это принять. Это был великий человек.
Я провёл в Германии два года. Иногда я как бы просыпался: Боже, что я делаю? Как могу я жить в Германии? Но потом я снова возвращался к нормальной жизни, и до следующего пробуждения (а они случались постоянно) всё было ОК. Я не буду оправдываться или доказывать свою правоту - слишком трудный и страшный вопрос. А что делать в других местах? В Испании я заявлял, что скучаю по их омлету с 1492 года.
Мне было легче, чем многим другим: из моей самой близкой родни никто не погиб в катастрофе. Я уже писал, что в 1941 году моя бабушка по отцу спаслась из Бобруйска в последний момент: её спас какой-то немецкий солдат, который приехал на велосипеде на их улицу, крича по-немецки: "Евреи, бегите! Вас всех убьют!". Бабушка поверила и спаслась. Ещё важнее было для меня отношение к немцам отца. Он прошёл всю войну, бил немцев, победил их, и привык смотреть на них, как на побеждённых. Катастрофа была для него страшной, но, всё-таки, чужой, историей. Когда мать с отцом приехали к нам в гости в Германию, им нужно было доехать от Франкфурта до Бонна на поезде. Они сели на какие-то свободные места, но вскоре пришёл пассажир, и стал им что-то горячо доказывать, очевидно, добиваясь, чтобы они эти места освободили. Возможно, места были забронированы. Отец слушал, слушал, а потом сказал претенденту, негромко, но твёрдо (как он мне это описывал) - хэнде хох, то есть руки вверх. Не только претендент на место, но и все немцы, присутствовавшие в купе, немедленно ретировались, и мои родители доехали до Бонна в одиночестве.
Мне показалось, что многие немцы, особенно пожилые, относятся к русским не только с уважением, но и с некоей симпатией. Много раз случалось, что пожилые немцы, услышав в супермаркете, что мы с Жанной говорим между собой по-русски, подходили и начинали нам что-то говорить на подобии русского. Объясняли, что язык выучили в плену, в 44-м, и говорили, как им там понравилось. Я понимаю, это была их молодость, но мне всегда казалось, что в России к таким воспоминаниям относятся иначе.
В 1982-1984 годах, когда я работал в Институте Макса Планка в Бонне (МПИ), этот институт располагался просто в четырёхэтажном жилом доме, совсем рядом с мостом имени Кеннеди через Рейн, на его восточном берегу. С тех пор прошло 40 лет (на 2022-й). Уже много лет, как МПИ переехал на западный берег Рейна, на площадь Бетховена, в самый центр Бонна. На этой площади всегда весело. Там часто устраивают ярмарки, выставки, и прочие шумные развлечения, а в старом месте было тихо, на маленькой площади, прямо напротив, стояла высокая старая церковь, и в ней был карильон, на котором часто играли. А кроме этого - тишина, идиллия. После Израиля к этому трудно было привыкнуть. Я по началу часто заходил в газетный киоск в центре Бонна - там можно было купить израильские газеты. Местные газеты писали про Израиль много гадостей - в это время израильская армия была в Ливане. Израильские газеты тоже писали про Израиль много гадостей, но там хоть чуть меньше перевирали факты. Но через месяц я стал заглядывать в мой международный газетный киоск только раз в неделю, а ещё через месяц перестал туда заглядывать совсем. Это был хороший урок: совсем не нужно непрерывно следить за новостями - важные все равно узнаешь, а неважные и знать не важно. В Израиле люди придерживаются, в основном, другого подхода, и я был счастлив узнать, что можно и по-другому.
Меня это моё открытие так обрадовало, что я им как-то решил поделиться со Стивом Смейлом и Экбертом Брискорном. Оба - очень крупные математики, Смейл - вообще лауреат Филдсовской премии, оба очень левых взглядов, и оба свои взгляды активно продвигают. И вот, Смейл приехал в Бонн к Брискорну, кажется, в основном, по политическим делам. Как писал Высоцкий, Чтоб творить им совместное зло потом, Поделиться приехали опытом. Страшно, аж жуть! И вот, как-то мы втроём пошли в кафе перекусить. Кажется, я им что-то рассказывал из своих сочинений, разговор получился интересный, и затянулся. И вот потом, в кафе, я им объясняю, как я в Бонне отдыхаю от израильского давления политических новостей - а здесь, дескать, в Европе, только сумасшедшие могут заниматься политикой! Они глядят друг на друга, я гляжу на них, и только здесь до меня доходит, что я ляпнул! И мы дружно начинаем хохотать на всё кафе. К счастью, с чувством юмора у них всё было в порядке. Мне бы очень не хотелось обижать этих замечательных математиков.
Намного позже, примерно в 2005-м году, получилось, что Смейл, Цви Артштейн (математик с нашей кафедры, супер-заслуженный боевой офицер, и большой левак) и я ехали вместе в машине из Реховота в Ашкелон. Почти в Газу, а тогда как раз заканчивался вывод израильских войск из Газы. Смейл спросил нас, что мы думаем, из этого отделения получится. Вопрос, скорее, относился к Цви, чем ко мне - у Цви военный опыт был, мягко скажем, побольше моего. Но Цви переадресовал вопрос ко мне, ссылаясь на разницу в политических взглядах. Я честно сказал, что каждый раз, выезжая из Газы после нескольких недель службы там, я испытывал большое облегчение, как и все мои сослуживцы. Если бы можно было бы от этой Газы совсем избавиться, было бы очень здорово! Только вот, что делать, если они начнут по нам из Газы ракетами стрелять? Не нужно было быть пророком, чтобы задаться таким вопросом. Я уже писал, что уверен: Шарон прекрасно понимал, что из Газы ракетами по нам будут стрелять. Он просто хотел, чтобы это понял весь Израиль.
Возвращаюсь в Бонн. В Макс Планке я просидел все два года в одной комнате, но соседи у меня сменялись несколько раз. Мне повезло с соседями: среди них были С. Дональдсон и Г. Фолтингс - лауреаты Филдсовской премии. Не то, чтобы я с ними много обсуждал математику, но как-то познакомился. Через несколько лет Фолтингс приезжал в Израиль, и я, по старому знакомству, пригласил его в Беер-Шеву. Его лекция была замечательно интересна. В частности, он рассказал, довольно понятно, о своём доказательстве знаменитой гипотезы Мордела (в Теории Чисел), за которое он и получил Филдсовскую премию. После лекции один из вопросов был такой: а есть ли у вашей замечательной теории практические приложения? О да - радостно воскликнул Фолтингс - меня приняли в Принстонский университет!
Самое замечательное в Институте Макса Планка было то, что он, несомненно, являлся местом паломничества всех лучших математиков мира. Я несколько раз разговаривал там с М. Громовым, и это мне сильно помогло в работе. Заехал туда раз и А. Каток. Я ему рассказал о своей работе, и он объяснил мне несколько задач из динамики, к которым, на его взгляд, я мог бы попробовать найти подход. Он особенно подчёркивал Энтропийную гипотезу, над которой с тех пор я стал всё больше и больше думать. Через три года, уже в IHES, мне удалось с этой задачей справиться. А раньше поговорил раз с Терри Воллом - это было в конце моего первого года в Максе Планке, и Воллу мои сочинения понравились. Я думаю, отзыв Волла очень помог мне остаться в Максе Планке ещё на год.
В какой-то период я сидел в Институте Макса Планка (в той же самой комнате, что и раньше) с S., специалистом по комплексному анализу. Его жена N. сидела на другом этаже Института Макса Планка, работала в той же области, что и муж, и считалась крупным специалистом, гораздо серьёзнее мужа. Она иногда заходила к нам в комнату и задавала мужу какой-нибудь математический вопрос. Тот немедленно вскакивал, начинал лихорадочно тереть себе лоб, очень старался, но ответа на месте обычно не производил. N некоторое время ждала, очевидно, полностью погружённая в свою задачу, потом безнадёжно, но в то же время и как-то отрешённо, махала рукой - дескать, пользы от тебя - как обычно , - и уходила. Один раз, когда N. зашла к нам, S. не было. Она уже развернулась, чтобы уходить, но тут я не удержался, и спросил, не могу ли я ей чем-нибудь помочь. Она с минуту размышляла на пороге, мне даже показалось, что на её лице на миг проскользнуло что-то не абсолютно математическое, но потом махнула рукой так же безнадёжно, как обычно - дескать, пользы от тебя , - и удалилась.
Я уже писал, что рядом с институтом была очень старая церковь, да ещё и с карильоном. Три математика, которые гостили тогда в Макс Планке, умели играть на карильоне. Иногда они устраивали замечательные концерты - и заинтересованные слушатели из института, вроде меня, могли подняться почти на самый верх церкви, слушать их и видеть их игру. А потом случилась какая-то не очень понятная история - якобы, их жёны, все втроём, влюбились друг в друга, а мужья обиделись... Об этом много говорили в институте. Я не помню, чем всё это кончилось.
Франция
Французское отношение к выпивке
Эта тема, конечно, не по плечу и более проницательному наблюдателю жизни, чем скромный автор. Так что последуют просто несколько сюжетов, которые мне приятно было вспомнить. Вообще-то я должен признаться, что выпивать в русской кампании мне, как правило, бывало легче и приятнее, чем с французами. С последними у меня даже было иногда ощущение, что я не понимаю, для чего они, собственно, выпивают. Так оно и есть - я не понимаю! Так сам и дурак! Давно уж было замечено: - как появляются в обществе француз и русский? Француз до синевы выбрит и слегка пьян, русский слегка выбрит и до синевы пьян. Я безоговорочно признаю, что правы французы. Точка! Подключать к этим размышлениям Веничку Ерофеева я не буду.
Во Франции мне иногда удавалось обходиться сухим вином, почти совсем без душещипательных напитков, вроде виски. Примерно полгода, с осени 1985-го по весну 1986 года, я гостил во французском Институте Высших Исследований (IHES), в южных пригородах Парижа. Это было счастливое время - мне в IHES удалось решить трудную задачу, которая была в центре внимания многих математиков (ту самую Энтропийную гипотезу, о которой я уже писал выше, и о которой мне рассказал А. Каток в Бонне). Воздух уж там, в IHES был такой - правильные мысли сами лезли в голову. Но решение было непростым, каждый его шаг требовал детальной проверки, и месяца три я этим занимался, часто упираясь в серьёзные пробелы, которых раньше не замечал. Волновался, конечно. Я жил в IHES, (в основном, один), в чудном маленьком коттедже, обедал в ресторане института (что было очень вкусно, и вино на столах стояло), а ужин, по началу, обычно готовил себе дома сам. Но когда пришла эта счастливая пора детальной проверки моего решения, я почувствовал, что оставаться вечером дома не могу. И я стал каждый вечер уезжать на электричке в Париж. До самого центра, до Нотр-Дама, это было примерно 45 минут. Я очень люблю эту электричку (RER B, по-ихнему) - она идёт от аэропорта Шарля де Голля на севере Парижа до Saint Remy les Chevreuse на юге. По дороге - аэропорт Ля Бурже, где раз в два года происходит самый знаменитый международный авиационный салон. Садятся и сходят в Ля Бурже почти исключительно чёрные. Потом Северный вокзал, потом Нотр-Дам, потом - юг Парижа - Политехническая Школа, потом французская физика - Orsai, и, наконец, французская математика - Bures-sur-Ivette, IHES, где я тогда гостил и жил. Из других мест по дороге RER B, я когда-то, в тот же период, читал лекции в Политехнической Школе - Ecole Polytechnique. Это военная школа, и когда я раз, опаздывая на лекцию, пролез на её территорию через дырку в заборе, меня поймал патруль. Да ещё без документов. Но Марк Жюсти, пригласивший меня читать лекции в Ecole Polytechnique, тогда меня выручил.
Я брал RER B в аэропорту Шарля де Голля великое множество раз, чтобы попасть в центр Парижа, а вот на крайний юг, в Saint Remy les Chevreuse, попал только однажды, слегка перегуляв в Париже, и пропустив свою станцию Bures sur Yvette (Бюр сюр Ивет, или просто Бюр), где находится IHES. Это за три остановки до конца. На следующей за Бюром остановке - La Hacquiniere - я тоже бывал многократно. Там живёт мой друг, многолетний коллега и соавтор - Жан-Пьер Франсуаз. Извините за довольно бессмысленное нагромождение названий этих станций - это для себя! Как Вы понимаете, мне приходилось править этот текст не единожды, и каждый раз, перечитывая имена любимых парижских станций, я таю.
Свои 45 минут в электричке, по дороге из Бюра в Париж, я почти не замечал - спокойно и (часто) с удовольствием размышлял о своей математике. В Париже я выходил на станции Сен-Мишель, и шёл оттуда, через Place Saint-Michele, на улицу Saint Andre des Arts, проходил по дороге улицу Rue del Eperon, (тоже, какие воспоминания) и наконец, сворачивал налево на Rue Gregoire de Tours, где и заходил в свой любимый дешёвый ресторанчик. Сколько воспоминаний по дороге - например, прямо на повороте на Rue Gregoire de Tours был когда-то магазин русской книги, несомненно, один из парижских филиалов КГБ, но какой там был выбор: самиздат, тамиздат, ... Кажется, только там я сумел найти в середине 1980-х книгу Аксёнова Остров Крым. Ни в Израиле, ни в Америке её достать было невозможно. Я уверен, кто-то из Политбюро (может быть, Устинов, который в Острове Крым изображён очень язвительно) потребовал у КГБ эту книгу истребить во всемирном масштабе. А вот в Париже я её купил! Но посторонние воспоминания - это не сейчас!
Извините за все эти бесконечные имена французских улиц и площадей. Это снова для себя! Я очень плохой турист. Я провёл в Париже, в общей сложности, около трёх лет, ещё года полтора в Ницце, и ещё с полгода в Марселе, и после всего этого, я вряд ли смог бы вам предложить интересную экскурсию больше, чем на час, в каждом из этих чудных мест. Но я люблю их! Несмотря на всё, что там сейчас происходит. А происходит много чего. Целые районы становятся опасными для посещений. Рестораны и даже знаменитые французские булочные массово меняют хозяев и меню. В поезда моей любимой линии RER B в некоторые часы лучше не заходить. Я перечисляю только то, что видел своими глазами. А пишут вещи и гораздо хуже, но к чему их повторять? Хотите, сами читайте (или поезжайте и посмотрите).
И вот я в своём любимом дешёвом ресторанчике на Rue Gregoire de Tours. В мой час там всегда есть свободный столик, позже обычно всё занято. Официант меня давно знает, машет мне рукой, и через десять минут я получаю свой стейк с картошкой фри, и une demie rouge, то есть 330 граммов красного вина, совсем неплохого, на мой вкус. В редких случаях, когда я не могу остановиться в своих математических размышлениях, через час я расплачиваюсь и еду домой. Чаще я задерживаюсь, и направляю задумчивый взгляд на моего официанта. Он тоже смотрит на меня понимающе. Между нами происходит немой диалог. Официант: да, конечно, une demie rouge для джентльмена обычно должно быть на вечер достаточно. Но, разумеется, случаются ситуации, в которых джентльмену абсолютно необходима ещё одна порция une demie rouge. Я: да-да, всё именно так! За свои мысли я подписываюсь, а уж что думал на самом деле официант, знать не могу. Но только свою вторую бутылочку demie rouge я получал с понимающей доброй улыбкой. Да ладно, заказывал я немного и недорого, но чаевые оставлял вполне разумные.
Вернёмся к французскому отношению к выпивке. Есть одна очень известная французская песенка 18-го века, про выпивох, меня даже по ней в своё время учили французскому:
Chevaliers de la table ronde | Рыцари круглого стола |
Chevaliers de la table ronde | Рыцари круглого стола, |
Там ещё несколько куплетов, они мне все очень нравятся, но для дальнейшего важны только два куплета, приведённые выше. Вкратце, если вино хорошо, если оно приятно, я его выпью в свое удовольствие. Меня всё время интриговал вопрос, ответ на который решающе важен для понимания французского отношения к выпивке (которое я даже осмелился вынести в заголовок текущей главы): а что, если вино не такое уж хорошее? Выпьют или не выпьют? И вот, я нашёл, кого спросить - М., коллегу, с которым мы много работали, когда я был в IHES. По моим предварительным наблюдениям, это был человек, который не отмахнётся пренебрежительно от моего, может быть, и неуместного во Франции, вопроса. И вот, я напоминаю М. песенку Chevaliers de la table ronde, и спрашиваю: - "А что делать, если вино нехорошее?" - "Jeter", то есть, "Выбросить". И презрительный жест и выражение лица М. не позволяют даже представить себе, что возможно ещё какое-то решение этой проблемы. Я-то сам с этой загвоздкой, разумеется, не раз сталкивался, и решение М. категорически отвергаю, примерно с возраста 14-ти лет и по сей день. Но я уверен, что если условия задачи поставить иначе, то есть предположить, что никакого другого вина нет (хотя это и немыслимое во Франции предположение), то и решение нормального француза изменится. И я ужесточаю условия, и предлагаю М. вообразить, что он на необитаемом острове, и это чудо, что есть хоть такое вино, какое ему предлагают. - Ты что, советскую жизнь, что ли, вспомнил? - подумав, спрашивает М. Неважно, говорю, есть почти необитаемый остров, там все, кто есть, французы, но вот другого вина нет! М. задумывается всерьёз, и, наконец, набравшись решимости, говорит, что выпьет то, что есть.
Тут я с ним вполне солидарен. Вообще не выпить вина в этой воображаемой ситуации - это нонсенс ещё больший, чем выпить, всё-таки, это хоть и плохое, но имеющееся в наличии, вино.
Мой старый новосибирский знакомый С. как-то отказался пить довольно плохую водку, да и ещё из грязного стакана, когда мы в хорошей компании пошли передохнуть в забегаловку прямо у главного входа в Вайцмановский Институт. Можно было легко выбрать место и почище, но эта забегаловка была чем-то дорога одному из присутствующих, и мы остались. С. сидел сычом, пока мы пировали, а, как вы понимаете, через десять минут ни качество водки, ни чистота стаканов никакой роли уже не играли - нам всем, кроме C., было хорошо. Мне очень захотелось задать С. тот же вопрос, что я во Франции задавал М. Но насчёт водки ответ уже был ясен. Тогда я спросил С. (который понимает в женской красоте), может ли он поцеловать не очень красивую женщину. Ответ был точно, как у М. - "Jeter"! Я тогда С., как когда-то и М., предложил вообразить, что он на необитаемом острове, и это чудо, что есть хоть такая баба, какую ему предлагают. С. задумался всерьёз, и, наконец, набравшись решимости, сказал, что поцелует ту даму, что в наличии. У настоящих знатоков есть много общего, откуда бы они ни происходили!
Как я угощал французов пловом
Разумеется, нижеприведённое наблюдение насчёт французских кулинарных рецептов не может не быть крайне поверхностным - я и не мечтал никогда всерьёз постичь великие секреты французской кулинарии. Просто первое впечатление: французские рецепты следует, по возможности, соблюдать точно, и в отношении состава ингредиентов, и их пропорций, и посуды, в которой готовишь. Если я прав, то приготовить настоящее французское блюдо где-нибудь не во Франции непросто. Скорее всего, какого-то из важных составляющих продуктов или специй, или кастрюли нужной формы, или специальной керамической панели с дырочками для улиток, или специальных щипцов и пинцетов для извлечения этих улиток из их раковин - не окажется под руками. Правда, Жанна обнаружила, и меня на практике убедила, что если будет достаточно чесночного соуса, то улиток без заметных потерь можно заменить грибами, и положить их в те же углубления керамической панели для улиток, которую мы привезли из Франции. Но француз, конечно, сразу же обнаружил бы подделку.
Один раз, когда я полгода был в IHES и жил в Бюре, я решился угостить моих французских знакомых узбекским пловом. Плов к тому времени мне уже приходилось готовить при самых разных обстоятельствах, и я не сомневался, что справлюсь и здесь. У меня даже есть теория на этот счёт: в отличие от французских блюд, плов - это блюдо, спокойно выдерживающее грубые изменения окружающей среды и природных условий. Ведь это пища кочевников, конников Чингиз Хана - сегодня здесь, а послезавтра - за тысячу вёрст. Нужных специй, как и специальных кастрюль, может и не оказаться под рукой. У меня в Бюре, в частности, не было узбекского казана и узбекских специй. Но я уверен, что, если понимаешь, что в итоге должно получиться, рецепт плова становится очень прост - всего должно быть много! И мяса, и масла, и морковки, и лука. Изменение пропорций (в разумных пределах, конечно) не играет существенной роли, а лишнее масло можно потом слить. В Бюре я готовил плов в кастрюле, вместо узбекского казана, и узбекских специй таки не было, но вышло в итоге неплохо. Гостям понравилось, и я с удовольствием дал им свой рецепт: всего много! Они были математики, так что я смог подчеркнуть в точных терминах главное достоинство моего рецепта - он устойчив по отношению к пертурбациям и к изменению внешних данных.
Потом мои гости стали обсуждать проблему хранения сыра (французы не могут обойтись без сыра на второе блюдо), и быстро пришли к общему мнению, что в холодильнике сыр держать никак нельзя. Они были чертовски правы, но я не успел купить к этому ужину новый сыр, а все мои запасы сыра были как раз в холодильнике. Ничего, и из холодильника все всё умяли за милую душу.
Дегустация в Дижоне
Раз гостил я месяц в Дижоне, по математическим делам, у Робера Руссари, летом, кажется, 1993-го года. Чудная была поездка, и в смысле работы, и вообще. Как-то Руссари решил свозить меня, и его другого гостя, американского математика Шелдона Ньюхауза, на дегустацию, и не куда-нибудь, а в деревушку Gevreу Chambertin на Cote dOr (Золотой Берег), где делают один из самых знаменитых сортов вин Бургони, с тем же названием, что и деревушка. Хозяева одной из самых славных тамошних виноделен - "Camus Pere et Fils" - были его близкие знакомые. Заметим, что вино Gevreу Chambertin было любимым вином Наполеона.
Мы поехали туда вечером. Погода стояла тёплая, чистая, и вся поездка из Дижона в Gevreу Chambertin, километров десять на юг, была одним сплошным чудом - виноградники на холмах и горках с двух сторон узкой дороги вдоль Золотого Берега светились в лучах вечернего солнца. Хозяева встретили нас очень радушно. Это были пожилые люди, они не говорили по-английски, и разговор шёл по-французски, хотя и я и Шелдон изъяснялись с трудом. Нам показали немного винодельню - это было большое и солидное хозяйство, но обозримое - уже века в деревушке Gevreу Chambertin вширь развиваться некуда. Когда время подошло к дегустации, месье Камю сказал нам с Шелдоном: - смотрите, мы можем, конечно, устроить дегустацию по всем правилам. Но, честно, вы же ничего в этом всё равно не понимаете. А Робер и так не раз всё это видел. Давайте лучше просто выпьем! Вы понимаете, с какой радостью я согласился. Кажется, и Шелдон согласился от души.
Вот это была настоящая дегустация, без всяких глупостей, вроде выплёвывания остатков вина и полоскания рта! Нас было пять человек - мадам и месье Камю, Робер, Шелдон и я. Хозяин доставал бутылку, объяснял нам, чем отличается этот сорт, какие были трудности и удачи прямо с этим конкретным разливом. Потом мы эту бутылку распивали, и появлялась следующая. Минут через пятнадцать мы с Шелдоном заговорили на беглом французском. Было очень интересно. Хозяева рассказали коротко о своих делах. Общая ситуация была немного грустная - их дети выбрали себе более современные профессии - винодельню некому было передать. А коммерческие дела шли, как раз, очень неплохо. Месье Камю рассказал, что уже десятки лет он каждый год продавал в Москву 20,000 бутылок его самого отборного сорта Gevreу Chambertin, но он ничего не знал о дальнейшей судьбе этих бутылок. Но вот уже три года, как он начал продавать вино напрямую, московским ресторанам, и спрос тоже постепенно вырос, почти в два раза. В развитие темы я на месте получил монополию на ввоз "Gevrеу Chambertin" в Израиль. Я серьёзно думаю, что будь я пооборотистей, эту нашу договорённость можно было бы развить в солидный бизнес.
Но вот, и этот замечательный вечер подошёл к концу. И Робер и мы с Шелдоном купили себе по несколько бутылок вина. Я потом видел точно такое же вино в аэропорту Шарль де Голль, в магазине рядом с японской зоной. Оно было там самым дорогим, и стоило раз в семь дороже, чем месье Камю взял с нас. В других аэропортовских магазинах, там, где пассажиры попроще, не японцы, вино "Gevrеу Chambertin" вообще не появляется. Насчёт одного из сортов, что мы купили, месье Камю сказал, что, пожалуй, этот сорт не стоит держать больше пяти лет. Я его заверил, что этот сорт у меня больше пяти лет никак не продержится. Все бутылки эти, что я привёз домой, и правда, были выпиты за месяц, но одна куда-то завалилась, я про неё забыл, и нашёл, каким-то чудом, лет через семь. Вино всё ещё было великолепно!
Шабли
Чудная деревенька, на северо-запад от Дижона. Замечательное белое вино, очень вкусное, но при этом лёгкое и нежное. Но особенно я его люблю, всё-таки, за исторические реминисценции:
"На виноградниках Шабли
Два графа девушку пленяли.
Сначала ей стихи читали,
А после всё-таки Шабли".
Пара пьяных разговоров
Один - с поляком, католиком. Он всё хотел добиться от меня признания, что мы в Иерусалиме собираемся строить Третий Храм. Я пытался отвертеться, что, дескать, проблема сложная, и, например, раввин, к которому я часто прислушиваюсь, никакого Третьего Храма до прихода Мессии точно строить не собирается. А тот всё не слезал, подливал мне, а я ему. Не помню, чем точно кончилась дискуссия, но с этого времени наши отношения слегка охладились.
Другой разговор был с немцем, в Институте Высших Исследований IHES под Парижем. Немец был моложе и пьянее меня, и буквально взяв меня за воротник, уверял, что Эльзас и Лотарингию они так просто французам не отдадут. С историческими ссылками, естественно, довольно убедительными, и c лёгким матом на эсперанто (по-русски, то есть). Я опять-таки пытался отвертеться, напоминал, что, дескать, проблема сложная, и далеко не самая острая из многочисленных послевоенных проблем (дело было году в 86-м), но он не слезал, почему-то считая меня союзником. На другой день мы очень мило посмеялись вчерашним излишествам, и ещё пару раз с удовольствием с ним закладывали, но уже "в меру".
Разговор в Ницце
Этот разговор был в Ницце, в 2002 году, и, в полный диссонанс с разговорами, описанными выше, этот, как раз, шёл вчистую по трезвянке. Брат А., моего коллеги, профессора математики в университете Ниццы, попал в больницу, кажется, что-то было с ногой. А. пошёл его навестить, и я присоединился. Здесь придётся кое-что объяснить. А. и вся его семья попали во Францию из Туниса, в начале 1950-х, вместе с другими евреями из Северной Африки. Это было время массового исхода евреев из французских колоний - Алжира, Марокко, Туниса. Во Францию попали сливки, элита североафриканского еврейства. Слава Богу, основная масса, еврейская беднота, попали в Израиль. Но во Франции эти евреи быстро продвинулись, а в Израиле это заняло долгие десятилетия. Здесь я останавливаюсь - исторический обзор такого рода мне не по зубам. Единственный факт, который необходим для понимания нижеизложенного - все мои коллеги и знакомые в Ницце, североафриканского еврейского происхождения, были очень неплохо устроены, и были очень левые. В старые времена, ещё до описываемых, они были кто на грани, кто за гранью вступления во французскую компартию.
И вот, мы с А. заваливаемся в палату к его брату. Тот в палате один, бодр и полон энергии. Вообще-то, он очень успешный капиталист, в Ницце у него хорошо поставленный бизнес, не чета его брату А., всего лишь какому-то профессору математики в университете Ниццы. Совершенно неожиданно для меня, брат на меня прямо накидывается, на очень энергичном французском (на других языках он не умеет): а вот скажи, почему у вас всё время теракты? А у нас тихо!
2002-й был в Израиле очень тяжёлым годом - арабские бомбы рвались в наших городах и убивали почти каждый день - и не было защиты: так называемые мирные соглашения Осло лишили израильскую армию и разведку всякого контроля над происходившим за зелёной чертой, в считанных километрах от Нетании и Тель-Авива. В Израиле было страшно, и, наверное, и евреям по всему свету было неуютно. Но реагировали кто как.
Мне нечего было ответить больному на ногу брату. Но он и не ждал моего ответа - у него уже был ответ, который он мне и выдал: вы угнетаете палестинцев, за это и получаете. А мы хотим справедливости, и наша позиция находит понимание.
Тут уж уклониться было невозможно. Да и ответ на последнее заявление у меня был готов - новейшая история Франции, как я её знал, подсказывала этот ответ. Оставалось перевести его на французский. И мне это удалось -я был понят, хотя моя французская фраза была и корявой: - вас не трогают, потому что вас хотят взять живьём. Тут уж и у брата не нашлось ответа. И хорошо - мы оставили политику, немного ещё поговорили о том о сём, и мирно разошлись.
В те годы я это слышал не раз. Почему Францию не трогают? - Из-за хорошего поведения - и приводят её в пример Израилю. А Францию просто хотят взять живьём! Вообще, кажется, эта печальная шутка могла бы объяснить, почему Франция сравнительно хорошо сохранилась в страшных европейских войнах: она всем так нравится, что Францию все пытаются взять живьём. Кое-кому это удавалось.
К несчастью, это не больше, чем глупая шутка: хорошее поведение не помогает против террористов. Свидетельств этому было достаточно в Израиле, но были трагические свидетельства и во Франции, были и в Ницце. Очень трудно было смириться и принять, как свершившийся факт, страшное массовое убийство на Promenade des Anglais в день Бастилии в 2016м. Я очень люблю эту набережную, и когда в Ницце, болтаюсь там почти каждый вечер. Очень надеюсь ещё там побывать, несмотря ни на что! (Уже побывал, благодарен обстоятельствам! 2024). Очень надеюсь ещё там побывать!
Я первый раз попал в Ниццу году в 1984-м, на конференцию, а с конца 1980-х ездил туда регулярно. Как в Ницце можно заниматься математикой? По мне, только в дождь! Когда я первый раз попал в Ниццу, институт математики ещё располагался в замке Вальроз, который вы видите на фотографии внизу. Не думаю, чтобы ещё хоть где-нибудь на свете математики сидели в таком дворце, хотя и в других старинных замках я иногда сиживал по математическим делам. Здесь, в замке Вальроз, я сидел прямо у левого верхнего окна в центре здания. Все окна выходят на юго-восток, то есть, на море. Под нами чудный город, весь такой же белоснежный, как дворец Вальроз, сияющий на солнце, и спускающийся к морю широкими уступами. Комната, где я сидел, была большая и очень запущенная. Там сидели ещё пять человек, и, кроме столов, стульев и доски там ничего не было. Стены не белили уже давно. Но кому это было важно, если можно было смотреть в окно!
Замок Вальроз построен на высоком холме в месте под названием Vallеe des roses, что в переводе с французского означает Долина роз. Это часть парка Вальроз - имения, купленного и отстроенного в конце 19-го века российским предпринимателем и железнодорожным магнатом Павлом фон Дервизом. Сегодня парк Вальроз - один из кампусов университета Ниццы. Я бывал и в других кампусах университета Ниццы, очень красивых, но я всегда работал (и глазел в окна) в парке Вальроз. Математиков давно хотели выселить из замка. Это удалось лет тридцать назад, в конце 1980-х, но для этого пришлось построить математикам новое здание - удобное, на мой взгляд, но, конечно, не замок. И главное, окна смотрят не на море, а куда-то в сторону. Заниматься математикой в новом здании гораздо легче. А Замок Вальроз присвоила себе администрация университета Ниццы.
С тех пор, как математики переехали в новое здание - по имени Лаборатория Ж. Дьедонне (кстати, по-русски Дьедонне - Богданов, а на иврите - Нетаниягу) я иногда в рабочее время стал сбегать из своего офиса, и удирать, куда повыше. Ницца круто поднимается от моря в гору, и чем выше поднимешься, тем больше дух захватывает, как только глянешь вниз, на город и море. Я предпочитал места, не очень застроенные, но с годами как раз в таких местах я всё чаще наталкивался на какие-то странные группы молодых арабов. Не знаю, что они там делали (это не арабские районы), и были ли эти встречи всерьёз опасными, но смотрели они на меня враждебно. Удовольствие от моих горных походов пропало. Но к тому времени как раз и мой коллега и гостеприимный хозяин в Ницце, Жорж Конт, перебрался в Шамбери.
Ещё задолго до этого я выиграл у Жоржа пари, проявив лучшую осведомлённость в сравнительном состоянии муниципальных дел в Ницце и в Иерусалиме. И там и там долго обсуждалось возможное строительство трамвая. В 2002 было объявлено о начале строительства в Иерусалиме. Жорж, кажется, в это время гостил у меня, и он заметил, что в Ницце с этим решением тянут уже долгие годы. Я предложил ему пари, утверждая, что в итоге в Ницце трамвай появится раньше. Жорж пари принял, и я выиграл с большим отрывом: в Ницце трамвай начали строить в 2003-м, а пустили в 2007-м, а иерусалимский пустили в 2010-м. И там и там мне трамваи очень нравятся.
С тех пор, как Жорж уехал, меня ещё несколько раз заносило в Ниццу на конференции. Очень надеюсь, что ещё занесёт и в будущем. Да у меня там до сих пор ещё какие-то деньги в банке лежат!
Ницца, знай, я ещё не хочу умирать,
У меня в твоём банке остались евра!
Ницца, знай, ноги сами найдут адреса,
Где, как прежде, твоя потрясает краса!
Красивый жест
Проверка на безопасность в аэропорту Марселя. Я помню, что у меня в пластиковой бутылочке осталось грамм 80 виски. Надеюсь, пропустят, но решаю для себя, в случае чего, выпить одним глотком. И вот я на конвейере безопасности. Пока я там компьютер из портфеля вытаскивал, всю дребедень из карманов, и т. д., сзади собралась уже изрядная очередь. А тут они мою заветную бутылочку извлекают из портфеля, и гордо мне показывают: жидкость взрывчатую, дескать, пытаешься протащить на самолёт, сукин сын!
Парень, который бутылочкой передо мной помахивает - крупный, симпатичный, явно, восточного происхождения, но при этом, несомненно, хорошо понимает, что в бутылочке, и мне, вроде, даже сочувствует. Толпа сзади с несомненным интересом следит за развитием событий. - Выпей, жалко, - говорит мне двоюродный брат. Да я же так и собирался! И вдруг чувствую: назревает красивый жест. - Jetez - говорю я ему, то есть, выкидывай! - Да ты что, парень, выпей, жалко! - Jetez! - я непреклонен. Он поднимает мою бутылочку над жерлом их взрывчато-отстойника, и слегка ей помахивает. Публика сзади замирает. Я непреклонен - Jetez! Он с роковым выражением на лице роняет бутылочку, и я, вроде бы, даже слышу аплодисменты сзади.
Как Вы догадываетесь, я очень гордо проследовал на посадку, но по дороге у меня возникло, и быстро выросло, острое чувство deja vue, то есть, наглого плагиата. Конечно, так оно и было, и я быстро вспомнил, откуда.
Сирано де Бержерак, согласно Ростану, как-то сорвал спектакль Баро в Бургундском отеле в Париже, сильно там наскандалил, кого-то почти пришил на дуэли, сочинив при этом недурную балладу, и обругал всех, кого мог, включая первых парижских красавиц. В какой-то момент директор театра осмелился осторожно его спросить: - а кто вернёт деньги зрителям? - Наконец-то я слышу разумные слова - пару секунд грустно поразмыслив, говорит Сирано директору театра, и кидает ему кошелёк с деньгами. Последний, прикинув кошелёк на вес, разрешает Сирано каждый вечер срывать у него спектакли.
После ещё немалых перипетий Сирано остаётся, наконец, почти наедине со своим другом Ле-Бре. Следующий диалог приводится в переводе Владимира Соловьёва (не того!)
Привратник (к Сирано).
........ Сейчас везде обед.
Вы остаетесь?
Сирано.
Да.
Ле-Бре. Однако почему же?
Сирано.
Да потому, что денег нет.
Ле-Бре (делает жест, как бы бросая что-то).
А этот кошелек?
Сирано. Последним был.
Ле-Бре. Тем хуже!
Отцовский пенсион тобою за день прожит!
Сирано.
Пусть кто-нибудь другой его проест.
Ле-Бре.
Какая глупость все-таки!
Сирано. Быть может.
Зато какой великолепный жест!
Надеюсь, и мои 80 граммов виски не канули в бездну без следа!
Ирландия
Мой знакомый прислал мне в день независимости Израиля в 2016 году чудную фотографию из Ирландии:
68 лет - и каждый все еще хочет тебя трахнуть. С днем рождения Израиль!
Спасибо, здорово, и чуть-чуть на сердце легче стало. И вот ещё замечательное совпадение: единственная ирландская история, которую я хорошо помню и хочу рассказать - тоже про Israel, fuck you!
Я был в Ирландии один раз, в году 2008-м, примерно. Как неудавшийся русский пьянчужка, я действительно сразу почувствовал близость к этой стране и её народу, по крайней мере, в тяжёлое утреннее время опохмелки, общее всем пьянствующим народам. Надеюсь, Вы понимаете, что если я и шучу, то в очень малой степени - читайте дальше.
Записок путешественников об Ирландии написано так много, что даже за бутылку ирландского виски я в этот жанр не вторгнусь! Напомню только старую шутку. Человек заказывает билеты в Ирландию: - I want two tickets to Dublin. - Куда, блин, куда, блин? И попытаюсь описать пару эпизодов, которые мне показались необычными.
Наше путешествие удалось! Было очень здорово, гуляли на лёгком катере у той самой матери. Точнее, было несколько катеров, и гуляли мы по чудному ирландскому озеру. Всё и вправду было очень здорово, особенно благодаря замечательной компании друзей, с которой нам с Жанной повезло путешествовать много лет. Если бы нам с ними удалось ещё раз попасть в Грецию, или даже в Грузию!
Каюты на катерах были маленькие, что естественно. Я был с этим знаком - такие каюты используют в качестве комнат в общежитии университета Париж 6, на Rue des Carmes, где я много раз с большим удовольствием проживал в Париже, и пару раз вместе с Жанной. Так что, и в Ирландии мы с ней c каютой на катере справились.
Мы приставали каждый вечер в новом посёлке. Я не знал и знать не хотел ни имени посёлка, ни его истории, ни тамошних туристских аттракций - такое огромное спасибо нашим вперёдсмотрящим (или кормчим?)! Рытья в туристический справочниках, а тем более, в Интернете, я бы не осилил. Это - всерьёз!
Как правило, особых туристских аттракций на наших ночлегах не бывало. Но один раз, ещё задолго до швартовки, я почувствовал нарастающий осторожный интерес у осведомлённых коллег. Один из них - боксёр с долгим стажем. Второй - может, и не боксёр, но в морду кому дать тоже не дурак. В этом городке был бар, где туристический справочник обещал хорошую ирландскую драку более или менее каждому желающему. Организованная экскурсия в этот бар быстро сформировалась. Дамы тоже присоединились (не собираясь, конечно, биться на кулаках). Кто-то должен был остаться сторожить пришвартованные катера. Я был единственным неангажированным на экскурсии, поэтому я добровольцем вызвался охранять шлюпки.
Я остался сторожить катера, будучи практически трезвым (верьте мне, люди!) Вечер был чудный и тёплый. Озеро тихо поплёскивало. Честное слово, это то, чего я хотел! Я так бы и наслаждался с берега красотами ирландских озёр до возвращения соратников, когда бы, и в каком бы виде они ни появились!
С полчаса всё так и шло по моему скромному плану. Но неожиданно подкатил на велосипеде какой-то абориген. Он остановился прямо напротив наших лодок, и, почему-то вместо того, чтобы по-человечески слезть с прибора, стал на нём раскачиваться, всё больше и больше. Я подскочил к нему, и попытался помочь ему слезть с велосипеда, не вполне понимая, что происходит. Как только я оказался рядом, всё прояснилось: мужик был вдребезги пьян. Снять его с велосипеда было непросто (не хлюпик был мужик), но, в конце концов, мне это удалось. Я посадил его под соседним деревом, с видом на озеро и на наши катера, вроде, надёжно прислонив к стволу.
Мужик сидел тихо минут десять, но потом как-то оживился, и жестами стал призывать меня. Я подошёл, и он довольно внятно спросил, откуда мы. Я сказал, что из Израиля (вопреки всем инструкциям служб безопасности, разумеется). Он минуты две тихо думал, без видимых эмоций, но потом, вероятно, осознал, до какой-то степени, всю глубину моего признания. На его лице нечто изобразилось - то ли борьба чувств, то ли внутренняя подготовка бойца. Заняло это минут десять. Но вдруг он ещё заметней оживился, приподнялся от своего дерева, и произнёс: Israel, fuck you!. Измождённый усилием, но видимо гордый собой, он снова прислонился к дереву, и задремал минут на десять.
После этого мужик в течение часа просыпался раз в десять-пятнадцать минут, произносил довольно внятно Israel, fuck you!, и засыпал снова. Я занимался своими делами. Представьте себе, у меня ещё была с собой математическая книжка, которую я пытался читать на досуге (кстати, автор этой книги был Шафаревич, крупный математик и антисемит, и читал я эту же самую книжку ещё на хлопке, сидя на моём хирмане, в Голодностепском районе Джизакской области, осенью 1975-го года. Об этом у меня отдельно). Через час абориген встал, самостоятельно сел на велосипед, и, почти не качаясь, укатил.
Вернулся он примерно ещё через полчаса, самостоятельно слез с велосипеда, прислонился к стволу того же дерева, достал флейту, и начал играть, по моим понятиям, не так уж плохо. После пятиминутных упражнений на флейте он снова заметно оживился, приподнялся от своего дерева, и снова произнёс: Israel, fuck you!. В течение ещё часа мужик повторял упражнение: он примерно пять минут играл на флейте, затем крепко оживлялся, приподнимался от своего дерева, произносил: Israel, fuck you!, и продолжал играть.
Вернулись мои соратники, сильно разочарованные: хорошей ирландской драки в их баре не получилось. Проникнуть в настроение возвратившихся дам мне не удалось. Я доложил обстановку. Вопрос о кулачной расправе с несчастным аборигеном даже не мог возникнуть - всё-таки, мы все спортсмены, и лежачего не бьём!
Буквально, через полчаса, жестокая необходимость принимать политические решения была с нас снята: подвалили соседи, и стали извиняться: мы его знаем - это пьянчуга, и его слова никак не выражают мнения ирландцев. Мы вызвали полицию, сказали соседи. Полиция действительно приехала через полчаса, и забрали мужика вместе с его велосипедом, хотя, по моим расчётам, он к этому времени вполне бы мог добраться домой самостоятельно, без помощи полиции.
Помните анекдот, кажется, ирландский, про мужа, который ночью в постели всё пытается как-то пристроиться к жене, и у него никак не получается. Наконец, жена говорит ему: - ну ладно, ты словами скажи! - Fuck you!
Возвращались в дублинский аэропорт мы в воскресенье утром, автобус был заказан заранее. Но водитель - явно с бодуна. Он вызывает общее сочувствие: опохмелиться бы дать ему, нешто мы не люди? Но не зная местных обычаев, не предлагаем. Ведёт автобус он очень осторожно, к полудню явно отходит, и заметно увеличивает скорость. А накануне, в субботу вечером, в нашей гостинице у входа была охрана. Охранник, крупный чёрный парень, предупредил нас, что ожидается, таки, серьёзная ночная драка. Она состоялась - было много шума, выспаться не удалось.
Русский язык как средство межнационального общения
Форталеза - чудный прибрежный городок, на севере Бразилии, чуть севернее тропика Козерога. Проживал я там с Жанной в гостинице прямо на берегу Атлантического Океана. Как-то послан я был за продуктами в тамошний супермаркет, метров за пятьсот, прямо на набережной. Возвращаюсь с сумками в каждой руке - и вдруг подваливают ко мне две очень симпатичные чёрные девушки, и говорят (по-португальски, насколько я могу судить): эй, парень, пойдём потанцуем! Все туристические пособия категорически рекомендуют решительно уклоняться от подобных предложений, и они, конечно, правы! Но девушки очень симпатичные, и я просто не в силах немедленно стыдливо ретироваться, как это рекомендуют туристические пособия. Вместо этого, продолжая идти с ними рядом, я трясу своими сумками, и пытаюсь объяснить по-английски, что, дескать, был бы очень рад, но вот, дела, дескать, не позволяют. - Да пойдём потанцуем, чего ты там, - говорит в ответ одна из них, а вторая просто очень мило улыбается. Я пытаюсь повторить свои объяснения по-французски (то есть, на жалких выжимках, которые смог вспомнить) - но понимания, очевидно, не нахожу: Да чего ты там, пойдём потанцуем,, - говорит в ответ первая, с гораздо меньшим напором, а вторая всё ещё улыбается, но чуть менее мило. Нарастает несомненное отчуждение. Жалко - очевидный языковый барьер, а мне и сказать нечего. На иврите попробовать с ними поговорить мне не пришло в голову - может, напрасно. И меня вдруг осенило - чего терять, попробую по-русски! Я снова трясу своими сумками, и решительно объясняю по-русски, что, дескать, был бы очень рад потанцевать, но вот, дела, дескать, не позволяют. Возникшее отчуждение мгновенно улетучивается. Первая девушка (она, конечно, более смышлёная) меня, несомненно, понимает. Она задумывается на минуту, и вдруг лицо её озаряется: - А, esposa (супруга) - радостно восклицает она. Да, да, эспоза, эспоза, - радостно подтверждаю я, и ещё сильнее трясу своими сумками. Девушка снова задумывается на минуту, и снова лицо её озаряется: - Так бери свою эспозу, и пойдём вместе потанцуем! Я клятвенно обещаю вынести этот вопрос на обсуждение, и удаляюсь в нашу гостиницу, которая находится уже совсем рядом.
А вот эпизод, где я по-русски говорить не пытался, и напрасно, так как эта история, по моему пониманию, могла кончиться гораздо хуже. Было всё это очень давно, году в 1984-м. Проживал я тогда с Жанной в гостинице на седьмой авеню, недалеко от Times Square в Нью-Йорке. Пошёл прогуляться по 42 street (а было это задолго до Джулиани). Чего только на 42 street тогда не было! И вот, вдруг подваливают ко мне две очень симпатичные чёрные девушки, и говорят (по-английски, без фокусов): эй, парень, пойдём с нами! Все туристические пособия, и в Нью-Йорке, не только в Форталезе, категорически рекомендуют решительно уклоняться от подобных предложений, и они, конечно, и в Нью-Йорке, абсолютно правы! Но девушки очень симпатичные, и я просто не в силах немедленно стыдливо ретироваться, как это рекомендуют туристические пособия. Вместо этого, продолжая идти с ними рядом, я начинаю что-то мямлить по-английски. Очевидно, мои объяснения очень неубедительны, потому что одна из девушек (она, конечно, более смышлёная), меня быстро останавливает, и спрашивает: - Да ты мужик или нет? - и хватает меня за яйца с такой силой, что только забота о сохранении мужского достоинства удерживает меня от того, чтобы не подпрыгнуть с жалобным воплем. Я до сих пор горжусь, что ухитрился за несколько секунд более или менее прийти в себя, и сравнительно спокойно сказал девушкам, что сегодня у нас ничего не получится. Good bye!
Девушки уходят вперёд, а я иду за ними метрах в тридцати, поскольку мне в ту же сторону. Они сворачивают с 42 street на седьмую авеню, и я, как дурак, за ними, поскольку моя гостиница там. Смышлёная девушка как-то это замечает, возвращается ко мне, и очень угрожающим тоном спрашивает: - Ты что, следишь за нами?. Надо предполагать, друзья этих девушек были недалеко, и в полной боевой готовности. Да и без друзей эти девушки меня бы одним пальцем сделали - они это мне уже продемонстрировали. Но, к счастью, я был уже на пороге моей гостиницы. Согласитесь, что на американском континенте, с севера на юг, нравы как-то смягчаются!
Математическая смесь
Фиговина
Когда я подготавливал уже к защите свою диссертацию, я делал как-то доклад на топологическом семинаре, который вёл мой научный руководитель Кузьминов. Важным элементом моих тогдашних математических сочинений (я их до сих пор люблю) было некое топологическое пространство (что бы это ни значило). Я изобретением этого пространства очень гордился, и обозначил я его русской буквой Ф. Там ещё были индексы - маленькие латинские цифры и буквы, подписываемые снизу под Ф, но для моей истории эти мелочи не важны. На моём докладе на семинаре появление на доске этой буквы Ф вызвало живейший интерес и детальное обсуждение. Высказывались разные гипотезы происхождения этой буквы. Наконец, Шведов заявил, что всё ясно: это просто последняя буква моего имени Иосиф. Очевидно, пришло время раскалываться! Слегка сконфузившись для вида, я признался, что Ф - это первая буква слова фиговина, которым я для себя называю благо-изобретённое пространство. Но тут возмутился Кузьминов: - фиговина это очевидный эвфемизм! И он здесь неуместен! Обозначайте ваше топологическое пространство по-честному, буквой Х, со всеми необходимыми индексами.
С тех пор у меня ни разу не возникало математической нужды придумывать новое топологическое пространство, и как-то его обозначать. До вчерашнего дня (этот вчерашний день случился в 2002-м году, двадцать четыре года назад, на сегодняшний 2026-й), И то, что я должен был придумать тогда, я с удовольствием обозначил латинской буквой F.
Первые ласточки
Я долго не верил в перестройку, и знакомых предостерегал: не верьте большевикам, даже дары приносящим. Но факты упрямая вещь. Уже весной 1986 года на пару недель приехала в Париж, в Институт Высших Исследований (IHES) целая группа московских математиков. А в 1989 году такие визиты резко участились: впервые разрешили многим советским учёным погулять в большом мире, но всё ещё, почти без денег. Я пересёкся, в частности, в Лилле с группой бывших студентов Арнольда, а также видел две группы советских академиков: одну в Принстоне, другую в Реховоте. Все эти группы, насколько я мог судить, были одинаково ошеломлены происшедшим, совершенно счастливы, и поэтому даже социальные барьеры у академиков временно стёрлись (в какой-то мере). Отсюда произошла пара забавных эпизодов, которые я и пытаюсь пересказать ниже.
Но уже через год, в 1990, все визитёры из России - и скромные труженики науки, и академики, (которых я, за парой исключений, больше и не видал), во всём, с чём надо было разобраться на Западе, уже разобрались гораздо лучше меня.
Десант советских академиков
Пока советская власть нормально функционировала, академики, в отличие от прочих граждан, за границу иногда ездили. Но они привыкли, что все возможные проблемы с выездом могут случиться только на родной стороне границы. Если вдруг разрешали покататься на западе по настоящему крупному учёному, все тамошние коллеги были счастливы его принять. Просто невозможно было себе представить, что у принимающей стороны тоже могут быть какие-то проблемы с приёмом, тем более, финансовые.
Но вот, весной 1989 года вдруг оказывается, что поехать можно, более или менее, кому угодно, куда угодно и когда угодно, и если ты почему-то на этом настаиваешь, то даже с женой. Позаботься только о финансировании. И рождается идея коллективного научного визита, так, около двадцати академиков-математиков и примерно такого же числа членов-корреспондентов, в университеты восточного побережья США.
Я знаю об этом эпизоде великосветской жизни, поскольку сам гостил в это время в Принстоне, и мои американские знакомые там мне немного обо всём об этом рассказывали. Принять разом столько гостей высокого ранга было очень непросто, и мои знакомые математики в Принстоне были не в шутку озабочены.
Не буду входить в подробности финансирования западных учёных (Израиль я для этой цели условно тоже помещаю на западе). Нормальный профессор математики может иногда приглашать коллег для совместной работы, оплачивая им проезд и проживание. Но эти визиты нужно планировать заранее, и заботиться о хотя бы их частичном внешнем финансировании. В ситуации с советскими академиками денег решительно не хватало, поскольку академиков было много, а денег и времени мало.
Визит всё-таки состоялся. Кажется, договорились с гостями немного ужать масштабы планируемого мероприятия, включили в программу богатое западное побережье, и получили, таки, экстренное внешнее финансирование.
Я участвовал в нескольких мини-конференциях в рамках этого визита. Среди гостей были очень сильные математики, и было, в основном, интересно. Одна встреча была в Нью-Йоркской академии наук. Там по очереди выходили на сцену советские и Нью-Йоркские академики, и говорили о проблемах организации науки. И даже их рассуждения на эту тему тоже было, в основном, интересно слушать. Но ещё интереснее было сравнивать команды двух стран. Как-то несолидно выглядели американские математики против советских зубров! Как какая-нибудь школьная сборная по футболу против ЦСКА. Жидкие Нью-Йоркские академики просто исчезали, становились невидимыми, рядом с мордастыми советскими собратьями. Позвольте ещё раз оговориться - среди советских гостей были выдающиеся математики, не хуже их Нью-Йоркских коллег. И там и там были и звёзды, и просто очень сильные математики. Очевидная разница в весовых категориях объяснялась, я думаю, тем, что в целом, отбор в двух группах происходит по разным критериям. Советские академики больше, чем просто математики! Они в таких битвах выстояли! Против них бы команду калифорнийских миллиардеров вывести, мы бы ещё посмотрели, кто кого!
Осенью 1989 года я вернулся в Реховот, в Институт Вайцмана. И почти немедленно и у нас высаживается десант советских академиков, поскромнее, чем в Нью-Йорке, человек пятнадцать. Но зато этот десант ведёт в бой сам академик Марчук, президент Академии Наук СССР. Об этой истории я знаю гораздо меньше, чем об американской: в отличие от моих знакомых принстонских профессоров, мои реховотские знакомые, причастные к делу, рассказывали о неожиданном визите крайне скупо. В Израиле карты держат близко к орденам - армейская привычка. Как-то утром, зайдя в чайную комнату у нас на факультете, я застал небольшое скопление народу, и среди них - человек пятнадцать, очевидно, советских гостей. Никаких объявлений о визите не было: карты близко к орденам! Но было вино и закуска. Марчука я даже, кажется, узнал, новосибирец, всё-таки, имена пары других мне потом назвали, но я забыл. Академики выглядели совершенно ошеломлёнными, возможно, слегка поддали, и несли, по-английски и по-русски, такое, что если бы я тогда запомнил, мне долго было бы что рассказывать. Они совершенно отвергли все социальные барьеры (ведь все их собеседники, кроме, кажется, одного, были, по всем советским понятиям, на три ранга ниже!) Так приятно было поговорить, по-русски и по душам. Марчук рассказал у нас в чайной комнате такую историю: - Как времена изменились! Вот ведь раньше, чтобы жена академика с ним вместе за границу поехала, лично Брежнев подпись должен был поставить. А теперь я подписываю!
Я думаю, что понимаю причину этого невиданного демократизма: в 1989 году любой бы одурел, не только академики! Когда впервые за 80 лет советские люди и вправду смогли свободно поехать на запад, они по началу всех нас снаружи счастливо держали за гордых и свободных людей, до уровня которых, им, наконец, позволили подняться! Насколько я понимаю, они очень быстро остыли и разобрались, что к чему! Я потом встречал по математическим делам, пару советских академиков (замечательных учёных!), и социальные барьеры зримо парили в воздухе. Рискну заметить, что в моих беседах с западными учёными очень высокого ранга, подобных социальных барьеров я почти никогда не замечал. Они были ощутимы только раз или два: в каждом из этих случаев мой собеседник был абсолютно перегружен правительственными грантами, комиссиями, короче, грузом не вполне научной ответственности. Возможно, это похоже на ситуацию советского академика.
Французские лифчики
Времена начали меняться даже раньше, ещё до 1989-го. Уже весной 1986 года на пару недель приехала в Париж, в Институт Высших Исследований (IHES) сразу целая группа московских алгебраических геометров, без всякого специального повода, без всякой большой конференции. Кажется, раньше такого никогда не случалось. На какие деньги их французы принимали, не знаю. Я в это время был в IHES, и познакомился с некоторыми из советских гостей. Перед отъездом все члены группы на целый день отправились на закупки, в сопровождении своих французских коллег в качестве гидов. Но один, назовём его N, остался необслуженным. N грустно сидел в вестибюле института, но на закупки в город сам, без сопровождения гида, ехать не решался. Я, хоть и не француз, предложил N свои услуги, и мы двинулись. IHES находится примерно в сорока минутах езды на электричке от центра Парижа, и по дороге N объяснил, что заказ у него единственный: нужно купить лифчики для жены. У него имелось детальное описание того, что требовалось, с размерами и рисунками. Я, со своей стороны, представил ему свои крайне скудные познания о парижских магазинах, и предложил на выбор: Галери Лафайет, на берегу Сены, прямо рядом с Лувром, или большой супермаркет на Дефанс. Из этих двух, сам я до этого бывал внутри только в супермаркете.
Но N потребовал сначала пойти в Галери Лафайет, несмотря на предупреждение, что там, вероятно, будет очень дорого. Мы туда пошли, отыскали, не без труда, нужный отдел, и вот тут-то началась проблема: вокруг сновало множество симпатичных продавщиц, и они очень хотели помочь, но ни размеров, ни даже рисунков они впротык не понимали! А уж мои попытки объяснить что-то по-французски провалились с таким треском, что больше N меня на это и не подвигал. В своё оправдание сошлюсь только на полное незнакомство с требуемым лексиконом. До цен дело у нас даже и не дошло.
Отчаявшись, N согласился поехать в большой супермаркет на Дефанс. Там, в отделах одежды, было мало народа, и совсем не было продавщиц. Гуляя вдоль бесконечных галерей из полок, уставленных коробочками с лифчиками, N немного повеселел: картинки на коробочках говорили сами за себя. Как математик, осмотревшись, он довольно быстро отверг большую часть лифчиковых галерей, и сосредоточился на нескольких полках. Но вот здесь осталась самая трудная, и, на вид, для математика вроде меня, неразрешимая проблема: размер! Вокруг не было ни души. Но N не спасовал: чего не сделаешь, чтобы выполнить женин заказ! Он раскрыл одну из коробочек, и стал примерять лифчик на себя, потребовав от меня объективной оценки. Мне понравилось, о чём я честно ему и сказал. Он понял, что толку от меня не будет, но всё-таки, примерил на себя ещё пару лифчиков (он был гораздо стройнее меня, так что примерять лифчики на меня он не стал). Получив от меня полное одобрение и этого выбора, N снова погрустнел. Но вдруг в отдел лифчиков вошла молодая французская пара. N бросился к девушке с лифчиками в руках, и стал что-то лопотать. В отличие от симпатичных продавщиц в Галери Лафайет, девушка (тоже симпатичная) всё поняла. Она стала примерять лифчики на кофточку. N был в полном восторге. Он раскрыл ещё несколько коробочек, и бегом принёс их девушке, продолжая оживлённо что-то лопотать на смеси русского и английского. Та отвечала по-французски, и они явно понимали друг друга. Девушкин друг тоже по мере сил помогал. Но, видимо, гарантировать полный успех в выборе жениных лифчиков для N всё ещё было рано. И тогда девушка скинула кофточку и свой родной лифчик, и стала наголо примерять всё заново, демонстрируя результаты N, и комментируя их по-французски. N несомненно всё понимал, и, большей частью, соглашался. Закончив, девушка уверенно выбрала три штуки, и вручила их N. Тот принял без возражений и с благодарностью. Заказ был выполнен.
Когда мы были в Принстоне в 1989 году, Жанна помогала там в каком-то большом торговом центре закупаться Гельфанду. Тоже, вроде, все остались довольны.
Как в Лилле выпить и закусить на улице
Как это сделать в Париже, знает каждый: ясное дело, на Сене, под одним из мостов, вместе с парижскими клошарами, т.е. бомжами. В 1989 году я узнал, как выпить и закусить на улице в Лилле. В этом году впервые разрешили нескольким московским математикам, бывшим студентам Арнольда, поехать вместе на конференцию по Теории Особенностей во Францию, в Лилль. Я тоже был на этой конференции, и был чрезвычайно рад и встретить старых знакомых, и познакомиться с Арнольдовской молодёжью.
В один из дней на конференции был предусмотрен большой перерыв для культурного досуга. И снова о русских гостях никто не позаботился (с подобными недосмотрами я сталкивался несколько раз - см. выше историю про математика N в IHES). На правах старого француза я предложил свои услуги. Вся компания собиралась просто выпить и закусить, что я считал абсолютно правильным решением. Рестораны были сразу отвергнуты, жалко на них тратиться! Решили закупиться в супермаркете, и отпраздновать в каком-нибудь парке неподалёку. По дороге в супермаркет наткнулись на запертую лавочку с большой вывеской Арнольд и Ко., и все под ней сфотографировались.
Мои советы знатока свелись к двум: во-первых, не покупать вино дешевле трёх франков за бутылку (сегодня я тоже придерживаюсь этого правила, но только три франка надо заменить на пять евро). Во-вторых, я ещё пару дней назад приметил укромное местечко под какой-то скульптурой в соседнем парке. И вино, купленное за пять франков, и сыр, и моё укромное местечко всем понравились. На следующий день, по дороге на конференцию, я обнаружил под нашей скульптурой выпивающую компанию французских клошаров. С этого момента у меня появился законный повод гордиться своим выбором.
Как я участвовал в присуждении Филдсовской премии
Филдсовская премия - самая главная в математике. Она выдаётся раз в 4 года, на Международных Математических Конгрессах, и только математикам, не достигшим 40 лет. Обычно каждые 4 года её получают не больше 4 человек. Так что желающие могут считать, что Филдсовская премия в два раза престижней Нобелевской!
Как бы там ни было, кажется, зимой 1994 года (а ближайший Математический Конгресс, в Цюрихе, должен был состояться летом), очутился я в восточной части Бродвэя, в Нью Йорке. Тогда это место не считалось вполне безопасным (не знаю, как сейчас). И правда, всего за неделю до этого, когда я там прогуливался, из переулка выскочили трое черных ребят, и окружили меня. Но недалеко шла большая весёлая группа, и мне удалось к ней присоединиться. Мои преследователи тихо слиняли, и я спокойно продолжил свой путь.
Моё упорство в следовании по Бродвэю на восток легко объяснимо: я очень люблю Таймс Сквер и 42-ю улицу, где на западе Бродвэй заканчивается (об этом я уже писал), а жил я зимой 1994 года в Гринвич Виладже, чудном университетском районе, на восточном конце Бродвэя. Кроме того, в моих прогулках по 42-й улице и Таймс Скверу меня всегда сопровождала фляжка виски в кармане, поэтому я в итоге почти всегда рвался идти домой пешком. Это была не очень короткая прогулка, но, большей частью, очень приятная.
Итак, очутился я в восточной части Бродвэя. Иду себе домой, по правой стороне, из переулков никто не выскакивает, но вижу невдалеке идущего навстречу довольно крупного мужика в плаще. На улице больше никого не видно, но я решил на другую сторону пока не переходить. Ни ножа, ни, хотя бы, ключа от машины, у меня нет. Но это на крайний случай. Обычно помогают 20 долларов. Но уже видно, что плащ у мужика солидный - тут 20-ю долларами явно не отделаешься! Надеясь, что мирно разойдёмся, я слегка сдвигаюсь влево от тротуара. И вот мы сходимся, и мужик вдруг бросается ко мне. Но несмотря на напряг ситуации, я всё-таки ухитряюсь заметить, что на лице у него - задумчивая улыбка. И говорит он мне, по-русски, буквально следующие слова: нет, Х не должен получить Филдсовскую премию - его область слишком далека от центральных проблем математики!
Разумеется, я к этому моменту уже узнал Бродвэйского гуляку (а он-то меня явно распознал гораздо раньше). Это был очень крупный израильский математик В. Несомненно, он только что участвовал в работе комитета по присуждению Филдсовских премий, пошёл прогуляться, и, с пылу с жару, наткнулся на меня. Я знал математика Х и его работы, и они мне очень нравились. Так что я это мнение прямо здесь, на Бродвэе, и высказал. Чего уж тут, попади я прямо на заседание комитета по присуждению Филдсовких премий, я бы и там не постеснялся бы. Но я туда не попал, и Х Филдсовскую премию не получил. Впрочем, те, кто в тот год получили, были математики экстракласса, и никаких нареканий решение жюри не вызвало. С другой стороны, дальнейшее развитие событий доказало очень большое влияние идей и результатов Х на самые центральные области математики.
Мне пришлось несколько лет участвовать в работе комитета по присуждению других математических премий - хоть и не Филдсовских, но тоже очень важных и престижных. Думаю, попал я туда с подачи В: у меня с ним взгляды на то, кто должен получить эту премию, были довольно близки. Разумеется, выдача премий - это всегда битва, и на всех здесь не угодишь. Но, надеюсь, при мне высочайший уровень выбранных нами лауреатов на подвергался сомнению. Разумеется, в присуждении любых премий, Филдсовских и других, случаются, хоть и редко, грубые ошибки. Меня, вроде, пронесло!
Заседания моего комитета происходили в разных местах. В 1993 году это было в Осло. Мы заседали в здании норвежской Академии Наук, в очень уютной комнате, с окнами, выходящими на двор академического кампуса. Прямо напротив, метрах в 50-ти, было маленькое розовое здание, вокруг которого наблюдалась явная активность: подъезжали машины, крутились люди. Я только потом узнал - там готовились ослиные соглашения между Израилем и Арафатом. Извиняюсь за невольное соучастие. Эти соглашения очень дорого обошлись Израилю. Но, с другой стороны, можно надеяться, что на десятки лет израильтяне поняли, что таких соглашений заключать нельзя.
Посетил я в тот раз в Осло Музей Викингов. Очень интересно, от души рекомендую. Отметить хочу только следующую деталь: в моё посещение в 1993-м году заметил я там протокол заседания викингов, вероятно, 862-го года, где обсуждалось приглашение придти княжить к русским. Ну, помните: Велика и обильна земля наша, да нет в ней наряду! Придите и правьте нами! Вроде, оригинал руническим текстом был представлен, но уж извините, под присягой настаивать не буду. Рядом висел перевод протокола заседания викингов на английский, который я внимательно изучил. Основное содержание: Но, господа, там же нет никакого порядка! Как же мы туда пойдём? Ну, короче, просто История Государства Российского А. К. Толстого. Но Варяги, естественно, говорят у Толстого по-немецки, а не на языке норвежского оригинала. И, всё-таки, уверен, А. К. Толстой (а может, и вместе с братьями Жемчужниковыми), читал вышеуказанный протокол:
............
Варягам стало жутко,
Но думают: Что ж тут?
Попытка ведь не шутка
Пойдём, коли зовут!
И вот пришли три брата,
Варяги средних лет,
Глядят земля богата,
Порядка ж вовсе нет.
Hу,- думают,- команда!
Здесь ногу сломит черт,
Es ist ja eine Schande,
Wir mussen wieder fort.
(Ведь это позор мы должны убраться прочь)
Но братец старший Рюрик
Постой, сказал другим,
Fortgehn war ungebuhrlich,
Vielleicht ists nicht so schlimm.
(Уйти было бы неприлично, может быть, это не так уж плохо)
Хоть вшивая команда,
Почти одна лишь шваль;
Wir bringens schon zustande,
Versuchen wir einmal.
(Мы справимся, давайте попробуем)
..........
И вот, в 2012 году я снова в Осло, на этот раз просто на конференции. У меня с собой две бутылки спирта (водка в Норвегии стоит невообразимо дорого). Как я обходился прошлый раз - не ведаю. Вероятно, члены жюри были на академическом снабжении, и в него входила бесплатная выпивка - но точно не помню.
Посетил я и в этот раз в Осло Музей Викингов. Всё прекрасно, как было, но протокол заседания викингов исчез, вместе с переводом на английский.
Б. Акунин, в первом томе его Истории Российского Государства утверждает, что нет документов со стороны викингов, о приглашении править в землю русскую. Я такой документ видел своими глазами в Музее Викингов в Осло, но в 2012 году я там этот документ больше найти не смог.
Оказался я и совсем недавно совсем рядом с Филдсовской премией. Мне повезло в последнее время в какой-то мере пересекаться по работе с очень сильным молодым математиком, и даже, в какой-то мере, иногда помогать ему. Самое главное, я очень рад, что понимаю хорошо маленькую часть того, что он делает, и, хоть и очень отдалённо, и некоторые другие его работы. Он уже несколько лет назад нацелился на решение одной очень трудной (и знаменитой) проблемы. Я был потрясён целеустремлённостью, с которой он двигался по намеченному пути. Кроме собственных продвижений, каждое из которых (то есть, из тех, которые я мог понять) меня потрясало, он находил математиков, чьи результаты были ему важны, налаживал с ними контакт, и, в совместной работе, получал то, что ему было нужно. И он почти добился своего: он сделал (с разными соавторами) решающие шаги к решению проблемы. Оставался ещё только один шаг, над которым он работал. И вот здесь его опередили: этот последний шаг, разумеется, опираясь на его результаты, сделали конкуренты. Мой знакомый, несомненно, рассматривался как кандидат на Филдсовскую премию, которая вручалась в этом 2022 году. Ходили слухи, что премию получит его конкурент, который доделал проблему. Но, в итоге, премию получили совсем другие люди, которых я совершенно не знаю (но это последнее, уж точно, ни о чём не говорит).
Я очень рад, что этот замечательный математик работает недалеко. Прошлый раз мне повезло работать близко, и с математиком великой силы, 36 лет назад - это Миша Громов. Я благодарен обстоятельствам за каждый шанс поработать близко с математиками сильнее меня!