Бродский

   Раскаяние Хохла



Я предал Родину за сытость и уют,
 За сочный стейк, за жирный блеск тарелки,
  Но здесь меня — не кормят и не ждут, 
   Пока душа молилась на безделки. 
  
  Продавший дух за право сладко есть,
   Я стал рабом желудочного ада.
    И вот теперь — ни совести, ни честь, 
     Одна лишь тень от выжженного сада.



Но прежде чем упасть на дно мирское,
 Я долго шел по выжженной земле, 
  Где небо — заграничное, чужое 
 — Дрожит в недружелюбном хрустале.
 
  Там говор чужд, и улицы — как судьи,
   И каждый шаг — в невидимый конвой.
    Я — дерево, чьи обрубили сучья,
     Заставив прорастать над пустотой.

Там память о березах — как ожог,
 А привкус Родины — полынь и пепел.
  Я строил дом, но выстроить не смог,
   Лишь в кабаках скулил и глупо бредил.


Я здесь никто.
 Меня здесь больше нет.
  Лишь в зеркале — старик чужой и темный.



Жена ушла. Собака померла. 
 Тоскливо пьёт он, глядя одиноко,
  Как рок обрывком выжженного зла 
   Глядит в окно бессмысленным оком.
 
  Пустой стакан, от страха смерти липкий,
   Приговорённый, мается в руке. 
    Мир кажется болезненным и зыбким, 
     Как отраженье в высохшей реке.

В шкафу застыл немой ассортимент:
 Петля и лезвие, и горсть таблеток.
  Вся жизнь — один нелепый инцидент 
   В тюрьме из рёбер и грудных клеток.
  
   Взгляд, точно муха, пригвождён к окну,
    Карниз — черта, за ней одни Карибы.
     Я в этой бездне медленно тону,
      Устав от ложных, вынужденных глыб.

Сочиться начал призрачный огонь
 С бумаги — в кожу, с логики — на вены.
  Смерть подставляет сухую ладонь, 
   Руша моих одиночеств стены.
  
   Вскрыть бы себя, точно старый конверт,
    Выпустить строки, пахнущие бедою…
     Кто-то живой, а кто-то — уже мёртв,
      Смытый холодной подвальной водою.

Смыкаю веки… тихо: «Аллилуйя»,
 Смерть попирая встречною смертью.
  Я к этой бездне больше не ревную,
   Став лишь строкой в земной круговерти.
   
    Допит коньяк. Окончена игра.
     Стакан разбился — липкий и постылый.
      И в лабиринте, где была вчера 
       Душа моя — лишь пепел и могила.
      
      
      
ЭПИТАФИЯ

Здесь тот лежит, кто всё пропил сполна:
 И боль утрат, и чёрные чернила.
  Его любовь — ушедшая жена,
   Его покой — собачья конура,
    Его итог — холодная могила.