История со Снежаной имеет продолжение: Токмакова отзывают в город, хотят судить его каким-то товарищеским судом чести за оставление супруги в критический момент. Что там за товарищи, кто организовал этот суд - совершенно неясно ни Токмакову, ни бывшему прокурорскому работнику Димальпьетра, который привёз ему эту весть.
Ненавистники Токмакова, а таких немало, воспринимают эту новость со злорадством.
- Доигрался в начальника, сволочь?! Сейчас его там быстро к ногтю возьмут...
Димальпьетра неспешно и обстоятельно беседует с Овчаренко.
- Вот что мне не нравится, товарищ военинструктор. Женщины, по моему опыту, сами не портятся. Таких Снежан до войны, ясное дело, было на дюжину тринадцать, но ведь Токмаков бы на такой ни за что не женился. Глупцом его не назовёшь никак. Ну да, особой супружеской любви там не было, но и грязь в постель она вряд ли тащила до расставания, а уж чтобы вот такие вещи вслух нести, это уже просто против всякого здравомыслия!
- Просто современный человек легко ломается,- глубокомысленно изрекает Овчаренко. - Я просто думаю, что Снежане не по силам было вынести перемены в жизни. От мужа она уехала, а опора ей была нужна, вот она и нашла её где поближе.
- И после этого изменница нашла в себе достаточно сил, чтобы прочитать нелюбимому мужу лекцию о недопустимости расставания с ней после смерти? Вы не находите это несколько странным? И я здесь не про логику, у снежан логики не бывает, они живут одними чувствами, причём исключительно своими. Я про саму ситуацию. Вот я бы,- мечтательно говорит Димальпьетра,- будь я неверной женой на смертном одре, я бы поклялся всеми силами, что любил только мужа и только его одного, и пусть он тоже любит меня, как Данте свою Петрарку, и пусть вырастит нашего сыночка златокудрым ангелом, не оскверняя его мачехой свою аскетическую постель. Что ей, собственно, наврать-то мешало? Да ничего! А она вместо этого - вот так, на тебе на прощание плевок в рожу! Я, мол, блудила-блудила, блудила-блудила, а ты вот теперь не смей и думать о другой женщине, мне от этого, понимаете ли, будет на том свете неприятно. Чем, какими эмоциями, она руководствовалась?
- Да просто презрение, например...
- Вряд ли она расставалась с мужем, презирая его. И потом, могла ли она ненавидеть и презирать его в предыдущей совместной жизни, да ещё так, чтобы он этого раньше не замечал? Нет, они разъехались цивилизованно и мирно: он остался выполнять свой гражданский долг в городе, а она, как заботливая мать, увезла сына подальше от нашего тогдашнего бесприютства и стрельбы. Я думаю, они оба уже тогда прекрасно знали, что вскоре Токмакову придётся бегать по подворотням, скрываясь от озверевшего офицерья, и командовать потом экзекуциями. Сын, да и жена, здесь ему явно не в помощь. Всё у них, в общем, нормально было на тот момент. А потом является вдруг назад такая фифа: и дефицит-то ей подавай, и законы-то ей не указ, и всех-то она в порошок сотрёт, а под конец - нате вам! Вы уж мне поверьте, Токмаков с такой не то что под одной крышей жить - он, как у вас в России говорят, ни по одному делу с такой в одном поле не сел бы!
Овчаренко молчит, думает, сгребая в кулак свежевыбритый подбородок.
- И ещё,- прибавляет Луиджи Димальпьетра,- я вот как-то нечасто встречался со случаями, когда перед смертью люди вдруг начинают диктовать пафосные завещания, кому что делать и где стоять. Заранее - это пожалуйста. Даже в камере смертников. А вот чтобы в постели, умирая, да ещё и от воспаления мозга... Это совсем не норма. Умирающие люди, по моему опыту, обычно заняты собственными ощущениями. Смерть всегда вещь очень некрасивая, там не до книжного пафоса. Разве что эвтаназию свою, или ещё какую дрянь, разочаровавшиеся в жизни истерики в довоенные времена обставляли иногда покрасивше. Но здесь-то случай явно не тот! Что ей такое в голову-то вдруг стукнуло?!
- Причём стукнуло не здесь,- кивая, задумчиво добавляет Овчаренко. - Такой она уже была до приезда. Здесь это только наружу вылезло. А, собственно, почему?
- Хороший вопрос,- отвечает Димальпьетра. - А почему из руководителей прошлой колонии вдруг именно здесь полезла такая нелогичная пакость? А почему люди, приехавшие сюда, просто чтобы было где пересидеть уборку радиоактивного мусора, уже через полгода начали друг друга под шконки отправлять? И, кстати - о, я вспомнил! - Прокурорский работник поднимает палец кверху. - Тамара Оклик! Они с Кристалловым тоже ведь несли какую-то ерунду, когда мы им вынесли смертный приговор. И это было тоже ненормально, кстати. Тут обычно человек либо молит о пощаде, либо впадает в предсмертное оцепенение, либо уж вламывается в раж и начинает выкрикивать всякие лозунги. Вот наша Тамара Фёдоровна и выкрикивала. А потом сбежала, причём неизвестным до конца способом.
- Почему "неизвестным"? Просто ловушки какие-то были там.
- Вот именно: "какие-то"! Во-первых, мы до сих пор не знаем, что это были за ловушки и как они работали, а во-вторых, почему они оказались именно на пути расстрельной команды? Лес-то большой, никто не знал до самого последнего момента, куда гражданку Оклик на расстрел поведут. Что там делала эта ловушка, именно в этом месте?! Нишанов клянётся, что из дозорного отряда никто не мог быть соучастником, а я вот не верю. Сами собой даже кошки не рожают, порка мадонна миа... Следовательно, у них есть союзники в нашем ближайшем окружении. А у нас в этом нашем окружении, соответственно, есть враги.
Овчаренко медленно поворачивает голову, не выпуская подбородка из руки.
- То есть, вы считаете, что эти враги специально испортили и развратили Снежану?!
- Не Снежану,- отвечает Димальпьетра. - Жену Токмакова. Да, испортили и развратили. И прислали её сюда потом специально, чтобы вызвать скандал. Для начала - самое простое: заставить Токмакова обеспечивать её хотелки, а потом поднять шум, что он за счёт общественных ресурсов проливает на жену золотой дождь, или занимается ещё какими-нибудь интересными штучками. Не удалось. Этап второй: заставить женщин переполоскать языками всё грязное бельё, поймать Токмакова на супружеской неверности. Тоже не выгорело: тут не только Токмакову, тут и мне-то не до женских прелестей, потому что есть здесь почти нечего, а работы уйма. Тоже не выгорело, в общем. А тут ещё энцефалит - это, разумеется, сбой всех планов. Но делать-то что-то надо! Поэтому, в порыве предсмертного отчаяния, в игру вводится последний козырь: между прочим, ты, муж мой, рогоносец, и я хочу, чтобы ты им остался навеки. Не знаю точно, как на этом можно было бы сыграть. Может, он должен был убить её на этом месте, или сам помереть со своим больным сердцем, а может, в лютый разврат впасть. Что-то такое вот, шекспировское, что ли. Ну, или просто скандал, как сейчас вот начинается.
Овчаренко вздыхает.
- Возможно. Просто как она могла бы воспользоваться, умирая, плодами этого скандала?
Луиджи Димальпьетра тоже вздыхает в ответ.
- Мы можем недооценивать наших противников. Довольно удобно считать всех, кто мешает нам, стадом обыкновенной сволочи, в котором каждый думает только о себе. Но будь это так, они бежали бы от первого выстрела, и мы легко победили бы во всемирном масштабе. А что, если это тоже идея? Идея, за которую они готовы не только действовать вместе, но и сражаться, и умирать, если понадобится? Мне неудобно говорить об этом вам, русскому, но ведь если бы нацисты не проявляли должного героизма и даже самопожертвования под Сталинградом и на Курской дуге, то и советским воинам не пришлось бы выдерживать все колоссальные тяготы этих боёв, и победа бы далась гораздо легче. Негодяи тоже умеют быть героями. Не наоборот: герои негодяями не становятся почти никогда, а вот негодяи героями - это запросто. Поэтому мы вполне можем иметь дело не с одинокой истеричной дамочкой, а с проявлением серьёзной общественной силы, которая готова ниспровергнуть нас и нашу работу в грязь, а человечество и всю Землю - подтолкнуть вилами в ад к чертям свинячьим. Поверьте, я знаю как минимум сотни людей, которые ещё до войны спокойно позволили бы принести себя в жертву на алтаре любой нечистой силы, лишь бы ускорить этот процесс и сделать его по возможности более необратимым!
- Ого! Ну и знакомые у вас, комиссар Димальпьетра!
- А вам такие люди не встречались?
- Возможно, и встречались. Но я специально не замечал их.
- А вот я в прокуратуре насмотрелся. Вот, казалось бы, всё есть у парня: квартира, девушка, деньги, работа, всё. А если нет чего, так есть время - иди, добивайся, с голоду точно не помрёшь. Нет, он занимается тем, что распространяет всякую дрянь или затаскивает людей в притоны. Спрашиваю, зачем? А он отвечает: приятно, когда человек в это дерьмо влипает, и вся жизнь чтобы у него насмарку потом пошла. Я говорю: ты же понимаешь, что это ты свою жизнь сейчас погубил, а не чужую? А он смотрит на меня прозрачными глазами, и говорит: меня нельзя наказывать, я карающая рука судьбы, отпустите меня подобру-поздорову. А то я жаловаться буду, причём в такие места, о которых вам, простому смертному, и знать-то не положено! На этом фоне гостиоры эти всякие смотрятся совершенно естественно, хоть и мерзко, примерно как сопля у под носом у карапуза. Поэтому вы как хотите, а я бы, просто из параноидных побуждений, поискал во всей этой истории со Снежаной следы хорошо обустроенного заговора против Токмакова. А то и против всего строительства!
- Хорошо, поищем,- кивает Овчаренко, но кивает уже не задумчиво, а одобрительно.
- Давайте-ка спать, время к полуночи,- ворчит Луиджи Димальпьетра, пристраиваясь на раскладной парусиновой койке и накрываясь чистым, пропаренным до свежести одеялом.
В тысячах километров к востоку от Тетеринского района уже давно утро. Никто не спит на острове Формоза, который ещё каких-то пятнадцать лет назад назывался Тайванем и считался главным камнем преткновения между "свободным миром" и "красным Китаем". Впрочем, Формоза и так не спит ни днём, ни ночью. Гигантская стройка сотрясает её каменное основание. Три огромных конуса, каждый с гору величиной, торчат, дымя, из недр острова, как три трубы гигантского парохода. Рядом с этой стройкой башня, которую придумал Рей Джинджер, выглядит просто как детская самоделка из картона, запущенная в небо на дачном участке ради развлечения ребят.
Майор Коллинз не спит вторую ночь. Он беспокоится: нет хороших новостей из Венесуэлы, где бастуют шахтёры, безрадостны и новости из Австралии, где проклятые мигранты развели какую-то коммунистическую пропаганду на новых плавильных заводах. Нет хороших вестей и из глубинных регионов России, сроки поставки необходимого оборудования и живой силы оттуда срываются уже в четвёртый раз, несмотря на все клятвы тамошнего переходного правительства. Если бы не этот проклятый рабочий комитет... А, да что там говорить! Эти взбунтовавшиеся банды черни - абсолютное зло! В Бразилии - восстание, Южная Африка, несмотря на все вложения в националистические элементы всех цветов радуги, снова стремится к объединению в какой-то там народный конгресс. И кубинцам, вечным жертвам, тоже снова померещилось над головами красное. Да, если бы не здешние идиоты-политики, так предсказуемо и так не вовремя нажавшие на ядерную кнопку, всем этим восстаниям пришла бы крышка, их залили бы кровью и деньгами ещё в зародыше. А теперь приходится думать в первую очередь не о подавлении восстаний, а совсем о других вещах. Спасение элиты - вот что сейчас важно по-настоящему! Люди, рождённые во власти, живущие ради власти, умеющие бороться за эту власть - сейчас эти люди должны временно покинуть гибнущее человечество, дать этой цивилизации скончаться страшной смертью в раковых постъядерных муках, и только потом вновь снизойти с небес на землю, чтобы во всеоружии сохранившихся технологий и знаний дать остаткам потерявшего свой облик человечества новый небесный закон, которому суждено будет простоять здесь бессчётные тысячелетия, пока не настанет назначенный свыше день гнева и суда для этой поганой планетки.
Ради этого будущего, ради мира и стабильности на Земле, ради торжества естественных человеческих инстинктов и потребностей над сиюминутными капризами возомнившего о себе разума - вот ради всего этого и не спит вторые сутки Джереми Коллинз, эсквайр, майор военно-космических его величества короля Британии войск, а по совместительству - старший научно-практический сотрудник Института Исторических Технологий, кастелян внутреннего круга Лемурийской общины Великого Приората и подмахатма Звёздной Лиги Водителей Воинства Небесного.
Джереми Коллинз занят тем, что спасает человечество от него самого.
Дверь открывается без стука. Входит адъютант, юный офицер в парадной клетчатой униформе шотландской военной разведки.
- К вам посетительница, сэр.
- В такой ранний час? - удивляется Коллинз. - А впрочем, почему бы и нет? Просите...
Входит красивая немолодая женщина с величественным профилем и гордой посадкой головы. При виде её Коллинз испытывает немалое удивление, граничащее с лёгкой паникой.
- Как, это вы?!
Женщина иронически улыбается.
- А вы кого ожидали увидеть, мой рыцарь? Рена Боза?
- Но не вас же!
- И тем не менее: я здесь. Но лучше не расспрашивайте, как я сюда попала.
- В этом вопросе мне важен только результат, госпожа инспектор. Можете уволить меня от лишних подробностей. А вот с чем вы пришли ко мне, это для меня гораздо важнее. Вы ведь никогда не приходите без просьбы или требования. Что у вас там?
- У меня там,- говорит гостья, садясь в кресло,- проблема небывалой и неслыханной дерзости. Какие-то босяки из сибирской глубинки решили опрокинуть наши планы одним пинком. Они, представьте себе, строят летучую колонну по перегонке сахара из атмосферной углекислоты и парниковых газов. И есть немалая вероятность, что им это удастся.
Коллинз, прищурившись, внимательно слушает.
- Будь в этом хоть какая-то перспектива, госпожа инспектор, и это построили бы китайцы ещё лет за пятнадцать до войны. Россия - технологически отсталый регион. У русских нет ни толковых инженеров, ни рукастых строителей, чтобы предпринимать такие стройки. Лучше всего русские умеют делать ровно одну вещь: гордиться прошлыми победами свих предков. Так что я бы на вашем месте не боялся их строек. Это не более чем очередной пафосный крик о несуществующих достижениях мёртвой, по сути, цивилизации. Вот и всё.
Женщина поджимает губы, поправляет складки яркого, дорогого офисного костюма. Она не привыкла, чтобы с ней спорили, тем более мужчины, пусть Коллинз и старше формально по положению в организации.
- Война - двигатель прогресса, мой рыцарь, не забывайте об этом. Отчаяние и жажда победы вызывают к жизни многие идеи, казавшиеся до того маргинальными. И потом, до войны были, мягко выражаясь, несколько другие атмосферные условия. Если бы наше руководство не приняло решение о ядерном взаимоуничтожении промышленных районов развитых стран перед началом великого отступления, то атмосфера Земли оставалась бы, мягко скажем, в чуть более спокойном состоянии. Она не так эффективно поддерживала бы башню, и добывать из воздуха сахар на больших высотах было бы, скажем так, менее энергетически выгодно.
Коллинз умолкает на минуту с лишним. Ему нелегко переварить идею, что ядерный кризис, унесший полтора миллиарда жизней, не оказался трагической ошибкой, а был с самого начала важной частью великого плана стратегов Института Исторических Технологий. Майор многое потерял на этом кризисе - прикупленные акции, семью, виллу, медицинское страхование. Взамен - Формоза, бессонные ночи, работа на исступление и чувство сопричастности великой идее спасения власти мировых элит. Уже не в первый раз Коллинза посещают сомнения в правильности выбранного пути. Впрочем, не выбери он этот путь, и он сам сгорел бы вместе со своей Аурелией, вместе с крошками Альвисом и Дженни, когда пакистанская бомба разорвалась в каком-нибудь километре от его дома в Сент-Кэтрин.
- Они очень опасны, мой рыцарь. Почти годовые результаты нашей политико-воспитательной работы пошли псу под хвост, когда они затеяли свою стройку прямо на нашей площадке. Их лидеры - просто убийцы! Вы не поверите, но на них не действует ни сила пола, ни доводы морали. Они там, ни с кем не советуясь и не слушая ничьего мнения, запросто хватают и расстреливают всех, кто оказывает им хоть малейшее сопротивление!
- Как же вас не расстреляли, моя госпожа? - тоном ироничного удивления спрашивает у своей гостьи подмахатма.
- Меня тоже расстреляли, в том-то и дело. - Она улыбается тонкими губами в ответ майору. - Я воспользовалась в последний момент спецсредствами, оставив их с носом. А вот моему помощнику, самому верному и самому мотивированному, пришлось гораздо хуже от их рук. Впрочем, это Россия. Из-за какого-нибудь никчёмного быдла они готовы хоть войска посылать, а вот настоящих, тонко организованных людей пускают в расход без счёта, как бройлерных кур...
- Неполноценность, помноженная на невежество,- пожимает плечами Коллинз. - Ничего удивительного. Эта страна столетиями держалась за счёт подобных чувств. Неужели вы думали перевоспитать их полностью, хотя бы и за три четверти века?
В этот момент Коллинзу приходит на ум неприятная мысль, что и его самого собеседница держит за неполноценного невежду, недостойного быть посвящённым в высшие планы. Но Коллинз гонит эту мысль от себя подальше: одно дело - инспектор Института, пусть и непростой, а вставший на путь великого перерождения, и всё-таки совсем другое дело - рыцарь-командор в должности кастеляна, да ещё и подмахатма! Всё-таки кое-какое место среди аристократов вселенной майор себе выслужил. И если ценою этого были Дженни, Альвис и жена... что ж, так тому и быть. Новых детей, и тем более новую жену, мужчина может завести себе всегда. А вот власть над себе подобными - это такая птичка, которая даёт себя поймать только однажды в жизни.
- Ладно, рассказывайте,- вздыхает Коллинз, подсаживаясь поближе к посетительнице.
Та, водя стилусом над электронным планшетом с картой, в подробностях излагает всё то, что ей известно о трансформации, случившейся с трудовой коммуной "Кузня горящих сердец" после того, как там перестали перебирать мёртвую мёрзлую картошку и занялись настоящей созидательной работой.
Коллинз хмурится, вызывает адьютанта, требует показать ему спутниковые фото - двухмесячной давности, месячной, недельной, вчерашние. Масштабы идущего строительства глубоко поражают его. Посетительница, впрочем, тоже поражена; она явно не ожидала, что процессы организации индустрии будущего уже зашли за время её отсутствия так далеко.
- Это заноза в теле нашего мира,- констатирует майор. - И она снова распространяет вокруг себя ту самую заразу, на борьбу с которой лучшие люди планеты положили, пожалуй, весь прошлый век. Раковую опухоль нужно вырезать в зародыше, не дожидаясь метастазов!
Ещё пара мелких реплик, сказанных друг другу совершенно чужими людьми на далёком тёплом острове, искалеченном до основания гигантской чудовищной стройкой - и судьба сахарной колонны решена окончательно. Вопрос теперь только во времени, за которое этот приговор будет приведён в исполнение.
Токмаков уезжает в город, на суд, а из города взамен снова приезжает Керн. Ему, однако, уже не быть военинструктором - списали по здоровью. Вместо этого Керна назначают руководителем подразделения гражданской обороны. С этим он справится. Да и посытнее летом в сельской местности, чем в городе. И воздух свежее, а это полезно для раненого сердца. Мёдом и соснами тянет над Тетеринским районом с близких алтайских лугов.
Димальпьетра знакомит Керна со своими выкладками насчёт Снежаны. Керн тотчас же хватается за голову. Целый вечер он долго и подробно пересказывает бывшему работнику прокуратуры, с чем и как ему пришлось столкнуться за недели работы в коммуне, прежде чем вернуть её обитателям слабое подобие человеческого облика. Вызванный Нишанов комментирует и добавляет достаточно, чтобы сам Димальпьетра тоже схватился за сердце.
- Все мы тут записные сердечники,- шутит он. - Заговор обречённых.
- Уж скорее заговор обрекающих,- огрызается Керн. - Я этого так не оставлю! С живых не слезу! Экую моду взяли мерзавцы: бесчестить наших товарищей! Ну ничего, сейчас мы с этим живо разберёмся.
В бывшем административном корпусе, куда сейчас переехали жить немногочисленные оставшиеся на стройплощадке подростки из числа эвакуированных, учиняется обыск властных кабинетов. На свет извлекается памятная Керну карта региона, испещрённая штрихами и пометками "Красная Зона". Находится и журнал, куда заботливая рука Олега Кристаллова подклеивала клочки бумаги с доносами жителей коммуны друг на друга. Многие авторы этих доносов и сейчас живут здесь, ни шатко ни валко работая на стройке. Есть среди добычи и другие документы - записные книжки, контакты, фамилии союзников Кристаллова по борьбе. Некоторые из этих имён знакомы не только отсутствующему Токмакову; Керн и Димальпьетра тоже знают их. Это те самые жуткие демагоги, которым рабочий комитет в своё время отказал в назначении административными работниками и направил их на периферию, проявлять воспетый их речами трудовой энтузиазм.
- А что,- интересуется Димальпьетра,- сейчас-то перестали эти деятели доносы писать? А если не перестали, то куда они деваются, доносы эти?
Вызванный Овчаренко предъявляет наполненную на две трети бумагой пластиковую корзину для офисного мусора.
- У меня всё сохранно, всё тут. Перчатки только наденьте обязательно, если разбирать будете. Клопики-с!
Полночи импровизированная следственная группа читает исписанные убористым почерком бумажки, не дошедшие до адресатов в силу анонимности или подозрительности. Раньше доносы писали "г-ну Кристаллову", теперь пишут больше "тов. Овчаренко" или "тов. Токмакову", а кое-что и "в правительство". Форма обращения изменилась, а содержание совершенно то же самое: такой-то и такой-то не относится восторженно к текущим задачам строительства, ругает власть и ворует картофель, а ещё он или она держит под кроватью томик развратных порнографических стихов и рассказов, которым украдкой пользуется ночами в личных целях.
- Мангу ещё читают,- хохочет Димальпьетра. - И комиксы про супергероев. Вот где разврат-то настоящий сокрылся!
- Это совершенно не смешно, к сожалению,- отвечает Керн. - Вы представляете, каким мелочным типом надо быть, чтобы на краю всеобщей гибели сочинять вот это вот?
- Увы, представляю, и очень хорошо. А скажите, товарищ Овчаренко, зачем вы вот это вот всё вообще хранили?
- Просто считал, что может понадобиться. Например, для растопки котлов. Или вот как сейчас: для следственных мероприятий.
На руководителей строительства доносы, разумеется, не в пример масштабнее, чем на соседей по койке. Токмаков, например, играет в карты с подростками (и это правда, он и в самом деле учил детей играть в бридж), Алибек Нишанов содержит потайной гарем в погребе для горюче-смазочных материалов (ну, это уже враньё), а Керн, уезжая в город, прямо по пути украл и перепродал узкоколейный поезд с грузом дефицитных диванов (попробуйте-ка практики ради поверить в это). Военинструктор Овчаренко по ночам слушает упадочнические китайские передачи, а дозорных снабжает за мзду запрещёнными патронами под разрывную пулю "дум-дум". Самый оригинальный донос - на интеллигентного инженера Горностаева; человек, подписавшийся "Православный русский активист", пишет в городское епархиальное управление, что главный технолог строительства на самом деле замаскированный господь бог, а конструктор башни Рей Джинджер - переодетый архангел Гавриил, и оба они хотят сделать с человечеством что-то нехорошее в духовном смысле слова, что-то такое настолько невообразимое, что городская епархия должна немедленно остановить особым решением в директивном порядке, возможно, с привлечением сил полиции и даже казачьих дружин.
- Ну, коллеги, тут уже просто никак не обойдёшься без сильных нейролептиков,- сокрушается Керн.
Димальпьетра хохочет.
- А ведь похож, Горностаев-то! Всё сотворяется по слову его. Надо ему сказать, что ли...
- Не обижайте человека,- предлагает Овчаренко. - Ему и так тут несладко приходится.
Помимо подобной ерунды, анализ содержимого корзины приносит и более конкретные результаты. К полуночи у следственной группы накапливается под полсотни адресов и фамилий тех, кто работает на самопровозглашённую "Красную Зону". Тут и активисты, и агитаторы, и штатные доносчики. Это не просто связи, это - целый заговор, оплетающий зону контроля рабочего комитета тонкой сетью саботажа, наговоров, клеветы и отчаяния.
- Профессионалы работали,- с ненавистью замечает Димальпьетра под утро, разглядывая добытую Керном карту, на которую нанесены новые сведения. - Эх, товарищ Керн! Знай мы об этом документе раньше, и процесс над руководством коммуны принял бы совсем другие формы.
- Запамятовал,- признаётся бывший военинструктор. - Надо было отписать в город сразу же, но я ведь и сам долго притирался здесь. Пытался понять, что к чему, сойти за своего, вызнать правила игры. Откуда мне было знать, не в этом ли и состоял замысел рабочего комитета? А потом мне стало не до "Красной Зоны",- прибавляет он, косясь на изувеченную руку и на ту область груди, куда попала пуля Тамары Фёдоровны Оклик.
Димальпьетра, конечно же, всё понимает, поэтому никак не сердится на Керна. Вместо этого он составляет свои списки: что, кому, куда. Уже светает, вдалеке, в немецком поселении, играют поутру дозорные горнисты всё тот же древний гимн: "Фёлькер, хёрт ди зигна-а-ле!". Димальпьетра спешит к проводному устройству связи - запрашивать рабочий комитет, рассылать приказы и задания.
Проходит двое суток, и пожилой коллега Димальпьетры, опытный следователь по фамилии Терентьев, начинает получать отчёты из районов и посёлков необъятного края, от инспекторов рабочего надзора, в срочном порядке отправленных из города по разным объектам пресловутой "Красной Зоны". Ситуация неутешительная: демагогия, трепотня, воровство и насилие стали в этих местах неизбежными спутниками наспех организованных коллективных поселений. Не избежал этой участи, разумеется, и посёлок агрокомплекса, где жила в отъезде Снежана Токмакова. Там арестованы семь человек, чья мерзость не вызывает сомнений, а сверх того, обнаруживается осточертевший всем ещё по трудовой коммуне "Кузня Горящих Сердец" товарищ Марат.
- Арестовать всех, и в город! - такой вердикт выносит комитет.
В городе тем временем в самом разгаре суд над Токмаковым. Начался он как самый обычный спор о расторжении брака; Снежана заявила, что не даст развода мужу, так как она теперь инвалидка и нуждается в заботе. Медицинская экспертиза говорит на это, что женщина идёт на поправку и вскоре, после надлежащего лечения, вполне сможет жить самостоятельной жизнью. Но к этому времени вокруг суда собирается самая настоящая клака. Токмакова атакуют со всех сторон: он и аморален, и насильник, и убийца, а к тому же, конечно же, занимается полнейшей ерундой, вселяя в сердца горожан ложную надежду на какую-то там индустрию будущего, способную спасти Землю и человечество от неизбежного вымирания.
Токмаков уже мало интересуется бракоразводным процессом. Вместо этого он берётся защищаться от нападок политического противника.
- Столетие кряду мы блуждали тропами тьмы,- говорит он. - Нас приучили к мысли, что мы не хозяева своей судьбы, что нами управляют высшие и зачастую тёмные силы. Революции в этой системе мысли рассматриваются как заговоры, эпидемии - как картельный сговор, войны - как неизбежность, данная человеку в его природных началах, а венчает это всё образ всеобщей смерти, неминуемой и мучительной. Но мы не можем вечно скитаться тёмными тропами, ожидая, когда милосердная смерть избавит нас от этой необходимости. Мы - живые, не наше дело ждать успения, когда мы приложимся к мёртвым. Своими руками мы приближаем рассвет.
- Предлагаете устроить восход солнца вручную?! - выкрикивает кто-то с места.
- Именно так! Рассвет сейчас в наших руках, от нас зависит, рассветёт над миром солнце или не рассветёт. И мы работаем, чтобы рассвело. Только не вручную, конечно, вручную такие вещи не делаются. Нам помогают и служат машины, знания, навыки, человеческие чувства - всё то, что на самом деле называется ноосферой, то, что является разумом, преобразующим природу. Если природа не позволяет нам затащить рассвет на небеса прямиком на наших плечах - что ж, тогда мы возьмём и проложим для него рельсы, по которым взойдёт над миром новая заря!
- Демагогическая утопия! Мы слушаем про это столетиями, а становится только хуже!
- Кому это "становится хуже", интересно мне знать?! Вам - возможно, а вот мы с каждым веком становимся всё свободнее и сильнее, и дети каждого нового поколения становятся на шаг лучше, умнее и сильнее своих родителей...
- Ну, это уж точно откровенное враньё! Всё хорошее, что было у человечества и с человечеством - всё осталось в прошлом! Это знает каждый.
- Не каждый. Я не знаю этого. Наоборот: как вы могли заметить, я вижу строго обратное. Мы только начинаем свой осознанный путь сквозь столетия, и будущее - за нами.
- У вас просто не хватает смелости признать правду: эксперимент под названием "человечество" провалился!
Токмаков чуть сознание не теряет от гнева.
- Ах, так человечество, по-вашему, это "эксперимент"? И кто же, позвольте спросить, этот эксперимент над нами ставит?!
- О таких вещах не следует распространяться публично. Тем, кто знает это, всё известно и так. А тем, кто не знает - тем лучше и не знать! Разве же это не очевидно?
- Вношу альтернативное предложение,- говорит Токмаков. - Если мы что-то узнаем о таких экспериментаторах, предлагаю рабочему комитету заранее голосовать за резолюцию: найти этих экспериментаторов, да и расстрелять их всех к чёртовой бабушке!
- Да что же вы такое говорите, Токмаков?! Это же высшие силы! Выс-ши-е! Как вы дерзаете говорить о них публично такое кощунство?! Вот вы ведь сами-то по сравнению с ними - червяк, слизняк, ничтожество, а они - они о-о-о!
- Ну, если они вызывают у вас оргазм на публике, то это ваши половые проблемы. А мы вот их найдём и шлёпнем в патоку! Какое слово ещё вам непонятно?!
Клакёры пытаются освистать Токмакова, но большинство публики на его стороне. Когда тебе объявили, что через сотню дней с небольшим твоему миру придут окончательные кранты - поневоле тут уверуешь в правоту всякого, кто бросает этим крантам вызов. Токмаков под гром оваций отходит от кафедры, с которой он призывал к восстанию против судьбы. Ослепительно-элегантный усатый инженер Горностаев и авиаконструктор Рей Джинджер, похожий на некрасивую худую девчонку во фланелевой ковбойской рубахе, бережно поддерживают его с двух сторон за руки и ведут в больницу, на процедуры.
На следующий день городской суд подтверждает развод супругов Токмаковых, оставив для дальнейшего разбирательства вопрос о будущем местожительстве их сына. На Токмакова валятся потоки грязи и сплетен. Он просто отмахивается от этой житейской дряни, собираясь ехать обратно на строительство, но тут дозорные конвоиры привозят под две сотни арестантов, собранных ими по "Красной Зоне". Арестованные возмущаются:
- Нас нельзя трогать, мы - ангелы будущей цивилизации...
- Из света, крови и стали,- отмахивается Токмаков, которого позвали полюбоваться на это зрелище. - А некоторые ещё и гостиоры, на сдачу. Слышали мы уже все эти песни!
- Кто дерзнул сказать простецу о гостиорах?! И как ты, простой смертный, смеешь выдавать наши великие тайны?! Наша месть найдёт тебя!
- Не найдёт.
Токмаков прав: никакая их месть его не ищет, потому что все они в тот же день оказываются под судом. Суд организуется уже с учётом опыта, полученного в трудовой коммуне. Поэтому многие из обвиняемых тут же раскаиваются и принимаются вполне искренне открещиваться от дел, которые они ещё несколько часов назад так яростно защищали.
- Да чертовщина какая-то, сам не знаю, что на меня нашло. Бес, никак, попутал!
Но попутал этих людей, конечно же, никакой не бес, а вполне реальные другие люди: разные сотрудники таинственного Института Исторических Технологий, какие-то не менее таинственные "предикторы", "аспираторы", "создатели символьных смыслов", "когнитивно-компетентные социотехнологи" и прочая шушера. Вот этим-то влетает по полной программе.
- А что мы?! - искренне удивляются они. - Нас вообще нельзя судить! Мы - профессионалы, мы работаем по заказу! А вы вот хоть знаете, кто наши заказчики? Это - о-о-ох, какие это люди! Да они вам! Да они вас! Да вы для них! Да от вас до них - ух, ух, ох!
- Всё понятно,- цедит Токмаков.
На этот раз приговор вынесен без него, а вот на исполнение его всё-таки позвали. Никто не будет поганить такой компанией городские фонари. Семьдесят два человека повисают на петлях под сводом заброшенного торгового центра. Для такой массовой казни применяется некоторая автоматизация: используется электрический погрузчик, чтобы сдвигать доски.
Поутру трупы, осмотренные врачом, ссыпают в котлован, заполненный негашёной известью, и зарывают без надгробия. На заработавшем в городе новостном портале, в бумажных городских газетах, на стендах у административных зданий опубликованы фото и списки казнённых. Находятся тотчас же те, кто объявляет казнённых демагогов великомучениками и страстотерпцами.
- За правду они пострадали! И ведь всё верно делали: высшие силы должны напрячься и наконец-то избавить мир от этой человеческой накипи!
- А вы сами-то как же будете тогда? Или от вас мир тоже надо... того?
- А я не человек, сами видите. Это выгляжу я как человек, а так - преодолел в себе всё человеческое, поборол окончательно. На баб, и то не тянет в последние три года.
Токмаков только плюёт, слыша все эти разговоры. Плюёт он, правда, культурно - в урну. Потом собирает всё-таки чемоданы и, избегая встречи со Снежаной, едет в город.
Перед отъездом его прямо на вокзале навещает Горностаев, которому надо ехать не на строительство колонны, а на другой объект. Главный технолог приносит Токмакову какую-то коробочку. Тот с любопытством открывает; в коробочке лежит на салатном листике аккуратный прямоугольный ломоть слегка прожаренного бифштекса. Мясо очень хорошее, с мелкими прослойками жира - японцы называют такую говядину "вагю".
- Попробуйте,- предлагает инженер, улыбаясь в пышные усы. - Как вам?
- М-м... вкуснятина! Откуда такая прелесть?
- Из нефти,- сообщает Горностаев, убедившись, что Токмаков точно съел всё.
- Что-о?!
- Из нефти. А точнее, из физиологического раствора на основе минеральных солей и очищенных продуктов нефтепереработки. В этом растворе наполовину выращивается, а наполовину печатается по образцу полотно из мяса, которое, в свою очередь, выращено из клеток элитного бычка-производителя. Это, конечно, всё ещё эксперимент, но мясо безопасно и, как видите, вкусно. Будем печатать говядину на заводе, если только,- прибавляет инженер,- нам хватит энергии и ресурсов, чтобы построить этот завод.
- Голь на выдумки хитра,- машет рукой Токмаков. - Найдём средства и на говяжью печать, раз уж на нашу колонну нашли.
- Мясной завод намного дороже,- предупреждает главный технолог. - И потом, мяса у нас ещё немного есть, а вот углеводы нам уже нужны как воздух. Это ведь готовая энергия! И, кстати, энергия как таковая тоже нужна! Так что вы уж там позаботьтесь о вашей башне, чтобы её побыстрее в строй вводили. А то мало ли что. Да и вообще, сладкого уже хочется,- как-то по-детски прибавляет Горностаев. - А я пока что съезжу, запущу вот это вот производство.
- Наше дело выглядит сейчас как заговор против всех основ традиционного крестьянского хозяйства,- шутит Токмаков. - Наша индустрия с всех сторон подрывает этот быт.
- Ну и пропади он пропадом,- отвечает главный технолог, пряча в карман коробочку.
Мужчины пожимают друг другу руки и расходятся по разным поездам, идя виадуками железнодорожного вокзала над нарастающей суетой великого преобразования мира.