В небесах увядания трепет,
а в душе - отголосок псалма.
Благолепен Григорий Отрепьев
на плешине крутого холма.

У подножья - отряды литовцев 
и шляхетских уланов ряды.
"Князь Димитрий!" - о нём, полководце,
говорят в ожидании мзды. 

И Москва в предвечернем багрянце 
куполов и крестов перед ним... 
Но войдёт он в неё - иностранцем,
подкафтанной кольчугой храним. 

Прошептал: "Ты сподобь, Иисусе,
на великое слабого мя.
В государи когда вознесусь я?
Умоляю - дай знак, не томя".

И набатом дохнуло с предместий...
И повеяло гневом толпы...
Ах, Григорий! С народом не вместе - 
значит, прочь от народной тропы. 

Тут не ксёндзы, а выпимший дьякон
и с холопом, и с Богом на "ты".
Здесь каноном - осипшее "На́ кон!" 
и гульба до последней черты.

Здесь иконы земное пророчат,
в кузовок не вмещается груздь.
Чудеса! И кистень, и заточка.  
Русь - от века в глаголе "дерусь".

Позабыл ты, в объятьях с Мариной, 
что слепцы о родимом поют. 
Вот и стала отчизна  чужбиной...
Вот и прокляли душу твою... 

Поцелуй - как предательства мера,
и любовь - как  над плахой полёт. 
Ах, Григорий! Планета Венера
не планида твоя, не оплот.

Так испей же до чёрного донца
отдающий полынью закат!
По делам - от небес воздаётся. 
Но любовь - беспощадней стократ...