В пивбаре пили, как обычно, водку. 
Закусывали пенистым пивком 
и отдавали нищенке селёдку. 
"Приблудная! Возьми-ка на потом..."

Светила в окна грозовая туча, 
от молний кружки били золотым. 
И старая  крестилась левой ручкой, 
сжимая в правой головы, хвосты. 

А за столом у сумрачного входа 
родимый сын её не замечал. 
Его вконец алкашная природа 
забыла, кто - в начале всех начал. 

Он до "ерша" повысил градус пива, 
чтоб не очнулась кровная вина. 
И думал он, как хороша, на диво, 
игристого напитка глубина. 

Не понимал, что жизнь давно пропала 
и в душу грозно смотрят из высот. 
Старушка мать...  Его ли ты рожала, 
надеясь: "В нём - опора и оплот"? 

Мечтала ты о любящей невестке, 
о внуках. Но - высок, смешлив, румян -   
ушёл по военкомовской повестке 
на службу сын. Попал в Афганистан.

Домой вернулся - точно подменили. 
Шептала мать: "За что такое мне? 
Живой сынок, а кажется - убили.
Пришёл с войны, оставшись на войне". 

Как будто звёзды разом отсияли, 
чтоб следом - Солнце чёрное взошло.  
И про́пил сын афганские медали 
себе, Отчизне, матери назло. 

Там, где душа, теперь сосёт и просит. 
Чекушка смачно в "жигули" плюёт... 
Очерчен круг. Отставлены вопросы, 
и сердце не болит который год. 

Глоток. Другой. Затяжка сигаретой. 
В мозгах покой, которого не знал 
под Кандагаром в огненное лето, 
где он себя  и взвод свой потерял. 

Товарищей тускнеющие взоры 
покоятся в туманном забытье. 
Глаза его... В них миражами - горы,
исхоженные вестником смертей.

В пивбаре этом, как в глухом окопе, 
с утра сидел он. Водка, "жигули"...
Сквозь нищенку в помоечном салопе 
глядел порою (взгляд из-под земли).

На подвиги, на доблести, на славу 
он крест и полумесяц положил.
Забыл себя - и мёртвую державу, 
которой безответно дорожил.