Аннотация: Большое видится на расстоянии - героя своего времени очень трудно увидеть. Тем более что материальный мир - это иллюзия, и прошлое столь же неопределенно, как и будущее.
Сергей Григоров
ФАНТАСМАГОРИЯ. ЩИТ
Предупреждения
Имена действующих лиц выдуманные, но события реалистичны.
Имена исторических личностей, фамилии деятелей науки и искусства подлинные.
Описания явлений природы и человеческого общества истинные.
Не пинайте автора - он пишет как может, понятнее не умеет.
Сопровождаемый ощущением, что это не наваждение, не плод воспаленной психики, а происходящее наяву.
Вначале замелькали перед глазами яркие сполохи. В затылок уперся тяжелый взгляд, пробирающий до покалывания в плечах. Валентин Николаевич попробовал повернуться, понять, кто смотрит на него, но тело не слушалось.
Затем раздался обволакивающий голос, шедший, казалось, отовсюду:
- Тяжелый случай. Такой маленький осколочек, девственно чистый - и попал сюда... Невероятно... Ну-ка, посмотрим, как вы там ныне живете, - прямо перед Валентином Николаевичем возник маленький голубоватый шарик. Примерно такой, припомнил он, в одном кинофильме показывали Землю из космоса. Бестелесная рука скользнула небесной тенью по изображению. - Надо же, как было никчемное захолустье, так и осталось...
Валентин Николаевич каким-то непостижимым образом понял, что его невидимый собеседник вобрал в себя всю информацию о том, что было и есть на Земле.
- Кто вы? - спросил он, тщетно пытаясь повернуться к собеседнику.
- Можешь звать меня... ну, скажем, Нижайшим.
- Где я?
- Где? - тебе все равно не понять. Пока не понять. Мне очень трудно с тобой говорить: у тебя разума не больше, чем у вируса. Твое человечество еще не выработало необходимых понятий. Считай, что мы случайно встретились в... ну, как бы это понятнее для тебя сказать... в нашем общем... сознании.
Не хватало еще, чтобы и во сне меня унижали, вознегодовал Валентин Николаевич.
- Что у нас может быть общего? Я вас впервые вижу! - Не совсем правильно сказано, спохватился он. Не попадает Нижайший в поле зрения. Поправился: - Прежде мы нигде и никогда не встречались.
- Ох-ох-ох, какой апломб! Почему вы, люди, всегда забываете свою же мудрость, что левая рука у вас не знает, что творит правая? Ладно, так и быть, просвещу тебя, коли уж начали разговор. Хоть и трудно будет тебе с непривычки смириться с этим, но поверь, что мы с тобой и со всеми прочими мыслящими представляем единое целое. Изначально пребываем воедино. Нам не надо встречаться в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.
- Разве может быть иное понимание встречи?
- Под встречей ты понимаешь сближение в физическом пространстве и времени? Так нет ни пространства, ни времени. Это иллюзия. Неудачные конструкции, созданные человеческой психикой для упорядочивания восприятия окружающего мира. Ваши ученые, кстати, уже дошли до понимания, что это лишь инструмент. Производные от... как вы говорите, физической массы.
- А сама масса есть?
- Ваше понятие массы тел, вообще говоря, - глупая выдумка.
- А материя есть?
- Ваша материя - чересчур бойкое обобщение. Более правильно было бы отказаться от употребления этого понятия.
- А что есть?
- Есть то, для которого вы еще не подобрали слов. Считай, что действительно существует только Пребывание сознания. Одно на всех. И у тебя, и у меня, и у прочих, обладающих хотя бы зачатком разума.
- Что-то ты, - Валентин Николаевич сделал внутреннее усилие, повторяя обращение на "ты" собеседника к себе, - не попадался мне в моем... э... осознанном пребывании.
- Так и я тебя до сих пор не мог разглядеть. Мал ты больно - в самом деле как вирус. Не можешь постичь простые истины. Воспользуйся следующей аналогией, если уж не можешь отказаться от привычного взгляда на мир. Пространство в твоем представлении существует, а время - идет со скоростью, определяемой свойствами пространства. Так и Пребывание существует, а все то, что ты относишь к материальному, изменяется так, как Пребыванию заблагорассудится.
- Если б не было времени, то как бы мы разговаривали? Каким образом последовательность звуков образовывала бы слова?
- Не подменяй действительность красным словцом, описывающим ее. Что касается нас, то мы не разговариваем в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, а обмениваемся ментальными посланиями. Но главное не в этом, а в том, что для нас течет иное время. Этот ваш... - Нижайший на мгновение задумался, подбирая, видимо, аргумент поубедительнее - ... Гурджиев и его ученики... Успенский, например, называли его психической длительностью. А то, что вы считаете физическим временем - иллюзия.
- Как же так...
- Да вот так! Неужели трудно дойти до сей истины? Требуется ведь самое элементарное рассуждение. Предложу тебе такое. Одни из самых точных часов, сконструированных вами, - атомные, основанные на подсчете количества делений атомов какого-нибудь радиоактивного изотопа. Но для каждого отдельного нестабильного атома продолжительность существования может быть любой - и доля секунды, и многие века. Этот факт, кстати, давно известен вашим ученым. Однако надлежащие выводы, как всегда, не сделаны.
- Значит, пространства нет, - съязвил Валентин Николаевич. - Гляжу я на небо да думку гадаю. Звезды вижу. Млечный путь, другие галактики. Ничего этого нет? Иллюзия?
- Некоторые материальные иллюзии бывают довольно устойчивыми, если систематически поддерживать их существование. Однако по большому счету все то, что вы называете метагалактикой, - ничтожнейшая былинка в невероятно большом многообразии ей подобных. Ты, между прочим, каким-то образом получил возможность убедиться в этом лично. Заглянуть дальше меня. Нет в мире справедливости.
- Образование размерами в миллиарды световых лет - а это многие триллионы триллионов километров - всего лишь былинка?
- Ты самостоятельно мог бы подметить также следующую закономерность: чуть выше поднялся - увидел много больше. Если принять за единицу отношение размеров вашей планеты к размерам частички ее поверхности, доступной твоему взору, то соотношение размеров вашей звездной системы и любой планеты много больше. А отношение размеров вашей галактики к размерам любой ее звездной системы - еще больше. Млечный Путь пренебрежимо мал по сравнению с местным галактическим скоплением. Метагалактику же вашу с определенного уровня вообще невозможно разглядеть. Ну, и так далее.
- Мало ли что можно подметить! Недостаточно только обратить внимание на какую-либо природную закономерность. Необходимо проверить ее экспериментально. Дать ей теоретическое обоснование.
- Зачем обосновывать то, что уже сделано так, как сделано? Конечно же, каждая целостность в Пребывании чем-то ограничена и, следовательно, упорядочена определенными закономерностями - как иначе-то ее выделять? Создать материальный мир - все равно что построить... как бы попонятнее тебе сказать... многоэтажный карточный домик. Чуть-чуть не выдержишь пропорции, и он рушится. Поэтому к заданным здесь материальным ограничениям необходимо подлаживаться. Принимать их во внимание. Но обосновывать?! С какой целью? Чтобы убедиться... в чем? В том, что они существуют? Это же глупо.
- Вначале, перед тем, как подлаживаться к какому-либо закону природы, необходимо понять его. Описать.
- Законы твоего материального мира не зависят от того, понимаешь ты их или нет. Живут не на листке бумаги, не в виде слов или... этих самых ваших... формул. Их действие проявляется постоянно - иначе какие это законы? Механические закономерности задают особенности движения того, что вы называете веществом. Этические законы определяют судьбу искорок сознания, чтобы каждая из них в итоге своего цикла возгораний и угасаний подтверждала их незыблемость. Эволюция планетарной биосферы демонстрирует следование... гм... твой разум не готов понять меня. У вас еще нет необходимой терминологии.
- Так ведь законы природы надо открыть! Наша наука...
- ... коя в целом есть не более чем порочная практика, существующая вследствие катастрофического недостатка ума.
- Почему?
Послышалось приглушенное кхекание. Валентин Николаевич догадался: его собеседник не удержался от смеха.
- Посуди сам. Представь себе вашего ученого, стоящего, как принято у вас говорить, на пороге великого открытия. Вот он обдумывает какой-то набор загадочных с научной точки зрения фактов. Придумывает для их объяснения теории. Проводит расчеты. Ставит эксперименты. Мусолит и так, и эдак известные ему факты и надуманные психические конструкции. Ночами не спит, потеряв аппетит и покой. И вдруг все это завершается озарением: вот она, искомая закономерность! Но что мешало раньше сделать верное умозаключение? Только одно: скудоумие. И вместо того, чтобы совершенствовать мышление, вы, люди, придумали неестественное занятие, назвав его наукой.
- Так ведь не получается сразу-то. Любое научное открытие требует большого труда.
- Ничего нет проще, чем разглядеть то, что у тебя перед глазами. Кто-то из ваших, человеческих мыслителей давным-давно сказал, что по капле воды можно изучать реки и озера, моря и океаны. От себя добавлю: а в конечном итоге - слиться с Пребыванием и понять устройство Мироздания.
Валентин Николаевич промолчал, не соглашаясь.
- Зря я с тобой говорил. Забрался ты высоко, но не готов видеть свое место в Пребывании. Учись. Развивайся.
После непродолжительной паузы Нижайший задумчиво проговорил:
- Какую же пользу извлечь из нашей встречи? Все-таки я потратил на разговор с тобой толику своей драгоценной психической энергии.
Сполохи перед глазами стали ярче - до боли, до застывающих и медленно гаснущих следов после исчезновения очередных из них. Валентин Николаевич попробовал пошевелиться, и вновь его постигла неудача.
- Не суетись, - небрежно бросил ему Нижайший. - Ты сейчас как эмбрион. Еще не дорос до самостоятельного передвижения. Вот задание тебе по плечу: сделай так, чтобы твоего человечества не было.
- Как это - не было?
- Да вот так. Не уничтожить оное очистительным огнем, не стереть затем все следы его существования. А чтоб вообще ничего от вас, людей, никогда не было, нет и не будет.
- Но разве возможно это сделать? Каким образом?
- Каким образом? Лишний вопрос. Когда приступишь к выполнению задания, придумаешь оптимальный способ.
- Но зачем?
- Ох, тоже лишний вопрос: рано или поздно поймешь, почему.
- Ладно, поясню. От вас, людей, нет никакой пользы. Один вред, и дополнительное свидетельство этого в том, что я потратил на тебя свое драгоценное время. Забрался ты чересчур высоко, и своим присутствием в высших сферах вносишь сумбур. Порождаешь опасные шизофренические течения.
- Извините уж. Я не хотел.
- Дело не в тебе, а в том, что вам, человечеству, дали богатую ресурсами нишу, но вы сидите в ней, как... как собака на сене.
- Эти слова мне кое-что напоминают.
- Случайно совпадение. Поясню. Ты должен бы знать, что вначале в вашей метагалактике были звезды, состоящие только из водорода и гелия. Водород горел, увеличивая в них содержание гелия. Для образования более тяжелых атомов требуются условия, возникающие при взрывах сверхновых. Так вот, солнечную систему сформировали в области, где до этого были особо сильные взрывы сверхновых звезд первой генерации. Ваши планеты сконденсировали полную номенклатуру химических элементов, необходимых для возникновения углерод-кислородной жизни, наиболее эффективной с энтропийной точки зрения. По галактическим меркам случилось это довольно рано. Но эволюция жизни на Земле пошла чрезмерно затратным путем и попусту растранжирила временной ресурс. При реализации типового сценария эволюции жизни разумные существа вашей планеты должны были бы ухаживать по крайней мере за всей Галактикой. А в придачу еще за несколькими соседними.
- То есть к этому времени мы должны были освоить сверхсветовые перелеты и колонизировать тысячи, а то и миллионы звездных систем? Побывать в Туманности Андромеды, в Магеллановых Облаках?
- Ох-ох-ох, до чего ж ты сер, зловредный вирус. Во-первых, не обязательно "мы". В смысле "люди". А во-вторых, никто из нормальных носителей разума не ползает по пространству, ибо нет оного - я тебе уже сказал об этом.
- Но как так...
- Да вот так! Ты, микроб, не подвергай мои слова сомнению, а пытайся усвоить то, что я сказал.
- Но я не хочу уничтожать человечество!
- Придется.
- Не хочу! И... в конце концов, что тогда будет со мной?
- С тобой? Ничего страшного не произойдет, если не будешь воспринимать случившееся близко к сердцу. Со временем, возможно, научишься гулять по метагалактикам... Но заговорился я с тобой. Ладно, до встречи.
Вздрогнув всем телом, Валентин Николаевич проснулся.
Взлет
1.Как время ни тяни,судьба тебя настигнет.
- Нет, это нам не подходит, - Михаил Яковлевич, тряхнув брылами, небрежно сгреб листы в рыхлую стопку и решительно отодвинул.
- Почему?
- Не в нашем стиле. Нам нужны приключения. Охват нескольких научных областей - истории, географии... ну, скажем, химии. Особенно приветствуется все, что связано с компьютерами - нынче это самая модная тема. У вас же одна философия. Действия совершенно не проглядываются. Один треп, простите за грубость.
- Но вот рецензия журнала "Философия и жизнь", - выложил Валентин Николаевич свой козырь. - Они, наоборот, указывают, что много лишних действий, затмевающих главную мысль. Вот-вот, прочтите. Они, между прочим, посоветовали обратиться к вам. Мол, только ваш журнал...
- Михаил Яковлевич, - вмешался Федор Иванович, согнув свое сухое тело над начальствующим плечом, - я считаю, что один из этих рассказов вполне можно опубликовать в ближайшем окне. Ведь "Остров страха" не пошел. Как консультант, я...
- И все же - нет! - возвысился Михаил Яковлевич. - Я должен блюсти лицо журнала. Несомненно, это достойные произведения. Но в настоящее время в таком виде мы не можем их напечатать. Наш избалованный читатель ждет иной материал.
Неужели и отсюда придется уйти несолоно хлебавши, с тоской подумал Валентин Николаевич. Три месяца держали рукописи, кормили обещаниями. Как сильно пахнет мышами! И запашок кислой капусты чувствуется.
- Значит, без переработки никак нельзя? - спросил он, понимая полную бесперспективность дальнейшего разговора. Но просто уйти, подобно барану, пробормотав невнятное "извините", означало полностью потерять уважение к себе.
- Нельзя.
Грохот опрокинутого стула. Валентин Николаевич невольно оглянулся. Шумный источник негодования, сверкнув сединой, пронесся по коридору мимо открытой двери.
Донесшиеся слова вызвали нервную улыбку Михаила Яковлевича:
По зданию прокатилась ударная волна, порожденная со смаком захлопывающейся входной дверью.
- Кто это? - спросил Михаил Яковлевич, тревожно озираясь. Обвисшие щеки его тряслись, веки наплыли на глаза, гречка на лбу дополнилась бисеринками пота.
- Это? Да этот, как его... сумасшедший один... Захарович... м-м... Петр, кажется. Петр Захарович. Фамилию запамятовал, - длинное шишковатое лицо Федора Ивановича исказила страдальческая гримаса.
- А-а, - разочарованно протянул Михаил Яковлевич. - Снова пришел?
Валентин Николаевич угодливо поддержал многозначительную паузу, соглашаясь с Михаилом Яковлевичем и Федором Ивановичем, что спасителей человечества много, а журнал "Приключения и жизнь" один, и это Фирма. Мышами запахло сильнее.
Потом пошел пустой разговор как бы на разных языках. Михаил Яковлевич расхваливал недюжинный талант Валентина Николаевича, но сожалел, что обстоятельства сложились таким образом, что рукописи его ну никак не могут быть опубликованы в ближайшее время. У журнала есть обязательства продолжить начатые ранее серии статей. Оставить рукописи? Лучше не надо - вдруг затеряются? Пусть Валентин Николаевич еще поработает над ними. Отшлифует язык. Придумает неожиданные развязки, красивые ходы... Валентин Николаевич убито повторял, что и так долго отрабатывал тексты, не представляет, что и как можно улучшить, вот ежели его напечатают, тогда с новой силой он... Слова одни, но с противоположной причинно-следственной связью. Разве можно прийти к одному знаменателю? В общем, облагородился Валентин Николаевич елеем лестных замечаний, получил приглашение обязательно приносить новые произведения, желательно - крупной формы, собрал бумаги в портфель и пошел прочь.
Мелькнула где-то на границе поля зрения зловещая тень. Смоляные волосы, черный бархатный сюртук. Валентин Николаевич не повернул головы. Не до того.
Улица встретила привычным гулом машин и ароматным весенним ветром. Жизнь прекрасна несмотря ни на что. На работу он должен к шестнадцати - назначено какое-то собрание. Время есть, можно прогуляться.
Валентин Николаевич не спеша двинулся к метро. Ну что им надо!? Такую галиматью печатают - уши вянут, а его рассказы, выпестованные глубокими ночами, прочувственные во снах, так и не видят света. Чего ему не хватает? Малость, миллиметр до планки - и он вновь почувствует к себе уважение. Существование - наконец-то! - наполнится смыслом...
От отворота воротника дохнуло прилипшим запахом кислой капусты и мышей. Непроизвольно сморщившись, он чуть было не столкнулся с милиционером. Отпрянул, изумленный. Опять какой-то митинг будет. Бравые ребятки хлопочут в загончике, образованном молчаливыми стражами общественного порядка. То ли анархисты, то ли экологисты, но на всякий случай держаться от них нужно подальше.
У самого входа в метро - двое. Видимо, ругающихся. У одного черные волосы, нос - словно клюв хищной птицы. Второй, с милым венчиком вьющихся волос, уже знаком. Захарович... да, Петр Захарович, спаситель человечества и возмутитель спокойствия. Вновь чем-то недоволен.
На мгновение Валентин Николаевич опустил взгляд, и пара впереди распалась. Петр Захарович остался один и, чуть помедлив, задорно встряхнулся и начал спускаться.
Внизу привычное столпотворение. Торговля цветами, парфюмерией, экзотичными заморскими фруктами и сушеными грибами. Тут же лотки красочных книг по изумляющим ценам. Ухоженные девицы, красуясь, сбывают независимую прессу.
Сгруппировавшись, Валентин Николаевич поймал течение потока человеческих тел к стеклянным дверям метро, вошел было внутрь, но забарахтался на стрежне, выплывая назад. Наступил на чью-то ногу, схлопотав дежурное нецензурное определение. Человеку плохо, нужно помочь.
- Что с вами? Вызвать скорую?
Петр Захарович - а это был именно он, бледный, с хрипом рвущий дешевый галстук с шеи - бессильно прислонился, сложившись пополам, к грязной липкой стене.
Этого "кто-нибудь", естественно, не оказалось. Валентин Николаевич усадил обмякшее тело на оплеванный цементный пол. Прорвался с боем к ближайшему телефонному аппарату. Вызвал скорую, бестолково объясняя где находится. Вернулся. Наклонился - Петр Захарович что-то говорил. Разобрать почти невозможно.
- Обложили, гады... И этот, кафтан с ними... Только деньги делать умеет. Остальное губит. В мутной водице... ловится лучше...
- Вы лучше помолчите. Сейчас скорая приедет.
- Не поможет врач... Мешаю им. Как Макровцев... Убрать меня хотят... Сатанинское ястребье... Губят...
Губы у Петра Захаровича стремительно синели.
- Сидите молча.
- Всю жизнь молчал...
Наконец-то появились решительные люди в белых халатах. Они работали. Зрачки. Пульс. Носилки. Короткий хрык - и машина с красной полосой нырнула в бензиновую реку, мгновенно затерявшись в беспокойном рое себе подобных. Валентин Николаевич ощутил себя на тротуаре, прижимающим к груди чужой портфель. Его собственный уехал вместе с Петром Захаровичем.
Замельтешил Валентин Николаевич, не зная на что решиться. В чувство его привел болезненный толчок в спину, и мимо вальяжной походкой настоящего хозяина жизни променажировал молодой человек. В варенке, в мочке уха - черный шарик наушника плеера.
2. Догнать машину скорой помощи Валентину Николаевичу, естественно, не удалось.
Все один к одному. Не везет, так уж до конца.
Завтра у него свободный день. Придется посвятить поискам Петра Захаровича. А сейчас - боже мой! - он опаздывает на собрание.
Когда Валентин Николаевич, запыхавшись, вбежал в зал, часы показывали четверть пятого. Собрание должно было бы начаться, но народу было маловато. Глеб Иванович, заняв председательское место, бегло просматривал бумаги, время от времени бросая испепеляющие взгляды в зал. Потихоньку, крадучись, подтягивались опаздывающие.
- Поредели-поредели наши ряды, - наконец обратился Глеб Иванович к собравшимся. Благородный лоб его покрылся морщинами недоумения. - Вроде бы не сообщали о новой эпидемии чумы.
- Архив по ошибке ориентировали на пять... - уловил Валентин Николаевич ответную реакцию собравшихся.
- На пять? - Глеб Николаевич недоверчиво взглянул на часы. - Нет, сорок минут мы ждать не можем. Пусть до отсутствующих доведут, как сказать, в рабочем порядке. Обязательно, Агнесса Федоровна. И под роспись. Один экземплярчик списка оповещенных принесите мне. Для учета при распределении премии.
Агнесса Федоровна, вскочив, заверила, что начальствующее указание будет неукоснительно выполнено.
- Начнем, пожалуй. Прошу внимания...
- Что за причина? - поинтересовался Валентин Николаевич у сидевших впереди него. Он, собственно, не ждал ответа. К его удивлению, Вера Алексеевна обернулась и доброжелательно - что совсем удивительно - зашептала:
- Торбеев передал сводку по жилью кому-то из комиссии горсовета. Ни у кого не спросил разрешения, никого не предупредил. Какой скандал!
- ... я не буду обстоятельно комментировать произошедшее. Не буду говорить об этической стороне поступка товарища Торбеева, - тем временем постепенно накалялся Глеб Иванович. - Абсолютная недопустимость его деяния ясна каждому, кто имеет элементарные представления о морали, чести и долге работника советского учреждения. Совершенно очевидно, что речь идет о грубейшем нарушении товарищем Торбеевым должностных прав и обязанностей. Потенциальная тяжесть последствий его поступка не поддается оценке.
Глеб Иванович закашлялся. Ему услужливо поднесли кружку с дымящимся чаем. Он снисходительно принял. С осторожностью, подув, отпил, прочистил горло.
- Я скажу только одно. Как вы все знаете, товарищ Торбеев по собственному почину передал неконтролируемым людям служебную информацию. Этот поступок по закону влечет, к сожалению, всего лишь административную ответственность. Наше решение: незамедлительное увольнение. Торбеев с сегодняшнего дня лишен пропуска, освобожден от своих обязанностей и вообще стал для нас абсолютно чужим человеком. Прошу всех учесть это обстоятельство. Я, например, считаю, что гражданин Торбеев мне лично вообще не знаком, и при встрече с ним я не смогу даже поздороваться. Вам все ясно? У нас здоровый, сплоченный коллектив. Мы всегда выступали как единое целое. У нас всегда по всем вопросам было полное единодушие. Я надеюсь, что такое положение сохранится и впредь. Кто не согласен со мной - прошу, пока еще есть время и не совершен проступок, наказуемый, быть может, в уголовном порядке, заявление мне на стол. По собственному желанию. Есть таковые?
Тишина в зале. Как мне здесь надоело, подумал Валентин Николаевич. Может, и в самом деле уйти? Денег почти не платят. Квартиру уже получил. Не вечно же внештатным сотрудником разбирать письма звереющих от безделья пенсионеров, не понимающих, что ни одно письмо никогда ничего не решало. Чтоб добиться своего, надо лично пробраться в кабинет начальства и взять его за горло.
- ... прошу понять меня правильно, - меж тем вещал Глеб Иванович, - я никого не призываю к бойкоту городского совета. Мы должны тесно и плодотворно сотрудничать. Особенно в наше непростое время, когда происходит глубокое реформирование всей властной архитектуры. Мы представляем исполнительную власть и формально подчинены им, власти представительной. Это так. Но в первую очередь от нас, а не от них, зависит быт советских людей. Стабильность и благополучие всей городской жизни. Мы профессионалы, занимаемся своим делом не один год. Там же, на кого ни взгляни - новое лицо, выскочившее неизвестно откуда как черт из табакерки. Сегодня он здесь, а завтра где-нибудь далече - в Америке там, или еще где. Среди них есть рецидивисты и прочие отщепенцы общества. Они умеют только говорить. Мы же должны работать и работать.
Глеб Иванович снова закашлялся. Отпил глоток уже, видимо, остывшего чая и, назидательно подняв указательный палец, с чувством сказал:
- Еще раз. Прошу запомнить: грамотно распорядиться служебной информацией может только тот ответственный работник, кто облечен соответствующим правом. И никто - я повторяю - никто иной.
Ситуация - ясней некуда. После последних выборов горсовета там оказалось много бесквартирных говорунов. Сашка Торбеев передал, а скорее всего - продал за приличную сумму кому-то из избранников народа список свободных выморочных квартир. Тем самым Глеб Иванович лишился мощного инструмента влияния на городскую власть. Вот в бешенстве и мечет икру.
Уйти? Но куда идти-то?
Когда-то его называли перспективным специалистом в области теории оптимального управления. Ныне тот хрупкий росток, что он вырастил при окончании института, усилиями нескольких докторов и кандидатов физико-математических наук превратился в огромный баобаб. И он не может понять, откуда и почему растут отдельные, потенциально плодотворные ветви. А чтоб что-то добавить от себя - и речи быть не может. Отстал он, раз и навсегда. Нечего ему в науке делать.
Так что, запереться в четырех стенах и медленно загнивать? Смириться, что ты пенсионер, что жизнь прожита... Вот если б напечатали хотя бы один его рассказ, вот если б прорваться в число счастливчиков, чьи имена и фамилии мелькают на книжных развалах... Горы б своротил. Не старый ведь еще, только пятьдесят в этом году исполняется.
Валентин Николаевич не стал поддерживать воркотню, осуждающую презренного отступника Торбеева, и как только собрание объявили закрытым, метнулся в гардероб.
На улице опять митинг. Судя по озлобленным лицам милиционеров, несанкционированный. Слегка помятый, прижимая к груди чужой портфель, он добрался до остановки автобуса. Повезло - простояв чуть более десяти минут, поехал домой.
3. Настроение хуже некуда. Валентин Николаевич достал бутылку, плеснул полстакана. Выпил не закусывая. Утром, помнится, он мечтал сделать это победителем, сейчас же - как побитый пес. Выловил разварившиеся пельмени и не скупясь полил их своим фирменным соусом - взбитым майонезом с горчицей. Заварил свежий чай. Вот так. Печали следует лечить водкой и обильной едой.
Когда он, вымыв посуду, прошел в комнату, чувствовал себя значительно лучше. Шут с ними, с неприятностями. Будет день, будут и заботы. А сейчас время отдохнуть.
Его ждало интересное занятие, в котором он не хотел признаться даже себе самому: посмотреть, что в портфеле Петра Захаровича. Оправдание железобетонное - он должен больше узнать о хозяине портфеля, чтобы вернуть его имущество.
Любопытство может быть большим свинством. Неэтично копаться в чужих вещах. Но он же собирается стать писателем. Он обязан глубоко знать жизнь. Знать, чем живут и дышат его современники. Должен расширить круг общения, в котором варился до последнего времени. Чужого ему не надо, ничего он не возьмет. Положит обратно в том же порядке, как и лежало. Только осмотрит, и никогда никому ничего не расскажет о том, что видел. Если что окажется особо интересным и необычным - запомнит, чтобы при случае описать. Но так, чтобы никто не догадался об источнике его знаний.
Валентин Николаевич взгромоздил портфель на стол, отодвинув в сторону стопку давно прочитанных журналов. Расстегнул.
Бумаги. Одни пожелтевшие от старости, другие поновее, но все истончены от многих касаний, покрыты беспорядочными непонятными записями на нескольких языках. Среди них скрепленная ржавой булавкой стопка стандартных листов с бледным текстом, отпечатанным на старой машинке. Статья "П. З. Совинов Что мы знаем о цивилизациях Южной Америки?". Что знаем? Мало знаем. Хорошо, почитаем. Но потом, если руки дойдут.
Так, фамилия Петра Захаровича, по всей видимости, Совинов. Довольно редкая, надо признать.
А записи сделаны в основном по-русски и по латыни, изредка попадаются, вероятно, английские предложения и отдельные слова. Скорее всего, это какие-то лабораторные заметки - не рукописи, вобравшие благостные муки создания. Без представления о предмете исследований вряд ли можно будет распознать, о чем речь. Жаль.
Еще в портфеле оказался маленький, на один стакан, термос и полиэтиленовый пакет с хлебными крошками. Оказывается, Петр Захарович носил с собой перекус. Вполне разумно, учитывая теперешнюю чехарду с ценами и пунктами питания.
На самом дне портфеля - внимание! - холщовый мешочек. Тяжелый. Как интересно! Дрожащими от возбуждения руками Валентин Николаевич положил находку на стол, расслабил тесемку, стягивающую горловину мешочка. Внутри какие-то свертки. Так, что это?
Четыре тяжелых металлических пластины, каждая обернута куском холщовой ткани. На кусочках ткани полустертые надписи. Можно различить: "тело", "психика", "управление". На четвертом, обертывающем самую толстую пластину, красовался знак вопроса.
Валентин Николаевич развернул сверток с надписью "тело" и взял в руки пластину. Осмотрел. Сплав какой-то странный. Очень твердый. Тяжелый. Теплый. Приятный на ощупь. Будто прилепляющийся к рукам. На одной поверхности пластины выгравирован сложный рисунок, притягивающий взгляд.
Разглядывание замысловатых виньеток было прервано настойчивым звонком. Глянув на часы, Валентин Николаевич ужаснулся: оказывается, он просидел над пластиной более часа. Кто рвется к нему? Неужели Гена пришел? Давно ведь обещал навестить. А тут так некстати разложено чужое имущество. Какой непедагогичный пример! Валентин Николаевич заметался, стыдясь содеянного. Запихнул пустой портфель подальше под стол. Сверху на бумаги навалил ворох газет и бросился к дверям.
У дверей стояла Мария Ильинична, соседка.
- Валентин Николаевич, добрый вечер. Простите, что побеспокоила. Я не знала, что вы заняты.
- Ну, мои занятия не столь важны, что нельзя их прервать.
- Извините, - Мария Ильинична невольно смотрела поверх него, выискивая взглядом предполагаемого гостя, и радовалась, что никого не было видно, - ой, как неудобно вас просить. Вы такой занятой человек, а тут я со своими бабьими просьбами... Вы не посидите с Клавочкой? Клиентка не желает ждать. Сказала, что через полчаса должна отъехать по делам. Если я начну собирать Клавочку, то не успею к ней. Моя работа уже больше недели лежит готовая.
- Конечно, Мария Ильинична, какой разговор.
- Я не оставляю ее одну после того случая. Знаете, включила газ, жгла спички - так и до греха недалеко. Дитя неразумное...
- Давайте-давайте.
- Вы же знаете, она у меня тихонькая, не балует. Сидит себе и сидит. Я ей книжку ее любимую дам. Она вас не побеспокоит. А сама быстро управлюсь. Туда и обратно.
- Я не занят. Весь вечер собирался быть дома. Вы не спешите. Развейтесь. Отдохните.
- Ой, спасибо вам, Валентин Николаевич. Я тогда еще в "Медкнигу" на обратном пути заскочу. Говорят, новое поступление. Может, что про Клавочку написали. А вы всегда на Клавочку положительно влияли. Я так и врачу говорила. Он все удивлялся...
Девочка как с картинки. Ладненькая такая, чистенькая. Золотые вьющиеся волосы. В руках математическая книга с бесконечными цифровыми таблицами. Бедный ребенок.
Валентин Николаевич усадил девочку на диван, кое-как свернув в угол неубранную утром постель.
- Посиди, Клавочка. Посмотри свою книжку.
Дурацкое ощущение, когда не знаешь, слышат тебя или нет, а если и слышат - то понимают ли.
Валентин Николаевич навел на столе порядок. Досмотрел бумаги. Утвердился во мнении, что перед ним дневник какого-то медицинского эксперимента. Следовательно, Петр Захарович Совинов - врач. Причем не просто врач, не терапевт какой-то и даже не хирург, а, скорее всего, психолог. Впрочем, читать статью этого психолога о цивилизациях Америки было невозможно: столь витиеватого и непонятного языка до сего момента Валентину Николаевичу не попадалось. А вот гравировка на пластинках презанятная. Ничего определенного, но глаз не оторвешь.
Сложив бумаги в портфель, Валентин Николаевич решил, что таблички досмотрит позже, когда Клавочку заберут домой, и включил телевизор. Точнее, проживший долгую и бурную жизнь ящик, выдающий лишь черно-белое изображение и дурной звук. При переезде он нашел его на свалке на гаражной территории, безжалостно выброшенного недрогнувшей рукой. В багаже оставалось место, и он решил на всякий случай взять находку с собой. И правильно сделал - на новый телевизор элементарно не хватило денег.
Сидеть с Клавочкой и в самом деле просто. Глянула на телевизор, установила новый источник звука, но никакого интереса, как обычно, не проявила.
От нечего делать Валентин Николаевич принялся просматривать газеты. Все одно. И по телевизору, и в печатном виде. Крушения, забастовки, неопознанные летающие объекты, цены, простои, целители и пророки, бои местного значения, беженцы, дефицит, требования немедленной материальной помощи... Мир сошел с ума. Раньше все было ясно. Была общая цель, общие дела. Валентин Николаевич постоянно ощущал себя плотно пригнанным винтиком. Сейчас все не так, и он словно отторгнут жизнью, никчемный и ненужный. Но он-то ладно, уже не пропадет. Пенсию выслужил, крыша над головой есть. Как-нибудь доживет. А каково тем, кто моложе, не имеющим тихой пристани? Как Гена, например.
Мысль о сыне вызвала, как всегда, острое беспокойство. Пришлось принять новую порцию горячительного напитка. Умиротворившись, Валентин Николаевич под шум телевизора продолжил читать газеты. Видимо, вздремнул, ибо, очнувшись, обнаружил Клавочку сидящей рядом с металлической пластиной в руке.
- Послушай, Клава, это чужое. Не мое. Нельзя трогать. Давай, я положу на место, - Валентин Николаевич потянул за край пластины. Неожиданно почувствовал сопротивление. Прямо ему в лицо распахнулись чистые голубые глаза.
- Надо смотреть.
- Что? Что ты сказала, Клавочка?
Она впервые заговорила с ним! Ладно, черт с ней, с пластиной. Пусть ребенок играет, если ему это нравится. Неужели мы, взрослые, не в состоянии поделиться с несчастными детьми толикой своих богатств?
Клавочка, как определил Валентин Николаевич, взяла пластину, которая была завернута в кусок ткани с надписью "психика". Остальные пластины он убрал в портфель и забросил его на антресоли.
Девочка сидела тихо, сосредоточенно рассматривая замысловатый рисунок. Валентин Николаевич на мгновение поймал ее взгляд, как обычно отрешенный, обращенный вовнутрь.
Звонок. Мария Ильинична извинилась за долгое отсутствие. Простояла в очереди за яблоками. Угощала Валентина Николаевича, тот упорно отказывался. С тарелкой в руках, полной ароматных ярко-красных яблок, Мария Ильинична и вошла в комнату.
- Мама! Посмотри!
Тарелка валится из рук. Мария Ильинична обнимает Клавочку, плачет:
- Узнала. Узнала меня доченька. Милая ты моя, хорошая ты моя. Скажи еще раз, кто я. Умница ты моя...
Много ли человеку надо, когда его ребенок болен?
Не меньшая радость наблюдать за счастьем других.
4. Утром, за чаем, Валентин Николаевич осознал, что найти свой портфель окажется не просто. Петра Захаровича, видимо, увезли в ближайшую больницу, имеющую кардиологическое отделение. Но в какую именно?
Он плохо знал тот район. Чувствуя, что поиски займут много времени, он решил не брать с собой портфель Петра Захаровича. Заехать домой не долго, а таскать лишний груз не хочется. К тому ж самочувствие было не очень.
Приехав на место вчерашнего происшествия, Валентин Николаевич первым делом "на удачу" прочесал ближайшие улочки. И намека на какое-либо лечебное учреждение не было. Прохожие оказывались не местными и не могли ничем помочь.
Чуть ли не час расспросов, пока Валентин Николаевич не наткнулся на всезнающую бабулю. Та навела его на забор.
За забором действительно кто-то кого-то лечил. Вне пределов слышимости изредка мелькали белые халаты. Валентин Николаевич несколько раз обошел вокруг, пока не догадался, где вход. Позвонил. Долго объяснял, зачем ему нужен Петр Захарович. Безропотно предъявил документы, ежась под цепкими оценивающими взглядами. Получил разъяснение, что здесь совсем не то, что он думает, и совет побыстрее убраться куда подальше.
Нет, искать так, на ощупь, ничего не получится.
Валентин Николаевич вернулся в исходный пункт поисков и, выстояв несколько минут в очереди, по уличному автомату позвонил "03". Несколько раз на том конце провода бросали трубку, грозили вызвать милицию. Валентин Николаевич был упрям и неутомим. Наконец, ему согласились помочь. Продиктовали адрес больницы, куда должны были доставить Петра Захаровича.
До предполагаемого места пребывания своего портфеля он добрался к середине дня.
Дежурная терпеливо выслушала его историю. Валентин Николаевич к тому времени научился рассказывать ее лаконично и, видимо, достаточно внятно. К концу рассказа, правда, выяснилось, что он находится в дневном приемном покое больницы, а на неотложках привозят во-он в тот подъезд.
И вновь Валентин Николаевич повторил свой рассказ. Обстановка в помещении была приближена к боевой. Безостановочно туда-обратно сновали санитары, за тонкой бумажной перегородкой кто-то жалобно стонал. Разве мог он, жалкий мелочник, добивающийся возвращения своего грошового имущества, претендовать на особое внимание, когда ежесекундно решается вопрос жизни и смерти?
- Опять драка на площади, - спокойно пояснила дежурная длинную вереницу окровавленных носилок, раскрыла потрепанную тетрадь. - Как фамилия вашего знакомого?
Оп-па, а фамилию-то он забыл! Попытаться вспомнить? Собинов? Собянин? А ведь если он назовет фамилию, станет явным, что он копался в чужих вещах...
- Петр Захарович... его зовут. Фамилию не знаю.
- Ну, друг ты мой. А может и не Петр Захарович, а, скажем, Лев Васильевич или Василий Пантелеймонович? Ты фамилию давай.
- Не знаю.
Вздохнув, дежурная принялась медленно вести пальцем по листу, вчитываясь в записи. Дойдя до определенного места, бросила на Валентина Николаевича уничтожающий взгляд и повела пальцем в обратную сторону.
- Нету у нас никакого Петра. И Захаровича, и Петровича, и Абрамыча. Не поступал. Оно, быть может, и к лучшему.
- Но мне сказали...
- Мало ли что скажут. Нет, и все.
- Все же...
- Никаких "все же". Его могли привезти, но не зарегистрировать как положено. Откачали да выставили домой. Или сразу в морг отправили, минуя нас. Нет его в наших списках. Вспомните фамилию - приходите. Возможно, найдем. Если искать будем. Все.
Валентин Николаевич вмиг превратился в неодушевленный предмет. Как стул у входа, стоящий не на проходе, но мешающий всем. Получив несколько толчков и убедившись в тщете усилий вновь привлечь к себе внимание, вышел на улицу.
Что делать? Может, завершить поиски и поехать домой, отдохнуть? Легкое утреннее недомогание переросло в тяжелую ломоту во всех суставах. Да и температура вроде бы поднялась. Не хватало еще заболеть. Впрочем, горло не саднит. Насморка нет.
Нечего себя жалеть, надо продолжить поиски. В редакции журнала "Приключения и жизнь" записывают домашние адреса всех, кто приносит свои рукописи. Надо ехать туда.
И гробовой тишиной - обеденное время, естественно переходящее в вечернее чаепитие. Ни Михаила Яковлевича, ни тем более Федора Ивановича на месте не оказалось. Больше знакомых у Валентина Николаевича не было. Остановился он на мгновение, собираясь с мыслями, как открылась массивная, обитая золотистым дерматином дверь Заместителя Главного Редактора и вышел... Неожиданная встреча!
- Вы кого-то ищете?
- Я? Нет-нет, извините.
- Тогда позвольте спросить, любезный, что вы здесь делаете?
- Я? Да так... Хотел узнать фамилию одного человека.
- Кого именно?
- Его зовут Петр Захарович. Вы с ним вчера разговаривали у входа в метро.
- Вчера? Петр Захарович? Вы что-то путаете, любезный. Павел Захарович! Веселов Павел Захарович, мой старый знакомый. Однокашник... почти. Такой лысоватый, худой, нос картошкой, портфель темно-желтый с одной застежкой - он? Он вам нужен?
- Волосы седоватые, венчиком, вьются, да?
- Точно, Пашка. Зачем он вам нужен?
- Видите ли, вчера после того, как вы расстались, у него случился сердечный приступ. Я вызывал скорую, помогал затащить его в машину...
- И, - ни грана озабоченности судьбой своего давнего знакомого, - вы интересуетесь, как у него дела? Активная жизненная позиция? Похвально, похвально. Ничего с ним страшного не произошло. Оклемался. Из реанимации его перевели в общую палату. Через недельку-другую выпишут. Так что можете спать спокойно.
Валентин Николаевич хотел сказать, что поменялся с Павлом Захаровичем портфелями, но горло перехватило от неожиданного удушья. Собеседник навис над ним зловещей черной тенью.
- Или у вас к нему иное дело?
- Нет-нет. Просто хотел навестить. Думал, ему нужна помощь...
- Не перевелись еще в мире бескорыстные люди, готовые поддержать Веселова в трудной ситуации. Можете не беспокоиться за него. Конечно, если у вас нет еще какой-нибудь причины увидеть его. А?
- Вы здесь работаете? - поспешил сменить тему разговора Валентин Николаевич. - Кто вы?
- Разрешите представиться: Натан Михайлович Кафтанов. Представитель стариннейшей русской фамилии, но... говоря откровенно, не совсем русский. Член редакционной коллегии и постоянный автор этого журнала. С кем имею честь?
- Образцов Валентин Николаевич. Пытаюсь стать автором.
5. Натан Михайлович демонстративно хмыкнул.
- Вы до метро? Пожалуй, я провожу вас, - снизошел он. - Итак, вы занимаетесь литературным творчеством.
- Я не замахиваюсь на столь ответственное занятие. Скажем, очень робко и пока безрезультатно пробую себя в фантастике.
- В фантастике? Кто вы по профессии? Физик?
- Почему - физик?
- Жизненное наблюдение. В наше время становятся фантастами в основном физики. Изредка, в порядке исключения, - психологи.
- Нет, физиком я себя не считаю, хотя инженер-физик - мое базовое гражданское образование. Скорее, меня следует относить к военным.
- А-а, распространенная болезнь. Военные сплошь и рядом причисляют себя к интеллектуалам. Кто к великим, но не понятым ученым, кто к гениальным писателям или к каким-либо еще крупным деятелям искусства. То ли от избытка энергии, то ли просто от мании величия: пришел, увидел, победил. Но чаще всего - от недостатка ума и скромности.
- Возможно, и я не страдаю избытком скромности. Сейчас на пенсии. Работаю, если можно назвать это работой, внештатным сотрудником в исполкоме. Свободного времени - уйма. Вот и пробую себя...
Глаза горели. Прикоснувшись ко лбу, Валентин Николаевич понял, что у него настоящий жар. Надо бы быстрее домой, полечиться.
- В вашем-то возрасте - и уже пенсионер? Многие в наше время и не чают дожить до тех дней, когда вместе с законной пенсией получаешь полное моральное право не работать. Похвально, похвально. И как, довольны вы своей жизнью?
- Трудно сказать, - поспешил ответить Валентин Николаевич: не будешь же первому встречному раскрывать душу, - в целом и в общем доволен... наверное.
- Это заметно, - с многозначительной ноткой сказал Натан Михайлович. Остановившись, он достал из нагрудного кармана футляр, бережно раскрыл и водрузил на нос необычные очки. День клонился к закату, небо заволокли темные облака, и видимость была не очень. Валентину Николаевичу показалось, что стекла очков были необычно толстыми и отливали желто-розовым цветом.