Рабинович Григорий
О книгоедстве

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Цивилизация и культура вовсе так никак не составляют некоего цельного и более чем вполне безупречного единства. Скорее, это две резко разделенные между собой части всего этого нашего современного нам бытия, лишь внешне и довольно грубо скрепленные между собой. Цивилизация по самой своей природе хищна и утилитарна. Она до чего неизменно служит прежде так всего простейшим плотским нуждам, хотя и старательно прикрывает их слащаво-благостной риторикой, одновременно с этим так и давя всходы духовности широкими колесами слишком вот подчас поспешного прогресса. Культура же, напротив, нередко излишне возвышенна: она парит в облаках абстрактной добродетели и редко считает нужным спускаться на эту грешную землю, столь обильно доселе пропитанную людским потом и кровью. И именно вот между этой чересчур возвышенной культурой и внешне респектабельной цивилизованностью, как между молотом и наковальней, и поныне зажато сознание человека нового времени. С одной стороны - гулкий молот до чего сурового и чисто житейского быта, с другой - раскаленная от избыточного энтузиазма наковальня всеблагого духа. Отсюда и разрыв между тем, чего жаждет тело, и тем, что действительно способно возвысить душу над всею унылой серостью тупого мещанства. В этих условиях средний человек легко мог оказаться самым уж явным заложником несбыточно прекрасных идей, по самым их рванным краям обрамленных чудовищно темными людскими страстями. А именно это и открыло дорогу безликим, но лукавым силам, явно уж вполне всерьез ведь поднявшимся с самого дна общественной преисподней, а потому и сумевшим почти в одночасье все перемешать так, что прежний свет оказался объявлен тьмой, а непроглядная тьма - светочем самой непререкаемой истины. Да только ведь эта тьма оказалась единственно "правой" лишь потому, что люди возвышенных мыслей слишком вот привыкли отгораживаться от всего того грубого и неблаговидного, предпочитая жить духом великой литературы. И так, оно может быть, и чище - но общий дух народа от этого становится разве что лишь намного тяжелее и зловоннее. Именно радужные иллюзии интеллигенции и сделали возможным то, что наивное население оказалось с такой уж до чего явной легкостью всецело охвачено той самой пламенной идеологией, сколь дешево распродававшей обещания необъятно всеобщего счастья в том самом радужно светлом грядущем. Успех большевиков на этом бесславном поприще был поистине чудовищен: именно он создал условия для преступлений против всего человеческого - в масштабах, прежде так ранее уж доселе ведь вовсе невиданных. Наступили долгие годы безнадежной разрухи, когда мораль начала корродировать так же быстро, как железо под проливным дождем. Страх откровенно разъедал души. И главное - скукоживалась в том числе и самая до чего обыденная людская совесть. Совершенно так любые этические принципы разом уж затем превращались в самый мелкий придаток некоей единственно "правой" партийной правоты. Все прежнее - словно стены Иерихона - рушилось в пустоту нового абсолютизма. И ведь главное все это совершалось именно под лозунгом очищения мира от доселе вот столь поднакопившейся в нем скверны. И произошло это именно на фоне самого так безотчетного самозабвения цивилизации в момент ее наивысшего упоения собственной духовной мощью. Сластолюбивые доброхоты начисто проморгали самое так начало более чем необратимого поворота массового сознания - того самого поворота, после которого нежные слова о светлом грядущем превратились в сколь плотно утоптанный грязный снег дороги в призрачно светлое самое же явное никуда. Причем людские ресурсы, еще недавно казавшиеся попросту неисчерпаемыми, прямо на глазах превратились из живых индивидуальностей в песчинки, поднятые ветром своей неуемной эпохи, эпохи, слишком поспешно рвущейся к тем сколь еще весьма далеким пределам всеобщего блага. И ведь главное само это благо вовсе так не мираж. Это вполне реальная перспектива всегда открытого перед нами иного будущего. Но схватить ее за хвост одним рывком вовсе так никак попросту уж невозможно. Можно будет лишь до чего вот медленно и терпеливо рыхлить почву, чтобы грядущее действительно стало несколько посветлее. И да будет оно когда-нибудь именно вот таким. Однако тот яркий и радостный огонь перемен должен исходить из глубины человеческих душ, изнутри всей общественной жизни, а не с кафедр и трибун. Когда же свет "истин" исходит от тех, кто подает необычайно абстрактные идеи на широком блюде, перед нами не путь, а всего лишь до чего далекий мираж. И нет ничего опаснее такого миража, потому что он властно манит людей за собой. Ну а, слепо следуя за маревом, никак невозможно будет построить ничего по-настоящему действительно живого. Подлинное преображение человеческого духа принадлежит не сегодняшнему дню, а дню грядущему. Именно людям будущего и предстоит же создавать условия для физического и душевного благополучия еще никак пока не родившегося человечества. А нынешняя общественная жизнь и близко так явно никак не нуждается во всяком взрывном переустройстве.
  О книгоедстве
  
  'Чудак человек - кто ж его посадит? Он же памятник'.
  Фраза Савелия Крамарова из фильма 'Джентльмены удачи'.
  
  Ироничный эпиграф. Автору, точно вот куда, ближе нечто иное:
  'Ну, а я б кой-кому засветил кирпичом'.
  Игорь Тальков
  
  1
  Цивилизация и культура вовсе так никак не составляют некоего цельного и более чем вполне безупречного единства.
  Скорее, это две резко разделенные между собой части всего этого нашего современного нам бытия, лишь внешне и довольно грубо скрепленные между собой.
  Цивилизация по самой своей природе хищна и утилитарна.
  Она до чего неизменно служит прежде так всего простейшим плотским нуждам, хотя и старательно прикрывает их слащаво-благостной риторикой, одновременно с этим так и давя всходы духовности широкими колесами слишком вот подчас поспешного прогресса.
  Культура же, напротив, нередко излишне возвышенна: она парит в облаках абстрактной добродетели и редко считает нужным спускаться на эту грешную землю, столь обильно доселе пропитанную людским потом и кровью.
  И именно вот между этой чересчур возвышенной культурой и внешне респектабельной цивилизованностью, как между молотом и наковальней, и поныне зажато сознание человека нового времени.
  С одной стороны - гулкий молот до чего сурового и чисто житейского быта, с другой - раскаленная от избыточного энтузиазма наковальня всеблагого духа. Отсюда и разрыв между тем, чего жаждет тело, и тем, что действительно способно возвысить душу над всею унылой серостью тупого мещанства.
  
  В этих условиях средний человек легко мог оказаться самым уж явным заложником несбыточно прекрасных идей, по самым их рванным краям обрамленных чудовищно темными людскими страстями.
  А именно это и открыло дорогу безликим, но лукавым силам, явно уж вполне всерьез ведь поднявшимся с самого дна общественной преисподней, а потому и сумевшим почти в одночасье все перемешать так, что прежний свет оказался объявлен тьмой, а непроглядная тьма - светочем самой непререкаемой истины.
  Да только ведь эта тьма оказалась единственно 'правой' лишь потому, что люди возвышенных мыслей слишком вот привыкли отгораживаться от всего того грубого и неблаговидного, предпочитая жить духом великой литературы.
  И так, оно может быть, и чище - но общий дух народа от этого становится разве что лишь намного тяжелее и зловоннее.
  Именно радужные иллюзии интеллигенции и сделали возможным то, что наивное население оказалось с такой уж до чего явной легкостью всецело охвачено той самой пламенной идеологией, сколь дешево распродававшей обещания необъятно всеобщего счастья в том самом радужно светлом грядущем.
  Успех большевиков на этом бесславном поприще был поистине чудовищен: именно он создал условия для преступлений против всего человеческого - в масштабах, прежде так ранее уж доселе ведь вовсе невиданных.
  Наступили долгие годы безнадежной разрухи, когда мораль начала корродировать так же быстро, как железо под проливным дождем.
  Страх откровенно разъедал души.
  И главное - скукоживалась в том числе и самая до чего обыденная людская совесть.
  Совершенно так любые этические принципы разом уж затем превращались в самый мелкий придаток некоей единственно 'правой' партийной правоты.
  Все прежнее - словно стены Иерихона - рушилось в пустоту нового абсолютизма.
  И ведь главное все это совершалось именно под лозунгом очищения мира от доселе вот столь поднакопившейся в нем скверны.
  И произошло это именно на фоне самого так безотчетного самозабвения цивилизации в момент ее наивысшего упоения собственной духовной мощью.
  Сластолюбивые доброхоты начисто проморгали самое так начало более чем необратимого поворота массового сознания - того самого поворота, после которого нежные слова о светлом грядущем превратились в сколь плотно утоптанный грязный снег дороги в призрачно светлое самое же явное никуда.
  
  2
  Причем людские ресурсы, еще недавно казавшиеся попросту неисчерпаемыми, прямо на глазах превратились из живых индивидуальностей в песчинки, поднятые ветром своей неуемной эпохи, эпохи, слишком поспешно рвущейся к тем сколь еще весьма далеким пределам всеобщего блага.
  И ведь главное само это благо вовсе так не мираж.
  Это вполне реальная перспектива всегда открытого перед нами иного будущего.
  Но схватить ее за хвост одним рывком вовсе так никак попросту уж невозможно.
  Можно будет лишь до чего вот медленно и терпеливо рыхлить почву, чтобы грядущее действительно стало несколько посветлее.
  И да будет оно когда-нибудь именно вот таким.
  Однако тот яркий и радостный огонь перемен должен исходить из глубины человеческих душ, изнутри всей общественной жизни, а не с кафедр и трибун.
  Когда же свет 'истин' исходит от тех, кто подает необычайно абстрактные идеи на широком блюде, перед нами не путь, а всего лишь до чего далекий мираж.
  И нет ничего опаснее такого миража, потому что он властно манит людей за собой.
  Ну а, слепо следуя за маревом, никак невозможно будет построить ничего по-настоящему действительно живого.
  
  Подлинное преображение человеческого духа принадлежит не сегодняшнему дню, а дню грядущему.
  Именно людям будущего и предстоит же создавать условия для физического и душевного благополучия еще никак пока не родившегося человечества.
  А нынешняя общественная жизнь и близко так явно никак не нуждается во всяком взрывном переустройстве.
  Все на редкость звериное в человеке гаснет не от раздувания ненависти, а от самого верного познания всего сущего в этом мире.
  В то время как ненависть никак не уничтожает скотское начало, а, напротив, до чего вволю выпускает его наружу.
  Причем да, вся человеческая жизнь по-прежнему связана с безжалостными узами угнетения.
  Но подобное устраняется должным интеллектуальным трудом и временем, а не истерическими воплями о вековой и всеобщей злющей несправедливости.
  Однако именно здесь и берет свое начало страсть всяких 'одухотворенных' реформаторов к более чем весьма немедленному очищению мира.
  Все их идейное рвение при этом явно питается одной только сухой схоластикой, а не тяжким бытом окружающей нас действительности.
  И все их блажные проекты по сущему преображению мира самых обыденных вещей будут при этом самозабвенно призрачны.
  Эти крайне узко мыслящие умы острым, словно кинжал, взглядом различают лишь одну только яркую внешнюю сторону социальных идей, но упорно не замечают их внутренней крайне гнилой начинки.
  А между тем сколь еще давно было пора начать очищать никак не лозунги, а сами идеи - от всей той абстрактной пустоты, так и зудящей в сколь многих ушах.
  Но для этого нужно было сначала хоть сколько-то вообще оторваться от всего того самодовольного самосозерцания и повернуться всем лицом ко всей той откровенно грязной повседневности.
  И именно этого многие культурные люди делать попросту вот явно никак не хотят.
  Их духовное состояние величаво - и вместе с тем полностью аморфно.
  Они пристально смотрят в сторону света, окончательно же при этом всячески отворачиваясь от той до чего грешной и грязной земли.
  А впрочем да, с сущим бескультурьем никак не стоит якшаться без какой-либо совсем особой нужды.
  Однако же защищать простой народ от притеснений власти, сколь еще душевно так от него отгораживаясь, попросту совсем вот уж невозможно.
  И прежде так всего тут надо понять одну ту весьма вот простую вещь: настоящее преображение начинается не с общества, а с самого конкретного живого человека.
  Не с подрыва всей той ныне существующей политической системы, а с самого так постепенного извлечения самых отдельных судеб из мрака безвестности и духовного запустения.
  И ведь ясно же, что тот кто не умеет спасти одного, тот и пальцем не пошевелит, когда безвестно будут гибнуть целые миллионы.
  И дело тут не столько в самой отъявленной злонамеренности, сколько в слепом заблуждении.
  Причем одно из самых опасных свойств подобных мировоззрений - культ чувства при явном пренебрежении к разуму.
  Хотя вот тот светлый ум еще уж явно следует применять не только для страстного обоснования великих теорий, но и для вполне верного осознания самых насущных требований весьма уж во многом никак непростой общественной жизни.
  Мир он ведь точно не делится до чего еще строго на черное и белое.
  Безусловных и безошибочных абсолютов в нем точно совсем так не существует.
  Человека явно нельзя мысленно переносить из света в кромешную тьму по неким еще заранее заготовленным схемам.
  И его надо вот всячески же пытаться хоть как-либо очищать, не боясь при этом всякой скверной запачкать свои собственные чистые ладони.
  Застарелое зло никак не устраняется одним только резким и бойким движением. Здесь главное - отличить гнилую натуру, сросшуюся со злом изначально, от тех, кто оказался прикован к нему до чего длинной цепью несчастий и неудач.
  Но для некоторых, разумеется, куда вот удобнее будет до чего с ходу объявить кого-нибудь совсем так безнадежно лютым врагом.
  Да и вообще от всего неприятного в жизни легче уж будет именно отвернуться и сколь еще спокойно как и прежде вот только и вглядываться в удивительно лазурные дали литературной вселенной.
  Она может быть ярка, прекрасна и удивительна, но внешний мир преломляется в ней слишком так весьма схематично и поверхностно.
  А именно поэтому тот, кто слишком глубоко уходит в чужие фантазии, рискует утратить чувство сопричастности к бедам ближнего.
  Правда вот, конечно, когда человек не только уж вполне отчетливо грязен сам, но и всячески более чем вдоволь распространяет свою грязь дальше, чрезмерно жалеть его явно не стоит.
  Однако при этом очищать человека от скверны - дело более-менее всегда так достойное.
  И уж тем более это будет гораздо честнее и праведнее чем просто вот с горечью отворачиваться от него лишь изредка при этом бросая в его сторону колючие взгляды.
  Ведь от одного того крайне брезгливого отстранения наша жизнь чище вот точно не станет.
  Многие цивилизованные, но дурные люди умеют прятать клыки и потому вполне же и кажутся галантными, отзывчивыми и душевными.
  Но это все один только тот чисто внешний покров, то что внутри сколь неизменно совсем так другое, чем то что выставлено сколь вот сугубо наружно.
  Ведь само собой оно разумеется, что при изменении внешних условий легко меняется одна только форма: звериное же начало теперь вот отныне будет успешно скрываться за ширмой весьма сладкоречивой благопристойности. Внешняя оболочка интеллигентности может быть выбелена до блеска, тогда как внутренняя суть останется при этом вовсе никак абсолютно нетронутой.
  И именно потому вовсе нельзя просто же заронить в человека зерно чего-либо нового, никак не имея для этого внутренней почвы.
  Грязь и мрак в человеческом 'я' надо не косметически соскребать, а весьма последовательно перерабатывать и перерождать.
  Ведь чтобы человечество действительно стало несколько лучше самого себя, нужна никак не наружная чистка, а глубокая встряска всей человеческой натуры.
  И это лишь после того, как будет очищено самое дно человеческого подсознания, и впрямь еще станет возможен разговор о том вполне так доподлинно светлом разуме, ответственно ведущем народы Земли к некоему удивительно лучшему будущему.
  Ну а иначе всякое внешнее добро будет разве что лишь экранировать внутреннее зло - самодовольную уверенность в праве управлять миром по собственной прихоти.
  И в конечном-то счете самым ведь явным каноном нового бытия собственно так и стали великая литература и та крайне отвлеченная философия: обе при этом устремлены к далекому горизонту и обе до чего напрочь оторваны от всякой грязной, весьма и весьма насущной действительности.
  
  3
  Именно этакие кисельные берега розовых мечтаний о якобы совсем так невероятно близком рае и сделали его еще только поболее туманным - призрачным до самой полной же неосязаемости.
  Снобам-теоретикам страстно хотелось как можно поскорее дождаться плодов светлого добра, но они не пахали грешную землю, а лишь орошали ее горючими слезами по поводу до чего еще совсем безысходной судьбы всякого, кто с утра до вечера трудится, не разгибая спины.
  Да и вообще всем этим жаждущим перемен интеллектуалам было попросту никак недосуг орошать иссохшие поля людского сознания светом подлинного просвещения.
  Их мысли парили слишком высоко, а земля под ними оставалась более чем неизменно выжженной вековым невежеством и досыта залитой невинной кровью.
  Кровь эта лилась щедро и бесславно - руками правителей, безумно состязавшихся друг с другом в жестокости и цинизме.
  Серые умы в лампасах и второстепенные политики вынашивали всякие так грандиозные планы, прикрывая все это пустыми разговорами о некоем чисто абстрактном народном благе.
  Но хуже всего то благо, которое сколь широко объявляется именно всеобщим.
  Когда 'светлое счастье для всех' возносится на щит, оно вполне так становится до чего еще универсальным оправданием самых диких зверств.
  
  Сколь так весьма последовательная деградация человеческих качеств почти неизбежно сопровождается до чего еще 'доблестным' дроблением общества на всякие беспрестанно враждующие между собой фракции.
  Да и вообще тот беспрестанно лязгающий железом технический век легко превращает людей в машины с мотором в груди вместо сердца.
  А где-то отсюда и крайняя форма отчуждения: вчерашние друзья, расколотые политикой, до чего быстро становятся лютыми врагами, ибо всякое инакомыслие отныне объявляется сущим же преступлением.
  Да и вообще фанатическая вера в святую обязанность каждой личности сходу так всем уж миром приблизить эпоху всеобщего грядущего счастья вполне так делает общественную жизнь попросту считай так невыносимо бредовой.
  Попытка же разом создать идеальное грядущее из пустоты очень ведь скоро уничтожает или переписывает всякое прошлое.
  А вслед за ним - и само собой до чего вычурно изменяется и само настоящее.
  Но есть и другая разновидность бегства от всякой насущной реальности: ожидание чуда от черно-белого текста в твердом переплете.
  И это ведь именно из непосильного сплава литературных грез с казенной действительностью и возникают затем еще попытки чисто так насильственно же привить быту черты всецело вот чисто заоблачного идеала.
  Причем все это совершается грубо, аляповато и с самым отчетливым душком до чего отъявленного популизма.
  Ну а коли та самая до чего еще упрямая действительность весьма вот упорно отказывается становиться именно такой, какой ей будто бы и впрямь надлежит действительно быть, то вот значит, виновных следует еще поискать именно посреди столпов старой, будто бы считай окончательно обветшавшей жизни.
  А именно отсюда и берут начало всякие радикальные мировоззрения, а вместе с ними и зарождаются всякие же доблестные устремления разом снести бы все до основания, не оставив при этом и камня на камне от всего того совсем так ныне опостылевшего прошлого.
  А затем, уже после победы бравурных революционных идей, и возникают до чего только яркие декорации гигантского театра под открытым небом, в котором пошло и бесконечно только вот и ставится все та же революционная оперетта.
  Ну а за всеми теми крайне аляповатыми декорациями буквально повсюду стоят жуткие миазмы совсем неустроенного быта - еще и впрямь куда поболее тяжелые, чем прежде.
  И при всяком великом перевороте прежде так всего гибнут именно лучшие люди.
  И это именно слишком так чересчур утилитарное восприятие книг и породило тех интеллектуалов, которые затем вот и стали катализаторами революционных событий, что столь вот вскружили головы и взбудоражили всякие серые массы простого народа.
  Да только вот многие авторы достойных книг в этом вовсе никак не виноваты.
  Писатель имеет полное право преувеличивать, отчаянно скрести мыслью по самому дну жизни.
  И он имеет право весьма тщательно окрашивать мир в несколько иные тона, чем те, что были еще изначально ему предписаны самым так 'естественным порядком всех общих вещей'.
  В процессе творчества автор явно приподнимается над всею серой и никчемной людской повседневностью.
  Автор художественного произведения творит новое слово в литературе находясь в состоянии вдохновенного упоения.
  И если кто-то до потери чувств одурманивается самим запахом чужой мысли виноваты здесь прежде всего никак не писатели, а те, кто превращает яркую художественную метафору в светильник освящающий ему дорогу во тьме всех тех чисто житейских его скитаний.
  Есть ведь среди нас и такие, кто до чего охотно питается чужим вдохновением и пытается жить среди муз, не пачкая рук о серую реальность. И ведь именно эти до чего еще нередко принимают кривое зеркало литературы за саму плоть всей жизни.
  А вот здесь и кроется подлинное книгоедство.
  То есть это и есть самое так удивительное превращение инструмента для ухода за садом в сам сад - со всеми его цветами и плодоносящими деревьями.
  Хотя вот между тем всякая литература, как правило создается людьми, до чего нередко живущими вне повседневного труда.
  А именно потому их миры сколь неизбежно бывают доверху наполнены блажными иллюзиями.
  И эти иллюзии становятся смертельно опасны, когда их принимают за самое прямое руководство к какому-либо действию.
  А тогда художественный образ вполне вот и превращается в самое так расхожее социальное клише. Светлая мечта до чего запросто при этом становится откровенно суровым приказом.
  А сухая книжная абстракция - основой весьма увесистой дубинки.
  И именно тогда культура, сколь еще окончательно оторванная от сырой земли, разом так перестает быть спасением и превращается в по-барски накрытый стол самого бесконечного пира во время чумы.
  
  4
  Людям, создающим красивые образы жизни, слишком так часто приходится надеяться на одно только чудо: что злая судьба все-таки смилостивится и принесет им в клюве хотя бы крошку хлеба насущного.
  Это неизбежно отражается и на их мышлении, и на духовном строе, и на самом так сказать способе создания литературных образов.
  А у людей мелкого калибра все это и вовсе превращается в самую невообразимую душевную муку: достучаться бы до издательских дверей, туда, где служащим по части эпистолярного жанра, отчаянно жаждущим прокормиться, по самым крупицам раздают булки с маслом.
  
  Подлинных гениев это почти никак не касается.
  Но тех гениев - единицы.
  Зато желающих прокормиться художественным вымыслом пруд пруди.
  Вот почему было бы странно требовать от человека священного трепета перед всякой напечатанной книгой.
  Трепет должны вызывать только имена - подлинные имена, а не сам факт чьего-либо большого или малого выхода в свет.
  И при всем том один из главных пороков подавляющего большинства литературных произведений - их сосредоточенность на отвлеченных идеях, начисто лишенных живых соков всякой повседневности.
  В них зачастую нет никакой чисто мещанской стороны жизни, нет ее тяжелого дыхания, нет того сурового напряжения, которое рождается из до чего вечной двойственности духа и плоти.
  Да и в самом деле: зачем вытаскивать липкую черную грязь на ослепительно белый свет?
  На это готовы лишь явно немногие.
  Куда проще писать о чем-нибудь светлом и весьма отвлеченно возвышенном.
  Куда заманчивее - и, пожалуй, даже удобнее - без конца и края будет строить и строить всякие воздушные замки.
  А тем более весьма так полегче будет до чего уж сладко мечтать о светлом грядущем, чем всматриваться и всматриваться в заплесневелые подвалы нынешнего настоящего.
  А между тем именно там, в этой самой крайне непривлекательной глубине, и скрыта главная правда человеческого существования.
  
  5
  Чего тут ни говори, а данный нам бренный мир далеко уж явно не безупречен и прежде всего в вопросе здравой оценки всей в нем так или иначе имеющейся общественной скверны.
  Эту скверну действительно вот еще предстоит весьма последовательно вычищать.
  Но делать это следует очень даже весьма аккуратно и вдумчиво, медленно, но верно отделяя зерна будущего от плевел прошлого.
  Потому что кровавое 'очищение' - вовсе не путь к свету, а самый так настоящий бал сатаны.
  И такой бал может длиться не одну ночь, а целые же долгие столетия.
  
  Кто-то, впрочем, искренне верит, будто старое зло можно разом вымести цепкой метлой политического террора.
  Да только на деле этим 'пролетарским инструментом труда' выметается прежде всего сама как она есть общественная справедливость.
  Ну а хоть сколько-то стояще нечистоты общества вымываются не диким страхом, а терпеливым и участливым соприкосновением со всеми его темными углами - безо всякой боязни испачкаться в липкой, застарелой грязи.
  И разумеется, что нечто подобное никак не относиться ко вполне законной дочери - преступности.
  Однако чтобы осушить само болото в котором оно заводится всякие карательные меры совершенно же попросту бесполезны.
  Ну а следовательно вполне законный вывод: только лишь тщательно вычистив общественную скверну и можно будет в самой отдаленной перспективе хоть как-то изжить ту до чего еще стойкую плесень прошлого, которая и поныне никак никуда не исчезла.
  Если же всего этого вовремя не сделать, человечество явно ожидает культурное вырождение - частичное или полное.
  Древняя злоба неизбежно найдет новый способ для подлого удара, воспользовавшись уже не дубиной, а новейшими достижениями науки.
  И тогда оживут те мрачные картины будущего, которые Герберт Уэллс некогда предначертал в своей 'Машине времени'.
  Его образы, конечно, не свободны от некоторого упрощения, но во всем этом еще никак не наступившем, лишь разве что выжидающем своего часа грядущем они до чего пугающе весьма вот реальны.
  И остается лишь один вопрос: каким именно окажется это будущее для всей этой нашей крайне беспечной человеческой расы?
  Сегодня ее подчас гнетут скука и дефицит ярких новых впечатлений. Современный человек томится в серой урбанистической повседневности, лишенной подлинных испытаний, больших целей и более чем широких и настоящих смыслов всего своего крайне блеклого существования.
  Его жизнь несколько обмелела, лишилась приключения - а потому он ищет тех самых острых ощущений там, где его предки прежде искали правду и здравый смысл.
  
  6
  Мы отгородились от живой материи природы бетонными стенами своих домов - и со временем нас накрыла тоска по чему-то до чего только явно уж вовсе вовне этакой чудовищно модернистской серой обыденности.
  И каждый глушит ее как только сам вот сумеет.
  Ведь все тут средства оказываются вполне одинаково 'хороши': алкоголь, нескончаемое подглядывание как в щелочку за чужими специально для того снятыми соитиями, а также вот поиски суррогатных удовольствий любой степени пошлости.
  И главным образом на помощь здесь приходит высокое искусство.
  Столь откровенно уводя человека в дальние дали от всякой суровой реальности, оно до чего ведь нередко приучает его вполне полноценно отворачиваться от самых низменных сторон собственной души, как и от всех тех подлинных нужд ныне существующего общества.
  И именно в этаком своем крайне бесславном качестве возвышенное искусство и превращается в ту самую псевдоинтеллектуальную жвачку, в кривое зеркало фантазии, пытающееся блестящей оболочкой на редкость верно замазать серость до чего затяжных и угрюмых будней.
  Человек пресыщенный книжным творчеством явно так перестает остро мыслить - он начинает разве что лишь переваривать внешние впечатления.
  И именно здесь до чего ярко обнаруживает себя все то нынешнее книгоедство: ибо то будет чтение уже не как путь ко вполне верному пониманию окружающих реалий, а как форма бегства.
  Книга при этом оказывается не тем весьма существенным мерилом всего того внешнего бытия, не инструментом прозрения, а будет она применяема именно как наркотик для сознания, стремительно ускользающего за всякую грань внешней реальности.
  И литература при этом становится заменителем чисто житейского опыта, а эстетика - суррогатом жизни.
  
  7
  И именно такое искусство чаще ведь всего и навязывает серо-белое восприятие человеческих поступков - особенно в области нравственных пороков, что, разумеется, никак не относится к уголовно наказуемым деяниям.
  Причем есть вещи, явно не предусмотренные уголовным кодексом, но при этом куда более омерзительные, чем иная вот кража.
  Например, можно во время вполне же состоявшихся отношений до чего цинично вытереть свою грязную задницу о чьи-то светлые и чистые чувства.
  И на нечто такое никакие внешние обстоятельства человека явно вот не толкают: это может произойти только в свете всей той до чего только глубокой внутренней гнилости.
  А вот ледяное отторжение может происходить по множеству самых разных причин, и далеко не все они коренятся в чьей-то самой отъявленной низости.
  Да и вообще далеко не всему в этой жизни можно будет дать довольно простое и житейски удобное объяснение.
  В сложных ситуациях вполне необходимо разбирать побудительные причины - без высокомерия и без самодовольного морализаторства.
  И уж тем более без столь вот бесславной привычки напяливать на чужую душу свой собственный, зачастую весьма неприглядный внутренний багаж, что происходит куда только чаще, чем принято признавать.
  Если нет возможности растопить лед в чьей-то весьма отстраненной от всего мира душе, если в человеке слишком много темного и неясного, это еще не повод поспешно навешивать на него весьма броский ярлык.
  А заодно и теми еще 'светлыми людьми', так и искрящимися внешней добротой, обольщаться тоже вот явно никак уж не стоит.
  Ведь стоит только до чего грубо вырвать их из той еще изначально привычной им среды - и они первыми всех предадут, спасая собственную шкуру с самым так до чего еще искренним энтузиазмом.
  Причем таковы реальные законы жизни, а не весьма благостные книжные о ней фантазии.
  Чересчур ласковое добро часто оказывается совершенно аморфным: оно держится не на внутреннем нравственном стержне, а на весьма комфортных внешних условиях.
  Стоит этим условиям исчезнуть - и от показной гуманности почти ничего так разом не остается.
  
  8
  И главное - именно об этом величественная духом литература чаще всего и молчит.
  Даже и в наилучших своих проявлениях она вполне склонна к слишком четкому разграничению: вот злодеи, а вот святые мученики, безвинно страдающие от чьих-то крайне коварных интриг.
  А порою тем же размашистым мазком художественного чувства она до чего громогласно прославляет мужественные подвиги великих героев, если уж того вполне еще требует общая нить повествования.
  А между тем всякий человек - существо удивительно цельное.
  А следовательно, вся его душу никак нельзя до чего безнаказанно разрывать на самые отдельные фрагменты.
  Однако художественная литература слишком вот часто поступает именно так: она рвет правду о человеке на лоскуты, оставляя на виду лишь то, что удобно для вполне конкретного сюжетного изображения, а все 'естественно лишнее' старательно упрячет по самым дальним углам.
  Иначе, мол, будет оно весьма и весьма крайне уж неприлично.
  Поскольку как-либо по-другому будто бы явно так окажется вовсе и неподобающе показывать человека во всей его приземленной плоти и крови.
  И тем более до чего редко находится место на страницах книги для тех крайне непритязательных, мелочных, противоречивых человеческих черт, которые автору до чего мучительно так неудобно будет переносить на бумагу.
  Ну а заодно действует тут и нечто другое: слащаво-благодушное неприятие всего того, что никак не укладывается в строго очерченную авторскую картину мира. Реальные явления общественной жизни попросту выдавливаются за пределы художественного пространства - как неэстетичные, как бесславно мешающие чрезвычайно 'высокой' идеалистической композиции.
  И в итоге перед читателем возникает не живой человек, а аккуратно отретушированная его схема.
  
  9
  К тому же душка автор, крайне возвышенный духом, вполне еще искренне может решить, что всякий тот рядовой читатель как-то иначе его попросту и не поймет.
  И именно потому - во имя сколь 'наилучшего же блага' этого самого читателя и сочтет он необходимым весьма ведь ответственно подсластить слишком так никак не в меру пресную действительность.
  Да и вообще сладкие грезы - один из самых ходовых товаров художественной литературы.
  А потому их и эксплуатируют все, кому оно только не лень.
  Справедливости ради, впрочем, надо вот все же более чем сходу заметить: корифеи жанра, заслужившие вековую славу, вряд ли, что занимались этим вполне до конца так сознательно.
  Но великие писатели - тоже люди.
  И они вполне могли породить немало пространных иллюзий из самых благих побуждений: не ради наживы, а из самого искреннего стремления утешить, вдохновить, приподнять.
  Однако иллюзия, рожденная добрым намерением, остается той же иллюзией.
  И если ее начинают искусственно вживлять в реальности самой жизни, последствия уже никак не будут зависеть от всей кристальной чистоты исходного замысла.
  
  10
  И стоит ведь еще и еще раз весьма твердо подчеркнуть: великие мастера слова - тоже люди.
  Ничто человеческое им не было явно так никак чуждо.
  Более того, непомерное возвеличивание писателей, порой доходившее почти до религиозного экстаза, нередко подталкивало их к тому сколь своеобразному 'подвигу великомученичества' - во имя явного облегчения страданий народа.
  Российская литература всей силой своего духа стремилась сделать буквально все возможное и невозможное, чтобы преобразить убогую действительность в ослепительно светлый образ несколько иного грядущего.
  Но именно в этом и заключалась наиболее главная иллюзия.
  Все это существовало прежде всего на белоснежной бумаге.
  Начертанное там будущее оставалось критически призрачным - не более чем смутным прообразом, блеклым эскизом того, что лишь весьма отдаленно маячило на самом дальнем горизонте.
  Те самые 'доблестные веяния', явившиеся в виде возвышенных чаяний и слащавых мыслей, оказались всего лишь ветром, разносящим пыльцу благих пожеланий.
  Им вот никак не было суждено уж действительно стать живыми ростками весьма доподлинного человеческого братства.
  А между тем вполне настоящее преображение будет еще возможно разве что совсем иным путем: не через яростное разжигание сладких мечтаний, а через воспитание отдельных личностей; не через лозунги, опьяняющие души, а через самое последовательное формирование внутренней культуры во всех слоях общества.
  И к тем лучшим дням можно будет прийти только прямой дорогой - дорогой долгого и трудного возведения бастионов высокой и, что не менее важно всеобщей культуры
  И уж давно бы пора выбросить на помойку истории саму так сказать вовсе никак нескромную мысль о той или иной возможности куда-то еще суметь ведь дойти до чего и впрямь окольной тропой блажных иллюзий.
  
  11
  И что еще, собственно, могли предложить миру классики мировой литературы XIX столетия?
  Да, пожалуй, ничего существенного, кроме того самого безудержного оптимизма, густо настоянного на зрелой фантазии.
  То есть именно так до чего еще ликующего предвкушения грядущего мира, которое они столь вот щедро извлекали из самых чудовищных глубин собственного воображения.
  А воображение - это было уж слишком не в меру разогрето бликами никем так еще и близко не выверенного самого вот будто бы 'наилучшего будущего'.
  Новые духовные ценности во многом рождались именно из снов наяву философствующих доброхотов, утонченно проживавших свой век в до чего только надежном предчувствии самого скорого конца старого мира.
  И так ведь оно было разве что именно уж потому, что эти доблестные интеллектуалы оказались явно слишком ослеплены всякими диковинными техническими чудесами своего времени.
  Но все это по сути своей были одни только шапкозакидательские настроения - порождение чересчур стремительных перемен, механически довольно так крепко увязанных с тем совершенно внезапным прогрессом в области строительства машин. И все это при том, что сами эти открытия на деле пока не стоят и выеденного яйца перед суровой необъятностью тайн, по-прежнему сокрытых от всякого человеческого понимания.
  И именно на данной весьма зыбкой почве и возникла эволюционная теория в ее нынешнем крайне упрощенном виде.
  Ну а вслед за нею и поднял же голову увенчанную средневековыми рогами и тот самый социальный дарвинизм, из которого затем, под раз и навсегда опустевшими небесами и вырос лютый фашизм.
  При этом еще сама та теория Дарвина как есть изначально была слишком так схематична - слишком проста для вполне полноценного объяснения подлинного многообразия земной жизни.
  Ее вот явно так следовало долго и последовательно уточнять, развивать, усложнять.
  А потому в конечном итоге она и должна была довольно так заметно во многом несколько еще трансформироваться.
  Подобно тому как идеальные круги коперниковских орбит со временем уступили место эллипсам Кеплера, так и дарвинизм нуждался и нуждается в весьма серьезных уточнениях и коррекциях.
  Однако кое-кто всегда бывает слишком уж весьма поспешен в своих до чего скороспелых выводах.
  И вправду: зачем это вообще терпеливо дожидаться новых открытий, когда куда удобнее весьма немедленно взяться за пересоздание всего этого мира, раз он будто бы до сих самых пор держался на тех сколь отчаянно ложных и зыбких основаниях?
  И именно такое поверхностное знание, доверху перенасыщенное самоуверенностью, и порождает в конечном счете самые жестокие социальные выводы.
  Демонические постулаты занимают место прежних догм.
  И весь духовный 'прогресс' оборачивается всего лишь разве что заменой одних вот черных суеверий другими еще более опасными отчаянно серыми.
  Ну а при этом социальное чутье и 'идеологическая обработка масс' все более и более начинают напоминать дрессировку стада, слепо идущего за своим поводырем.
  Да, людей в разные эпохи воспитывают вовсе так явно по-разному.
  Но главное в человеке почти так никак не меняется.
  Все эти всемогущие технические чудеса действительно же продвинули человечество вперед - но главным образом в чисто так совсем иллюзорном же измерении.
  Они вполне всерьез облегчили быт, но одновременно с этим резко ускорили процесс оболванивания масс.
  Современный человек стал весьма апатичнее своего предка: ему создали искусственный мир, который круглосуточно смотрит на него со всех тех глянцевых экранов.
  И потому ясно лишь то одно: если цивилизация и не уничтожает ростки духовности окончательно, то по самой меньшей мере делает она их вялыми, водянистыми, лишенными всякой внутренней силы.
  
  12
  И вообще этакая вовсе вот безнадежно нелепая попытка до чего скорого и резкого переиначивания самой серой сущности человеческого духа почти неизбежно оборачивается смертным грехом - искусственно созданной первопричиной всего того последующего забвения и запустения.
  Цветные миражи восторженных надежд на пресловутое 'светлое завтра', будучи насильственно приложены к обыденной житейской практике, до чего нередко выжигают дотла все то, что в человеке просто и естественно, - само его доподлинное естество.
  А это по-настоящему гибельно и для тех далеких, но вполне возможных светлых дней реального, а не лозунгового будущего.
  Правда в чистой теории все и впрямь может выглядеть более чем до конца светло и безупречно.
  Но с чистого листа совсем невозможно же начинать хоть сколько-нибудь серьезные преобразования.
  И пусть вокруг ад, достойный пера Данте, - это еще не повод, начисто ослепнув перед призрачными вратами рая, беспечно переводить народ с того еще третьего круга сразу в шестой.
  Большевизм даже в крайних своих проявлениях был не более чем шестым кругом.
  До седьмого он дошел бы лишь в случае полной вседозволенности - возможной только при общемировом владычестве.
  И конечно, все это - дела сколь еще усовершенствованной, по-настоящему беспросветной средневековой мглы.
  Но зачатки этой дурманящей душу страсти - страсти чересчур поспешно 'выпрямлять путь человечества' - следует поискать прежде всего в Содоме и Гоморре интеллигентских дискуссий, в салонных спорах о том, что необходимо немедленно и грозно разом так сокрушить.
  Разрушить всем миром до самого его основания.
  То есть вышедшим из повиновения народным массам и впрямь будто бы надлежало извести все то, что было нарочито и огульно весьма сходу объявлено никак недостойным всякого дальнейшего существования, - как якобы тот самый лютый оплот совсем окончательно отжившего свое угнетения.
  И сделать это следовало так же обезличенно и планомерно, как в каком-то частном доме сколь бескомпромиссно выводят клопов и тараканов.
  
  13
  И уж до сих самых пор слишком так многим неясно то главное: в бесклассовом обществе вместо серого настоящего лишь едва намечались контуры светлого грядущего, к которому весьма следовало бы идти медленно, без рывков, пробираясь через дебри тысячелетий постепенного технического и духовного преображения мира.
  И если сегодняшний мир по-прежнему скован множеством видов рабства, это еще не повод превращать освобождение народов в праздник вполне свершившегося осатанелого насилия.
  Такой путь ведет лишь во тьму новой первобытности.
  Чтобы мир действительно стал лучше, его следует менять ласково и постепенно.
  И только по отношению к подлинным извергам - серийным убийцам и насильникам - допустима самая крайняя строгость, вплоть до законной смертной казни.
  Но нам всегда уж совсем невтерпеж.
  И потому долгий путь становится разве что только длиннее.
  И есть все основания полагать, что безумное XX столетие добавило к нему еще не меньше пятисот лет - а может быть, и больше.
  Слепки грядущего, начертанные во снах о светлом завтра, нельзя использовать как универсальную отмычку.
  Иначе ярые мечтатели, окончательно оторванные от реальности, будут снова и снова пытаться выпорхнуть из настоящего - сверкая глазами, но никак при этом не чувствуя твердой земли под ногами.
  
  14
  Лев Толстой, к примеру, вероятно, и впрямь ведь хотел самого только еще наилучшего - и ради этого весьма последовательно надрывался, буквально лез из кожи вон.
  По-видимому, ему было чрезвычайно так важно хотя бы вот на белой бумаге вполне приучить воинственно мыслящих людей явно уж обходиться безо всяких кровопролитных войн.
  Ну а что в итоге из всего этого вышло?
  Чего он в действительности вполне так добился, последовательно дискредитируя армию, проповедуя непротивление злу как и внушая обществу совершенно беспочвенную надежду на то, что все как-нибудь само собой уладится и образуется?
  Надо бы тут сразу сказать: для современников его речи звучали как глас с небес.
  Потому что думать собственной головой - занятие весьма болезненное и утомительное.
  Интеллектуальная ленца, увы, один из устойчивых человеческих пороков.
  Однако при этом в русском человеке почти отсутствует амбициозный снобизм и убежденность в 'естественном праве сильного', столь характерные для Западной Европы.
  Нет в нем и инстинктивной тяги к жестокому завоеванию, столь широко распространенной на ближнем и дальнем Востоке.
  Русская жесткость рождается не из самодовольной агрессии, а из сущего отчаяния.
  А это принципиально разные вещи.
  
  15
  И вновь необходимо разом так повторить главное свойство русского характера: до поры до времени - тихая, почти безмятежная сдержанность, а затем - внезапная, отчаянная неудержимость, которую уже никак невозможно будет ни остановить, ни обуздать.
  Именно в эту опасную паузу между терпением и взрывом Лев Толстой и внес свою лепту, настойчиво прививая дореволюционной интеллигенции псевдохристианское смирение и беспредельно растяжимую терпимость к самому так вовсе обыденному людскому злу.
  
  Он фактически легитимизировал жертвенную пассивность.
  Более того, выставил простонародное хамство как вполне 'естественное право' на ту самую законную обиду за века явной и чудовищной несправедливости.
  А тем самым он до чего невольно подкармливал внутреннюю войну и самую же страшную из всех вообще возможных, потому что она ведется не между государствами, а внутри одного народа.
  Внешние конфликты еще имеют границы.
  Гражданская же вражда никакой меры точно не знает.
  Где еще в истории бывало так, чтобы из-за одних суровых убеждений брат убивал брата, а сын - родного отца?
  И как нечто подобное собирались предотвращать те, кто по самую шею увяз в сущем непротивлении всякому злу, эти сеятели чисто абстрактных грядущих благ?
  Причем даже если нечто подобное и может когда-нибудь стать еще вполне так возможным, то лишь в должных условиях действительно свободного мира, а вовсе не там, где массы морально выпотрошены суррогатом 'единственно верной правды'.
  И вот сумеют ли подобные проповедники хоть как-то достучаться до людей, лишенных всякого внутреннего ориентира?
  Ответ очевиден: нет.
  
  16
  И, к слову, почти банальностью ныне ведь стало утверждение: именно Лев Толстой и насытил российскую интеллигенцию совершенно так бесславной идеей непротивления злу.
  А в результате она уж и оказалась морально совсем обезоруженной перед большевистским террором - перед той осатанелой машиной, которая весьма последовательно отрицала само понятие подлинной интеллигентности.
  Но что же помешало мыслящим людям вовремя отряхнуться от иллюзий и хотя бы попытаться на деле притормозить крен 'Варяга' Российской империи в пучину анархии и бескрайнего произвола?
  Ответ прост: все началось именно так с чрезмерной увлеченности красивыми идеями, впитанными из многократно перечитанных книг Льва Толстого и Антона Чехова.
  Именно эта книжная гуманность, напрочь оторванная от реальной жизни, и стала затем одной из весьма существенных причин грядущего общественного взрыва - того самого, что уж разрушил глубоко изнутри вековое здание Российской империи.
  
  17
  Эти писатели - вольно или невольно - немало потрудились над тем, чтобы вполне так представить российскую действительность как нечто хронически недоцивилизованное, а в особенности в весьма резком ее сравнении с внешним лоском 'передовых' европейских держав, виртуозно владевших искусством плести ядовитые интриги, а потому и прославившихся самым лицемерным вероломством и изощренной дипломатической хитростью.
  И тут уж никак не стоит стесняться вполне естественной же прямоты: возвышенный идеализм стал для Запада лакомым куском жирного пирога.
  Его можно было вдоволь использовать, а затем без всякого сожаления растоптать в пыль.
  А почему бы и нет, если значительная часть духовной элиты огромной страны витала на белых облаках и не желала замечать чертова месива грязи под собственными ногами?
  Подобный взгляд рождался и из внутренней, духовной эмиграции тех, кто хотел жить в России культурнее, чем живут в самой Европе.
  Но общая оторванность от людских масс не должна переходить ту границу, за которой свет мысли до чего радостно ослепляет сам себя.
  Вся эта конструкция держалась, по сути, на одном честном слове: влияние гигантов мировой мысли на российские умы оказалось по-настоящему весьма разрушительным. Бердяев совсем не случайно называл Льва Толстого злым гением России.
  Да и другие писатели были никак немногим уж лучше.
  Лев Толстой, Чехов, а в известной мере и Достоевский, двигаясь в русле широких общественных настроений, исподволь подтачивали сами основы страны, и без того плохо различавшей границу между внутренней свободой и тотальным отрицанием всего того прежде ранее существовавшего.
  Так критика превращалась в самоуничижение, сострадание - в пассивность, а слезливый гуманизм - в удобную форму бегства от всякой настоящей ответственности за судьбу своей необъятно широкой страны.
  Пусть, мол, все сделает тот добрый и кряжистый пролетарий, над которым так долго глумились и которого испокон века всячески безбожно угнетали.
  
  18
  И при всем том существует еще один исключительно важный аспект: порабощение людей, и без того сколь смутно же представлявших себе живую ткань повседневной реальности, тяжеловесными догмами всякой той чисто совсем ведь абстрактной благости.
  Им явно хотелось жить не в том как он есть вполне настоящем мире самых так обыденных вещей, а в его до чего славном и чисто воображаемом отражении.
  И, чего уж тут скрывать, они вполне всерьез попытались явно так подогнать весь существующий порядок вещей под те самые наскоро позаимствованные из книг философские постулаты.
  И сколь немало им в этом помогли именно те, кто до чего безоглядно отвернулся от всех реальных условий жизни, объявив их никак недостойными всякого своего внимания.
  Осознав всю серость, тяжесть и историческую вязкость быта, некоторые 'возвышенные' личности явно решили никак не возделывать старый огород, а радостно перепахать его новыми, более острыми граблями.
  Правда, они так и не удосужились того вот понять, что выбрали они для этого совершенно так вовсе неподходящий инструмент.
  А может быть, им явно уж было вовсе вот как-никак безразлично, что именно вонзать в сырую землю, - лишь бы действовать шумно и эффектно?
  Тот же Лев Толстой, обитая в своем любимом имении, все глубже погружался в необычайно самодовольное прекраснодушие.
  А потому изображение человеческого быта в его произведениях - при всех их литературных достоинствах и мировом значении - оказалось вовсе совсем не безобидным.
  Во многом оно явно сформировало привычку смотреть на жизнь сквозь призму морализующей абстракции, вместо того чтобы вполне отчетливо видеть всякую конкретную боль и до чего продуманно, веско сопротивляться слишком-то суровым нынешним реалиям.
  
  19
  И особенно губительным все - это оказалось для тех читателей, которые так вот и не научились проводить четкую грань между благой творческой фантазией и крайне суровой общественной действительностью.
  В душах слишком многих российских интеллигентов художественная литература заняла чрезмерно главенствующее место - не только как форма тонкого соприкосновения с миром прекрасного, но и как способ вытеснения живой реальности красочными миражами, когда серую повседневность, считай уж нарочно подменяют придуманным пространством светлых ожиданий и возвышенных грез.
  И главное во всем этом и близко ведь не было совсем уж никакой великой беды кабы не зло столь искусно умеющее маскироваться под всякое то еще истинное благо.
  Подлая корысть слишком легко примеряет на себя одежды всякого доверчивого добра - и тут же начинает зверски извращать все его самые изначальные цели.
  
  Именно так постепенно и вызревает совершенно бездушный радикализм: нелюди и прихлебатели, прикрываясь высокими словами, доводят общество до состояния самой безумной спешки, вооружившись до чего прямолинейными либеральными лозунгами.
  А те самые первые носители всех этих грозных формул ничего подобного вовсе не замечают, а потому и столь же непринужденно продолжают весь свой сколь так весьма славный путь.
  И если они когда и перестанут щебетать о райском грядущем, то лишь тогда, когда окажутся лицом к лицу с широченной плахой.
  А пассивное большинство, как варилось оно в собственном соку, так и продолжит оно в нем же вариться - безмолвно, инертно и покорно.
  
  20
  И, разумеется, все это никак не относится к людям по-настоящему сильным духом и телом.
  Да только и они подчас могут слишком уж яростно закружиться в диком хороводе сказочных грез.
  Этот красочный мир более чем строго увлекает их, облекаясь в одежды подлинной реальности, и потому они идут к свету, никак не замечая, что вокруг по-прежнему царит самая кромешная тьма.
  Более того, тьма эта только еще гуще и гуще сгущается, прикрывшись, словно фиговым листком, самыми наилучшими людскими чаяниями и надеждами.
  Причем одно из важнейших качеств людей, живущих внутри кокона литературных мечтаний, - слепая доверчивость ко всякому, кто изрекает длинные и пафосные речи.
  А дальше - всего только те два самых коротких шага до подобострастного услужения нахмуренным холуям воинственно тупой идеологии.
  
  Ее приверженцы громогласно вещают о всеобщей сплоченности и непримиримой борьбе во имя торжества аляповатого 'счастья для всех'.
  И ведь самое твердое обоснование для данного подхода к действительности как раз и составили те интеллигентские принципы, что выросли из бескомпромиссности и прямолинейности, никогда уж вовсе при этом не знающих совсем никакой меры.
  Да и сама та повседневная реальность еще изначально совсем не спешит хоть как-то подстраиваться под всякие красивые схемы.
  Она всегда грубее, сложнее и упрямее любых, сколь еще угодно изощренных абстрактных построений.
  Но это именно как раз-таки тот аналитически однобокий ум, сколь же весьма упоенный собственными концепциями, и становится самой явной предтечей той до чего еще бескомпромиссной 'чистоты рук', не запятнанных ни малейшими житейскими коллизиями.
  И потому именно он в конечном счете делается самым надежным источником всеядных, ласковых ожиданий скорых и непременно благих перемен.
  
  21
  А главное - непомерно так высока будет цена всей этой изумительно благостной восторженности, скованной цепями немыслимо сладостных ожиданий.
  И цена эта поистине ведь ужасна.
  Потому что нечто подобное явно приводит прежде всего к расхлябанности душ - к привычке видеть одни лишь книжные образы вместо более или менее подлинных реалий жизни.
  И в этом ярком сне, сущем калейдоскопе радужных иллюзий, можно прожить всю жизнь - и, в конце концов, это личное дело каждого.
  Но когда людей такого склада среди работников умственного труда становится слишком вот много, уже никак не приходится удивляться тому, что суровые будни житейского быта начинают напоминать дантов ад - и отнюдь не на белой бумаге.
  И разумеется, почти так ни у кого не было сколь еще откровенно злых намерений.
  Те, кто бороздил просторы литературной вселенной в поисках идеалов, хотели только добра и света - сразу для всех, а не только для самих себя.
  Они вполне искренне стремились приблизить свет и отодвинуть тени лютой тьмы.
  Но для всего этого требуется умение, а не одно лишь и только страстное желание.
  Ибо желаемое, растравливая воображение, не приближает цель - оно лишь делает ее еще куда только более заманчивой.
  Именно так и рождаются ожидания грядущих благ у тех, кто безудержно упивается сиянием ярких истин, туманно отраженных в фолиантах философской литературы.
  А в ее дебрях слишком вот много извилистых троп и слишком мало прямых дорог, действительно ведущих к суровой действительности.
  И главное: никакие, сколь угодно веские, философские течения не меняют основного русла жизни.
  Они лишь разве что возводят на его пути плотины и запруды, мешая ему течь самым естественным ходом.
  От пресных и сухих постулатов нередко веет сладковатым духом умерщвленной естественности: в книгах некоторых - далеко не всех - авторов явно преобладает елей сколь безнадежно вычурной искусственности.
  А рядом с этим почти неизбежно возникает и нечто вовсе вот другое - совсем не безобидная жажда всепожирающих перемен, яростно алчущая сказочно наилучшего грядущего.
  
  22
  А между тем подлинная и горькая правда заключается именно в том, что для будущего счастья всего человечества вовсе так не требовалось изобретать ничего того действительно лишнего.
  Достаточно было просто жить и развиваться по старинке - без надрыва и безо всяких истерических рывков.
  То есть именно так, как все это и происходило до огненно-революционного перелома начала XX века.
  Но кто это в ту еще дореволюционную эпоху и впрямь вот вполне так всерьез на деле пытался хоть как-то обуздать те самые слишком уж разгулявшиеся фантазии?
  Кто это тогда действительно вот как следует занялся весьма трезвым переосмыслением самых обыденных нужд нового индустриального общества?
  Хотя коли уж вообще и браться за обновление заржавленного механизма государственного обустройства, то ведь при всем том только и следовало руководствоваться именно так логикой самой жизни, ее наиболее естественными причинно-следственными цепями, а не отвлеченными философскими постулатами, пристроенными к реальности чисто так вовсе совсем уж извне.
  Потому что, чрезмерно увлекаясь фантазированием, вовсе нетрудно будет заново воспроизвести до чего стародавние средневековые грезы о будущем рае - лишь под той куда поболее броской вывеской.
  И ведь все те ослепительно яркие, по сути мифические конструкции затем и были до чего еще насильственно же притянуты ко вполне конкретным планам общественного переустройства.
  Причем да уж чисто внешне все это и впрямь выглядело до чего еще красиво и вполне уместно.
  Но показная величественность только лишь подчеркивала убогость и аморфность прожектов, возведенных на одном сколь быстро вот высыхающем песке.
  Самой уж главной первопричиной всему этому стал именно тот воинственный нигилизм, загодя подтачивавший сами основы живой современности, - а также восторженное окуривание грядущего дифирамбами о самой так скорой погибели 'проклятого прошлого'.
  И это именно в том до чего сыром, подвально-темном сталинском грядущем этим намерениям и суждено было обрести свое практическое воплощение - в руках тех, кто пожелал захомутать массы сладковатой на вкус, но смертельно горькой по своим плодам атеистической идеологией.
  
  23
  Разумеется, самое подробное обсуждение тех или иных перспектив самой наилучшей жизни вполне так необходимо - и многим оно действительно нужно. Однако подобные разговоры никак не должны рождаться на почве самого яростного отрицания всякого былого и прошлого.
  Новый общественный дом вовсе не строится за один тот короткий человеческий век.
  А потому куда разумнее будет весьма деятельно укреплять стропила старого, чем расшатывать их на диком ветру внезапных перемен.
  
  Но для тогдашних радикалов сам факт существования древнего здания самодержавия был почти же невыносим.
  То, что эта обветшалая конструкция все еще держалась, приводило их в сущее исступление.
  Российские либералы хотели света и общественного разума, а в конечном итоге получили серые времена тьмы, всевластие грубой силы и торжество слепого невежества.
  А между тем той еще дореволюционной России до подлинно светлых дней иного грядущего было не так уж и далеко.
  Нужно было лишь трезво, без истерик и рывков, шаг за шагом улучшать жизнь всего того ныне существующего общества.
  И уж точно никак вот нельзя было этого добиться самым так бескрайним уничтожением неординарных людей - тех, кто действительно выпукло отличался от серой, никак и ни о чем вовсе вот не мыслящей серой массы.
  Людская толпа она всегда до чего еще бездушна и стадна.
  И интеллектуально она почти всегда уж вовсе бесплодна.
  А потому заря новой краснознаменной эры и могла быть лишь разве что сколь еще однотонно кровавой.
  Тот безупречно настоящий духовный прогресс будет возможен только через самое индивидуальное развитие каждой отдельной личности.
  Именно так в течении времени и возникает новый конгломерат общественного сознания.
  Да, менять иконы на лозунги, а знамена - на портреты ничтожных вождей поначалу может быть очень так даже и весело.
  Но разве от этого хоть как-то поменяется сама природа ныне существующей власти?
  Ведь чтобы механизм управления заработал должным же образом явно иначе, требовалось просвещение народа, а не отравление его души сказками о самом скором пробуждении от векового сна и о лампочке Ильича как о некоем новом солнце вселенной.
  Вместо распространения восторженных прокламаций следовало научить людей хоть сколько-нибудь верно вполне должным образом думать.
  И, разумеется, нужно было раз за разом весьма вот посильно вытаскивать самых отдельных людей из сущего мрака сурового невежества.
  Но все это было слишком так до чего еще неудобно.
  Да и попросту никак ведь абсолютно же невыгодно.
  Куда проще будет до чего взахлеб мечтать о великих благах абстрактного грядущего, чем до чего весьма терпеливо возделывать почву нынешнего настоящего.
  А потому аромат светлого завтра явно подтачивал живое тепло простого человеческого естества.
  И тем будто бы самым естественным выходом сам уж собой тогда оставался один лишь и только общественный взрыв.
  А всякий тот большой взрыв более чем весьма оглушительно разрушителен.
  Правда детонация была совершенно так вовсе вот неизбежна.
  Социальная безысходность, чувство унижения и неравенства долгими годами копили темную энергию.
  И стоило лишь горстке отъявленных демагогов всласть наобещать самое так мгновенное спасение - как она разом и вырвалась же наружу.
  Причем люди, явно ожидавшие манны небесной от книжных истин, не понимали того самого главного: насильственная смерть прошлого неизбежно рождает ад грозного будущего, разом так совсем затмевающий все те прежние ужасы.
  Правда, сами идеалисты, совершавшие тот попросту так чудовищный общественный переворот и фактически выворачивавшие действительность совершенно ведь наизнанку, были по-своему удивительно искренни.
  Они готовы были терпеть любые страдания народа ради последующего громогласного торжества всех тех своих единственно верных прожектов.
  А между тем в наше новое время следовало поднимать на щит не идеи, а знания; не броские лозунги, а последовательное и продуманное просвещение.
  Историю никак нельзя будет враз отменить. Ее можно будет разве что перенаправить в некое иное русло.
  А потому за разукрашенным плакатами паровозом помпезной идеи с водруженными на нем красными знаменами неизменно тянулся состав самодовольной тупости.
  Причем именно той самой, что особенно так вольготно чувствует себя в даже и мирное время полуголодной стране.
  
  24
  И ведь одной из главных причин того, почему история со скрежетом свернула в кровавую бездну чисто по-большевистски глубокого социального зла, стала весьма так упоенная вера множества наивных людей в саму возможность мгновенно превратить добрую сказку в самую так безукоризненную житейскую действительность.
  Кому-то и впрямь до чего самонадеянно показалось, будто окажется вполне достаточным лишь одного самого же короткого рывка - и мир вскоре раз и навсегда сам собою вскоре полностью ведь явно тогда совсем до конца переменится.
  Да только подобные фантазии лишь ускоряют падение назад - в дикую, стадную первобытность.
  А новоявленный языческий культ очень так скоро начинает требовать и требовать беспрестанных человеческих жертв.
  Тем более что и власть деспота без них обходиться вовсе вот никак совсем не может.
  Если же плеть становится еще и идеологической, она вполне обретает самую так дополнительную точность и чудовищную смертоносность.
  
  Это, впрочем, не означает, будто идеология вообще не должна играть никакой роли в жизни общества.
  Обсуждение дальнейших путей развития крайне необходимо.
  Но решающим здесь является не яростное навязывание общего 'счастья', а самое бережное раскрытие воли каждой отдельной личности.
  Именно в детстве души наиболее податливы, потому школа и должна постепенно становиться местом рождения нового быта.
  А вот взрослую массу нельзя насильно отрывать от той сколь давно знакомой ей реальности.
  Серые массы простого народа можно лишь медленно вести вперед, расчищая дорогу, а не волоча же их по земле за волосы.
  Если людям хоть как-то помогают идти по пути духовного прогресса, они и сами по нему тоже тогда идут.
  Не дружно и не в ногу, но идут.
  Если же их тащат, они либо яростно сопротивляются, либо бредут куда прикажут - слепо и до чего только апатично.
  Всякие цивилизованные нормы следовало прививать постепенно, и без каких-либо излишних рывков.
  Утопические же скачки строго вперед и вперед вслед за бешеной идеей неизбежно так порождают одни только кровавые лужи.
  И невинная кровь при этом всегда проливается под лозунгами самого интенсивного приближения света и самого так безответственного сеяния совершенно так всеобщего мнимого добра.
  
  25
  А между тем в своем конечном итоге все данные действия обернулись лишь массовым самосудом над всем доселе когда-либо минувшим.
  Но судили при этом не темное прошлое - судили светлое и так и не состоявшееся будущее.
  И главной целью 'перемен' стало самое так планомерное насаждение духовной и физической нищеты.
  
  Раз и навсегда в той советской стране воцарились тупое невежество, холуйство и заискивающее хамство.
  Массы самонадеянно заставили уверовать, будто человеческую природу можно быстро переделать, уничтожив всякую крупную собственность.
  Да только человеческая сущность меняется лишь на протяжении долгих тысячелетий.
  Взрывными темпами можно разрушить прежнюю культуру - но никак нельзя построить новую цивилизацию.
  Истинное благоденствие достигается только лишь поступательным и медленным движением вперед, только весьма обширным сеянием знаний.
  Иного пути попросту никак явно не существует.
  Все попытки искусственно ускорить развитие общества заканчиваются одним лишь откатом в грязь - причем в грязь, несопоставимо более тяжелую, чем прежняя. А от всего доблестного революционного гуманизма остаются одни только те еще безымянные могилы.
  И ведь, по сути, это было вот явно так неизбежно.
  Никакое лучшее будущее после будто бы весьма спасительного социального взрыва ни в каких закоулках времени явно не затерялось.
  Все благие ожидания оказались не более чем самой безнадежной фантазией, не имевшей к настоящим реалиям жизни даже и самого так отдаленного отношения.
  Все тогдашнее дореволюционное общество было буквально же пропитано сладким ожиданием чуда.
  И главное: все видели впереди свет, но не различали, заря ли это новой жизни или кровавый закат всей доселе существовавшей цивилизации.
  
  26
  И те самые люди, у которых разум весьма неизменно затмевают всякие более чем необычайно 'высокие чувства', мыслят до конца уж совсем так вовсе вот однобоко.
  Их идеалом становится одна лишь безупречно стерильная правда, заранее очищенная от всего того весьма дурнопахнущего и неприятного.
  
  Но такая правда всегда уж заранее сколь еще неизменно урезана.
  А потому именно она и является самым опасным видом социальной лжи.
  Она не искажает факты - она просто-напросто исключает все, что кому-то было вовсе-то никак совсем неудобно.
  А в этом вакууме и расцветает затем тот самый донельзя вычурный и самодовольный самообман.
  Низменные стороны широкой общественной реальности при этом вскоре вот объявляются совсем 'несущественными', что и позволяет кое-кому сохранять свои руки в той как есть почти идеальной же чистоте.
  А между тем без прямого участия в жизни общества тяжкий воз разобщенности и коррупции никому и никогда не удастся вот действительно сдвинуть.
  Да и вообще историческая задача интеллигенции заключалась никак не в суровом морализировании, а в до чего тяжкой работе рядом с простым народом.
  И именно самое уж безоглядное бегство от этого сподвижнического труда и породило гноящуюся язву ГУЛАГа на теле и без того до чего еще многострадальной российской державы.
  Стерильная правда, напрочь отказавшаяся мараться в грязи общественной жизни, слишком так часто затем оборачивается грязью всеобщей истории - щедро же при этом сдобренной самою напрасной кровью.
  
  27
  Да, прикосновение к суровому быту реальности вполне неизбежно пачкает руки.
  Зато вот душа начинает дышать тем же воздухом, что и весь тот простой народ.
  И ведь главное для того чтобы действительно посеять в душах людских настоящий свет, не слепящий людям глаза, придется топать ногами по вязкой грязи общественного быта.
  Но при этом крайне так важно помнить и другое: в грубой почве прорастают лишь семена самого практического знания, а не абстрактные теории.
  Да и вообще выравнивание людей под одну гребенку разом уничтожает всякую инициативу и живой энтузиазм.
  Прокрустово ложе лживых социальных программ ведет лишь к братской могиле всего человеческого в человеке.
  
  И в социальном смысле бороться следовало не с пресловутым темным прошлым, а с чем-то вполне ощутимым и настоящим: с коррупцией, поголовным кумовством и сущим беззаконием.
  Не с тем чисто мифическим человеческим неравенством, а со вполне конкретным разложением морали внутри общественного организма.
  Подлинно светлое будущее человечества строится точно вот не кувалдой.
  Оно строится одним только большим и весьма так существенным долготерпением.
  
  28
  А между тем никак так вовсе не следует слишком вот усердно подгонять к 'свету высших истин' тех, кто живет в суровой непритязательности всеобщего быта.
  Нечто подобное не только бесплодно, но и попросту крайне непристойно.
  Для начала следовало бы не на словах, а на деле выйти за пределы собственного узкого кругозора - и лишь затем до чего взвешенно попытаться понять людей, веками сжатых тисками самой примитивнейшей необходимости.
  А вот бесконечно сюсюкать о 'тяжелой народной доле', громогласно вздыхать о бесславном долготерпении масс и при этом ничего не делать, кроме разговоров, - значит лишь взбаламучивать стоячую воду тихого омута обывательской жизни.
  И итог подобных благих стенаний всегда один: сущее беззаконие, на десятилетия становящееся отчаянной нормой общественного существования.
  
  И совсем не случайно мыслимую и немыслимую власть над происходящим в стране в конечном счете получает именно тот, кто начинает распоряжаться людьми как строительным материалом.
  Можно, конечно, надеяться, что серые массы со временем все же преобразятся под некоторым воздействием возвышенных идеалов.
  Может быть, когда-нибудь - да.
  Но в тусклом настоящем грязную естественность мещанского быта невозможно вытравить благоухающей искусственностью прекраснодушных фантазий.
  Лучшее в людях нужно воспитывать.
  А не выжигать в них каленым железом самое наихудшее.
  
  29
  И, кроме того, вовсе уж явно не следует без конца лить в уши простонародью отчаянные дифирамбы о чем-то якобы сколь еще безмерно утонченном и бесподобно возвышенном.
  
  В подобной подаче чересчур вот много аморфного и искусственного и слишком так мало чего-либо действительно подлинного, по-настоящему приподнятого над всею обыденной жизнью.
  Настоящая красота не возникает из чисто случайных слов.
  Она рождается из большого творческого труда.
  А вот и самое же наглядное подтверждение всему тому сказанному - у Ивана Ефремова в 'Лезвии бритвы':
  'Самый великий подвиг искусства - вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами не способные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд'.
  
  30
  И ведь именно для того, чтобы тот крайне долгий путь к лучшей жизни в конечном счете явно не оказался сизифовым, и следовало же научиться быть куда ближе ко всему тому, что веками было перепачкано грязью неумытости, - к живому сердцу простого народа.
  Но при этом не следовало вздыбливать слепые от рождения массы куда-то строго вверх, старательно нагнетая в них весь тот и без того накопленный доселе гнев.
  Гораздо полезнее было бы при первой же возможности спускаться к людям и становиться рядом с ними - без поучений и без всякой кичливой позы.
  И уж точно никак не наступать им при этом на пятки, не толкать их вперед даже во имя самых благих намерений и до чего величавых 'светлых' идеалов.
  
  А также следовало бы вполне уж честно признать и другое: в этой жизни ничто не меняется весьма так стремительно и сразу.
  Путь подлинного преображения общества всегда вот невероятно долог и тяжел, а сытые разговоры и восторженные декларации лишь разве что растягивают его еще дальше.
  И это именно ими в самую дальнюю даль и отодвигаются пестрые мечты о якобы совсем уж ином бытии.
  То есть именно здесь слишком вот многие окончательно перепутали живую реальность со всеми теми чисто придуманными образами благой фантазии.
  Мнимая же грядущая эпоха всеобщего счастья казалась сколь весьма ослепительно пламенной будучи как раз на своей вполне до конца единственно правой стезе.
  Однако вся эта сладостная кутерьма была нацелена лишь на одно - на самое вот воображаемое 'лучшее', никак не опирающееся на должный труд нынешнего настоящего.
  А между тем подлинный вклад в грядущее счастье всегда требует не дежурных восторгов, а большого труда и терпения; не лозунгов, а самых разных форм воспитания подрастающего поколения; не яростных рывков, а медленного и упрямого движения вперед.
  
  31
  И казалось бы, все это отвратительно грязное былое следовало бы попросту же закопать в свежей могиле позавчерашнего прошлого.
  Однако ради подлинного приближения будущего нужно было воевать не с до чего только длинными тенями давно свое отживших эпох, а весьма настойчиво выращивать живые ростки светлого грядущего.
  
  Не крушить в капусту основы старого мира, а насаждать нечто лучшее и новое.
  И ради этого вполне вот и стоило бы повозиться в грязи - терпеливо, последовательно, а главное безо всякой брезгливой позы.
  Иного верного пути здесь попросту не было и нет, а заодно и не будет никогда существовать.
  И это именно ради создания несколько лучшего бытия и следовало научиться - пусть редко, пусть вскользь, но на деле - соприкасаться всей тонкостью собственной духовности со всяким сколь еще липким жизненным сором. Потому что если интеллектуальная элита замыкается в стерильном вакууме абстракций, то сладковатый яд пропаганды неизбежно так низводит ее роль до самого так невольного обслуживающего персонала чужих, сугубо собственнических интересов.
  А эти интересы всегда были и остаются сколь еще глубоко враждебны всякому реальному благополучию обездоленного народа.
  И речь здесь вовсе не о чем-то давно ушедшем.
  Наше несветлое прошлое зеркально отражается в нынешнем блеклом настоящем. Отсюда и та странная наивность некоторых современных представителей творческих профессий, которые с почти детской искренностью объясняют собственную востребованность 'вкусами публики', 'пошлостью времени' и 'сладким мраком эпохи'.
  На деле же все куда проще.
  Это не требования времени.
  Это не рок истории.
  Это обычный самообман, аккуратно подкрашенный под самую неразборчивую жажду большого финансового успеха и неземной славы.
  
  32
  Любой социальный заказ искусству может быть выполнен лишь в той мере, в какой само искусство оказывается готово продать свои принципы в обмен на сколь еще щедрую пайку.
  И никак вот совсем оно не иначе.
  Но отчего это вообще возникает потребность в таком заказе?
  А все дело тут в том, что стремление к максимально простым решениям, к удобному изгибу жизни, самым естественным образом продолжается и в сфере духа.
  Мы очень быстро привыкаем к комфорту, создаваемому техническим прогрессом, и столь же охотно переносим эту привычку в область мышления и чувств.
  
  Техника избавляет нас от тяжких физических усилий.
  Социальный заказ - от усилий сугубо внутренних.
  И вот уже вместо живого напряжения рождается тот самый заранее готовый шаблон.
  Вместо весьма достойного поиска смысла всего бытия - услужливая и готовая формула.
  Вместо умственного труда - аккуратно упакованный суррогат казенного, совсем уж вовсе нездравого смысла.
  Так личное удобство постепенно подменяет глубину, а мгновенность готовых ответов - настоящую интеллектуальную зрелость.
  И человек, явно привыкший к исключительной пользе технического и незамедлительного решения сложных вопросов бытия, начинает требовать того же от искусства, философии и самой жизни.
  Именно здесь круги и смыкаются: прогресс освобождает тело - и почти уж совсем незаметно подвергает дух коррозии.
  
  33
  Массам - хлеба и зрелищ.
  Это само собой разом вполне так понятно.
  Но чего же тогда будет потребно душе баловней судьбы - новых патрициев?
  Ответ он более чем удивительно прост.
  Технически изощренная цивилизация неизбежно жаждет особого стиля - такого, что будет никак недоступен простым смертным и потому станет надежной оградой между необычайно 'возвышенными людьми' и сколь откровенно совсем так издали глубоко же прочувствованно презираемым ими плебсом.
  Кое-кому точно вот возжелалось именно стиля, явно дозволяющего интеллектуальной элите сколь еще откровенно ощущать себя некоей отдельной кастой - по праву вкуса, языка и неких уж вовсе не житейских абстракций.
  
  И, разумеется, всегда находятся те, кто с готовностью возьмутся исполнить данный социальный заказ.
  В философии столь откровенно уходящей от живых реалий в метафизические туманы и бесконечные рассуждения о главной 'сущности всего того ныне существующего бытия'.
  В политологии - заботливо прикормленной властью и превращающей обман доверчивого народа в культ того самого единственно правого вождя.
  Как ни назови его должность - суть от этого не меняется: в России царя с тем же успехом можно было бы именовать главным кучером.
  И именно под звездным сиянием весьма ведь обезличенно 'светлого будущего' и произошло самое последовательное возрождение первобытной дикости - уже в декорациях самого новейшего века, и вправду ставшего эпохой самых изощренных открытий в области всеобщего нашего взаимоуничтожения.
  Имперская помпезность лишь раздувает амбиции тех, кто силен не умом, а одной лишь весьма властной привилегией.
  Военные и гражданские начальники начинают ощущать себя властелинами мира.
  А между тем коли их 'деяния' и отзовутся сквозь тысячелетия, то разве что вот только самым явственным чувством стыда и страха.
  Наша планета весьма тонко настроена - и мы уже точно нарушили этот ее баланс, пусть чаще по глупости и жадности, чем по вполне сознательному злодейству.
  И лучше бы нам вовсе не доводить до того, чтобы весь этот мир стал по-настоящему пустынным.
  Идеология слепой силы, затачивающая когти хищных империй, выжигает человеческое в тех, кто принимает решения, оставляя при этом до чего широкие границы для самого так вполне же 'допустимого' насилия.
  Людей же превращают в винтики машины, созданной ради 'государственного счастья', а не ради тихой радости каждой вот самой отдельной личности.
  Такое счастье обретает плоть в образе бессменного вождя - и ослепляет собой все пространство подверженное его власти.
  Символом становится не свобода, а страх.
  Родное отечество начинает напоминать тюремную камеру со всем том вполне же соответствующим укладом.
  Но тот самый тюремный пахан никогда уж не пересоберет всю действительность в несколько лучшем формате.
  Он ведь служит лишь себе - и требует языческих обрядов, прежде всего человеческих жертв.
  И этим явно заражается не только безликая толпа - этим заражаются и образованные люди, искренне верящие, что руль истории в 'надежных руках'.
  А между тем чтобы избавить народ от тьмы, нужно быть светочем, греющим сердца, а не фонарем, едва освещающим дорогу.
  Невозможно повести народ вперед, не соприкасаясь осторожно и трезво с самими темными сторонами общественной жизни.
  Они становятся смертельно опасными лишь при погружении и растворении в них.
  Извне же их можно рассматривать с любого расстояния - важно лишь быть готовым дать должный отпор.
  Самый страшный зверь на свете - тупое людское невежество.
  Вот подлинный враг прогресса.
  Трагедия же состоит в том, что нашлись идеалисты, решившие зажечь солнце гуманизма, уничтожив вместе с неким чисто абстрактным злом и всех живых его будто бы изначальных носителей.
  А простой народ явно поверил всем этим кликунам, явно зовущим толпу стать 'вольными господами', - и взялся за дело с искренним рвением, по-старинке готовый умирать за громкие и гулкие идеалы.
  И разумеется уж достаточно так, быстро затем нашлись и те, кто этим сходу вот верно воспользовался.
  Верные себе демагоги шустро принялись строить общество древнего рабства в новой идеологической упаковке.
  Подтянулось и 'всеядное искусство', щедро кормящее массы сладкой, липкой пошлостью.
  Она ведь крайне прилипчива.
  И должно было смениться два поколения, чтобы стало ясно: обещанный путь ко всеобщему счастью был лишь одного только видимостью.
  Однако толпу всегда можно вдохновить некими новыми лозунгами.
  Она привычно со всею душою внимает своим властителям.
  А потому при нужном 'духе времени' массы столь же легко толкают из одного пламени в некое другое.
  
  34
  И при всем том роль искусства в формировании нового образа сознания у самого же простого обывателя поистине так велика.
  Причем вовсе не обязательно, чтобы оно полностью открыто восхваляло прелести господствующей идеологии - зачастую в этом попросту нет никакой нужды.
  
  Достаточно и того, что подлинно талантливое искусство либо откровенно продается, либо предназначается исключительно для избранных.
  И тогда из него без особого труда лепится вполне удобный для всякой тоталитарной власти инструмент - пригодный для повседневного обслуживания ее еще изначально мертворожденной доктрины.
  Разумеется, здесь никак не обойтись без помощи художников, скульпторов и кинорежиссеров, ибо именно их труд наиболее нагляден и доступен массовому восприятию.
  А между тем эти духовные гиганты подчас живут в несколько ином, весьма отрешенном измерении, нежели тот самый остальной мир.
  С высоты своего Олимпа им порой были почти неразличимы страдания масс - они оттуда вполне вот кажутся далекими, абстрактными, едва заметными.
  И потому деятели искусства вполне так искренне будут способны творить трафаретно-плакатную реальность - именно в том виде, который и впрямь оказывается наиболее удобен тем, кто в их Богом забытой стране держит власть не обладая при этом не малейшим же нравственным стержнем.
  
  35
  А люди безмерно возвышенные, пускай себе всласть наслаждаются всем тем чисто своим довольно-то малодоступным невежественным массам искусством.
  Ну, а всякий простой народ при всем том еще и специально будут буквально-таки вдоволь обкармливать форменной пошлостью.
  Причем осуществляться все это будет именно ради самого уж до чего еще более чем извечного поддержания в обществе только лишь того одного вполне ведь полностью до конца устоявшегося состояния, при котором и существует то веками нисколько не изменяющееся повседневное расслоение...
  Причем это вот, в сущности, и есть, собственно, то, что уж сегодня более чем повсеместно и происходит в России.
  Пошлость народу - это именно тот всеобъемлюще статный новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
  И уж смотря исподлобья вертикально вверх на всю ту совсем безвольно воспарившую к сизым облакам интеллигенцию, чиновники от современной культуры так и потирают при всем том руки и сколь искренне они вполне самодовольны!
  А между тем всему тому их успеху на данном поприще неизменно способствует как раз именно то обстоятельство, что российская интеллигенция буквально пресыщена своим собственным донельзя многогранным, но явно при всем том довольно же подслеповатым самоощущением ...
  
  36
  Однако все это относится разве что к тем творцам немассового искусства, кто в силу своей более чем откровенно эгоистичной элитарности и вправду оказывается почти недоступен пониманию всего того 'бескрылого большинства'.
  А вот тех, кто видит мир иначе - по-своему, но без до чего только заумного оригинальничания, - тоталитарное общество не потерпит вовсе: таких оно планомерно и методично затравливает всеми имеющимися у него средствами.
  
  И именно так, по 'многочисленным просьбам трудящихся масс', к художникам, шагающим не в ногу, в свое время и применялись вполне наглядные и само собой удивительно веские бульдозеры.
  Это, собственно, и был тот редкостно убедительный аргумент в том самом безумно яростном споре, каковое место по самому своему уж определению и должно было занимать всякое искусство, попросту никак не вписывающееся в утопически оптимистический канон единственно верной социалистической действительности.
  
  37
  Причем абстракция как форма совсем так чересчур же расползшегося вширь и вкось, однако при всем том отнюдь не всегда виртуозного творчества от всего этого и близко совсем не пострадала.
  Напротив - именно благодаря всему тому тогда происходящему она лишь еще только выше вознеслась на свой напрочь лишенный всякой конкретной формы многогранный Парнас.
  Хотя, в сущности, свое довольно скромное место под солнцем ей было от века вполне определенно же на деле все-таки отведено.
  И ведь главным образом все - это произошло именно потому, что американские политические деятели из своих до чего так холодно-прагматичных соображений столь решительно и безо всяких колебаний вполне разом подставили абстракции в живописи сколь уж и грубое свое капиталистическое плечо.
  А между тем абсолютно любое столь вот беззастенчивое вовлечение искусства в политические игры неизбежно еще будет затем чревато его крайне беззастенчивым опошливанием и смешением с грязью.
  
  То есть сатрап СССР весьма основательно извозил в зловонных идеологических нечистотах не только собственную культуру - но и чужую.
  
  38
  И, кстати, до самого основания замарать великих людей - чтобы они и впрямь с головы до ног увязли в тине пошлых интриг или вот еще хуже захлебнулись в тюремной параше, - было как раз-таки той самой сладкой мечтой до предела переразвитого тоталитаризма.
  И коли уж нельзя было извести массовое искусство - ибо без него вся система советской киноиндустрии слишком быстро бы захирела, - то куда вот попроще оказалось вовсе не давать ему увидеть свет, попросту никак не выпуская на широкий экран.
  По-настоящему талантливые фильмы без долгих прений клали 'на полку' как раз по этому тогдашнему универсальному и сугубо цензурному принципу.
  И все это безмерно тягостное вмешательство серой власти СССР в великое по духу творчество проистекало из одного только вполне же прозрачного устремления: не допустить ни малейшего неподконтрольного отображения суровых реалий железного века.
  
  Нет - всякое их проявление в большом искусстве должно было следовать одной-единственной, безупречно удобной начальствующему взору схеме - приглаженной, выхолощенной наглядности, существующей лишь в сознательно извращенных формах искусно распропагандированного, вычурного бытия.
  
  39
  Пейзаж сегодня, слава Тебе, Господи, действительно во многом переменился.
  Однако ту самую, зияющую острой болью реальность и ныне лишь еще только усерднее залепляют ведьминым отваром сладковатой пошлости - ибо ничего более 'чудодейственного' в природе вещей, увы, никак не существует.
  
  Ведь на деле бывает вполне достаточно всего лишь перевести хорошую книгу в дурном ключе - и она неизбежно начнет служить совсем иным целям, нежели чем были те, ради которых та была еще изначально задумана ее автором.
  Прекрасный замысел довольно так легко будет опошлить и затемнить грязным, слащаво-вульгарным перевоплощением на другом языке.
  К тому же массовое искусство нередко намеренно низводят до трафаретно-праздничного уровня.
  И делается это прежде всего ради того одного, а именно чтобы добиться искусственно облегченного восприятия реалий и без того никак нелегкой жизни.
  Ее сегодня сколь беспрестанно стараются подсластить, тщательно приукрасить, обернуть во всякую легко удобоваримую мишуру.
  И при этом забывают главное: подлинно народная песня почти всегда печальна - а вовсе не восторженно-слащава.
  
  40
  Причем почти весь духовный прогресс в этом вопросе шаг за шагом более чем неизменно следует за тем самым весьма безотказным и беспросветно низкопробным техническим развитием.
  И вот чего только пишет обо всем этом Иван Ефремов в романе 'Лезвие бритвы':
  'Создать, проявить, собрать красоту человека такую, чтоб она была реальной, живой, - это большой подвиг, тяжело.
  Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему - ну, гнев, порыв, усилие.
  Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту.
  А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства.
  Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости'.
  
  И ведь нет ни малейшего признака хоть какой-либо подлинной устарелости в том самом сколь безупречно главном же сегодняшнем устремлении духовно 'развитых' людей России и ближнего зарубежья - взять бы да весьма деятельно переложить все тяжкие общественные заботы на совершенно чужие, покатые плечи.
  А между тем - это и есть то ведь самое грубое ремесленничество, но уже в сфере более чем последовательно переосмысления общественного бытия: умение упростить, обобщить, снять с себя ответственность и заменить живое усилие готовой схемой.
  И именно как раз оно сегодня и пришло на смену сомнению - потому что сомнение ныне теперь оно вовсе так никак никому не к лицу.
  
  41
  И вот - в этом будто бы исключительно новом обличье - вновь возрождается то самое до чего древнее язычество, поскольку новая 'кровохаркающе-нигилистическая мысль' неизменно формирует в человеке главное, чего в нем давно уже не было, - истую веру во всесильных идолов.
  Только теперь они оказываются кем-то совсем не наспех созданными из реально живой плоти, а вовсе не из дерева.
  А здесь и следует трезво и жестко отметить: именно те, кому пламенно достались бразды правления, и принялись при помощи чужих рук и талантов отчаянно воздвигать самые наглядные образы идеалистического толка - исключительно затем, чтобы во всей полноте проявилась 'благодатная сущность' их краснознаменного царствования.
  А потому-то и стала столь стремительно востребована от искусства вся эта вящая монументальность - как верная дань обожествленным во плоти людям-идолам.
  И служит она сразу вот трем богам.
  
  Во-первых, она настойчиво подчеркивает мнимую многовековую незыблемость власти, будто бы пришедшей навсегда.
  Во-вторых, именно монументальность призвана подтверждать ее жизнеспособность и якобы великую мощь.
  И, в-третьих, она же внушает подданным нового императорского - пусть и формально пролетарского - трона благоговейный трепет и самое неуемное восхищение.
  
  42
  И, в сущности, ничего уж безупречно нового с тех самых древних времен так ведь и не возникло - лишь привилегированная каста в ту довольно-то далекую эпоху была сравнительно мала и, пожалуй, еще не столь всепоглощающе агрессивна в смысле вожделения всех тех мыслимых и вовсе немыслимых благ.
  А едва ли не единственным - и далеко не самым худшим - 'новшеством' революционных реалий стало лишь то, что общее количество нахлебников и паразитов на теле народа ныне возросло в сущие же разы.
  
  И главное - произошло это именно ведь потому, что так и раздувшийся до самых непомерных размеров бюрократический аппарат и есть самая наглядная, наиболее устойчивая часть повседневного быта всякого царства светлых и радостных обещаний.
  Причем речь здесь идет совсем не только о государстве тех еще 'освобожденных пролетариев', якобы точно вот навсегда разорвавших путы прежнего рабства.
  Нет - сама по себе гигантская бюрократическая машина была и остается сколь неотъемлемым свойством любой империи, расползающейся по швам и изъеденной коррупцией от края до края.
  А нечто подобное всегда предвещает ее самый скорый и весьма прискорбный конец - а вовсе не начало некоего нового, никем прежде не испытанного высокоидейного существования в далее так будто бы сколь еще мнимо бесконфликтном мире.
  
  43
  Причем почти для всякой империи ее мелкие обыватели - не более чем пешки на шахматной доске поистине уж попросту необъятной общественной жизни.
  Новоиспеченный диктаторский режим в своем нынешнем обличье разве что лишь многократно укрупняет эти черты, но вовсе не создает ничего принципиально нового - ничего такого, чего человечество уже не видело прежде.
  Он точно так же плодит армии осатанело амбициозных бездельников, не производящих ничего, кроме сущей пустой болтовни, - причем в самом прямом и до крайности безыдейном смысле.
  И потому совершенно уж напрасно взывал Антон Павлович Чехов к тому, чтобы все разом и дружно взялись за 'славный физический труд'.
  От всех подобных горестно-слащавых воззваний остались лишь пустозвонно благие намерения - а этого, разумеется, оказалось катастрофически мало.
  Для злосчастных же уроженцев сталинской эпохи все эти яркие всполохи революционных молний завершились куда прозаичнее: одной сплошной колонией строгого режима, растянувшейся вширь на немыслимо необъятную территорию всей той до чего же злосчастной шестой части суши.
  
  44
  И тот диктаторский режим, что до самого исподнего своего нутра был фактически насквозь пронизан ложью и при этом во всеуслышание объявлял себя 'всенародным'.
  И ведь сколь еще весьма уютно он устроился под знаменем кроваво-красного вероучения.
  И главное с каким же видимым удовольствием он так и принялся штамповать бездушных управителей серой человеческой массы - туповатых, словоохотливых дармоедов.
  Причем производил он их самым вот для себя наиболее естественным способом, безо всяких 'отклонений': строго по теоретическим лекалам, завещанным великим демагогом Карлом Марксом.
  И это именно той огромной стране и было суждено оказаться в тенетах розовощеко стремительного и крайне циничного начала, столь еще вольготно опутавшего собой всякое вообще общественно полезное разумение.
  Та власть, насквозь уж пропитанная зловонным словоблудием, так и насаждала повсюду один лишь страх, беспринципность и полное бесчестье.
  
  Фундамент всего этого был заложен заранее - в виде сколь так многоцветного книжного кликушества, вполне еще призванного стать самой надежной опорой для торжества громогласно разрушительной теории над самою правдой всякой общественной жизни.
  Ее восторженное принятие 'на ура' родилось из воображения, сколь еще щедро растравленного светлыми идеями.
  Именно это нелепое следование в небо, на которое столь безапелляционно указывал чей-то перст, и вызвало буйство эмоций у части интеллектуалов, чрезмерно вознесенных собственным искрящимся духом.
  И это как раз эти люди явно вознамерились до чего еще воинственно перекроить весь этот мир - разом, без крови, пота и слез, - во имя самого ведь всего того будто бы сколь многозначительно же наилучшего.
  
  45
  И главное - этим сколь еще бравым фантазерам, явно никак не в меру перечитавшим всяческих благих философских измышлений, и впрямь показалось, будто здесь и сейчас все само собой становится на редкость так окончательно ясным.
  Будто бы будет вполне предостаточно разом стряхнуть с плеч тяжелые вериги беспросветно темного прошлого - и тогда желанное будущее само собою придет, без труда и каких-либо должных усилий.
  
  Да вот, однако, во вполне доподлинном мире житейских реалий ничего подобного не существует - и существовать не может.
  По всей своей сути вся эта система рассуждений была не чем иным, как прямым порождением праздного, умиленного безделья - состояния, полностью оторванного от сколько-нибудь серьезного размышления над действительно сложными и безусловно важными вопросами повседневного нашего бытия.
  К тому же обитало оно на весьма значительном расстоянии от живых потоков хоть сколько-нибудь здравомыслящего общественного сознания.
  Ибо именно в угаре интеллигентских дискуссий о 'переменах ко всему исключительно наилучшему' разом явно исчезла всякая внятная перспектива грядущего - того самого, которое и впрямь еще могло бы стать действительно более праведной и весьма устойчивой формой общественной жизни.
  
  46
  И все те некогда до чего богоспасительные беседы носили тогда, без тени сомнения, один и тот же злосчастный характер - характер сколь еще умиленных сладких надежд, а вовсе не строго и взвешенно выстроенных логических построений.
  И вот вам самый наглядный пример - из финала романа Бесы Федор Достоевский:
  'Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия.
  Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours*. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней'.
  (*Пусть Россия все та же прежняя.)
  
  И вполне интересно лишь то одно: где и когда подобное хоть раз уж происходило в самой настоящей действительности?
  А между тем из всего этого можно с полной определенностью вывести разве что только одно: великий писатель здесь и впрямь отдался именно что самому праздному идеалистическому мечтанию.
  Причем мечтанию того самого сколь еще сентиментального разряда, что неизменно так явно оказывается совсем вот бесконечно далеким от сколь еще жестких реалий всякого повседневного существования.
  
  47
  Но, скорее тут всего, что Достоевский всего-то навсего поддался внешнему влиянию - ибо российский либерализм XIX столетия был впрямь насквозь пропитан дешевыми духами Французской революции.
  
  А гильотина новоявленным прореволюционным маргиналам весьма несомненно же показалась средством никак недостаточно радикальным: им потребовалось нечто 'поновее' и якобы более же конструктивное, дабы разом изжить всех угнетателей.
  Их пылающий резолюциями разум не признавал ни постепенности, ни тщательно продуманных и согласованных с реальностью более чем здравых шагов.
  Им нужно было все сразу - здесь и теперь, потому что 'потом' могло оказаться уж несколько до чего только поздно: исторические события, не дай бог, были способны же развернуться и явно без их более чем деятельного участия.
  Этим яростным радикалам страстно хотелось осветить мрак народного невежества тем светом, который они почерпнули из мира совершенно иного бытия.
  Да только заимствовать оттуда можно было разве что с постоянной оглядкой на суровые реалии собственного, бесноватого идеями века.
  Потому что если бессистемно хватать раскаленные угольки чужого вольнодумства, то обожжешь не только руки - можно и весь мир так спалить дотла.
  А коли кто и вправду желает вполне полноправно участвовать в великом и сколь крайне неспешном процессе общественного преобразования, то прежде всего следует ему усвоить именно ту исключительно простую истину: нельзя сколь еще сходу ставить телегу впереди и впрямь чересчур сноровистой лошади.
  
  48
  И уж пиши тут не пиши о том, что люди никак не будут способны заново - а тем более лучше - наладить свой быт, обильно пустив кровь будто б и впрямь крайне безжалостных угнетателей, - всегда найдутся такие, кто неизменно отыщет лазейку, дабы благородно уклониться от неизбежного провала той уж извечно грязной, пропахшей сырой землицей их логики.
  Причем именно как раз под нее они столь безотлагательно и рьяно закапывают все, что хоть сколько-нибудь вообще возвышается над уровнем самого обыденного общечеловеческого благоустройства.
  И это именно при помощи своих искрометно пламенных идей господа товарищи, разумеется, разом и вознамерились, считай в одночасье перекроить весь этот мир - дабы он всенепременно уж вскоре стал сплошным подпольем со всеми его суровыми законами и соответствующим бытом.
  Но дело тут было вовсе не в отдельных личностях, а во всей той бесславной породе 'либералов-дегустаторов' грядущей всеобщей свободы.
  Они сколь неудержимо возжелали до чего немедленного освобождения от любых рамок обыденности то есть от всего того, что еще сохраняло следы XVIII века.
  
  А ведь то столетие явно так и оставалось сколь неразрывно связано с куда поболее древними эпохами - с почти целиком доиндустриальным, гужевым и парусным бытием.
  И именно на это самое весьма зорко указывает Марк Алданов в своем труде 'Истоки':
  'Исторический процесс есть процесс случайный.
  В сущности, понятие прогресса мы выдумали на основании лишь небольшого запаса небеспристрастных, часто самодовольных наблюдений над жизнью одной второстепенной планеты в течение двух-трех последних столетий: в шестнадцатом веке люди жили приблизительно так же, как две тысячи лет тому назад, так что тогда говорить о прогрессе было бы уж совсем глупо...'
  
  49
  И вся эта ныне совсем безмерно же прославленная культура есть не более чем внешняя оболочка современного человека, тогда как внутри он по-прежнему состоит из точно тех же древних инстинктов.
  Причем подчас они явно оказываются, куда сильнее всякой тщательно выверенной логики.
  При всем том большинство порывов человеческой души действительно благородны и светлы - и потому вполне достойны самого доподлинного уважения.
  Однако иногда уж случается и крайне вот прямо противоположное.
  
  И главное довольно-таки быстро становится ясно: будучи весьма надежно завуалирована внешней культурой, примитивная эгоистическая сущность нисколько не делается хоть сколько-то менее хищной.
  Скорее наоборот - именно технический прогресс, а также философия, ударившаяся в ту самую до чего еще элитарную отрешенность, во многом и поспособствовали как раз тому, что цивилизованный человек почти утратил всякую жалость к ближнему.
  А отсюда уже вполне естественно вытекает: к постороннему он начинает относиться лишь как тому еще весьма досадному насекомому.
  И чем вот меньше вокруг окажется этих аккуратно обведенных кружочком 'ничтожных представителей человечества', тем будто бы лучше, разумнее и праведнее станет весь этот мир.
  Причем самой надежной вуалью на хищной морде дикости неизменно послужит некое 'общественное благо' - со всеми вытекающими из него оргвыводами, согласно которым кому-то непременно так должно быть худо, ибо он, дескать, безнравственно угнетает простой народ.
  Впрочем, все это - лишь грубые слова и самое отчаянно пустое мудрствование.
  Потому как то, что бросается в глаза, всегда куда нагляднее и соблазнительнее: оно игриво и радостно мельтешит прямо перед чьим-то лицом.
  Ну а к весьма тщательно скрытой подоплеке вещей мало кому действительно хочется вполне всерьез так приглядываться - слишком уж это явно потребует общей трезвости всех рассуждений и внутреннего усилия.
  
  50
  Ну а дальше все уж становится до боли просто: есть, мол, подлое угнетение - уничтожить его, и никаких гвоздей.
  Тем более что именно к этому всякого до конца 'грамотного человека' издавна тянули и цивилизация, и чрезмерно раздутая, во многом сколь еще черство-спесивая философская мысль.
  
  Да и современное искусство подчас до чего безбоязненно и беспрестанно занимается разве что лишь прямолинейным выпячиванием внешних черт человеческого сознания - вместо того чтобы со всей ответственностью искать подлинно глубинные, зачастую трагические причины откровенно недостойного людского поведения.
  Выпуклость черных душ негодяев и геройская удаль людей достойных слишком уж прямолинейны и книжно-красноречивы.
  А жизнь куда богаче, сложнее и многоплановее всего того, что способен создать даже самый талантливый и наблюдательный человек.
  Вот почему нельзя смотреть в зеркало мира - художественную литературу - и видеть там одно лишь собственное лицо, никак не признавая при этом никаких иных весьма между тем существенных обстоятельств.
  Ибо никакая сугубо личная индивидуальность не может быть полностью доступна чужому, поверхностно скользящему по ней взгляду.
  А следовательно, всегда необходимо оставлять место должному сомнению в еще первоначальной чьей-то более чем глубокой испорченности.
  Все те чисто моральные аспекты слишком запутанны, чтобы судить о людях по одним лишь обобщенным критериям.
  Создавая из всего того аморфно общего единый стандарт, неизбежно так высекаешь слишком острые углы.
  Причем одной из самых насущных первооснов подобного подхода стала именно та художественная литература.
  Мир книг в известной мере призрачен - реальная жизнь в нем никогда не отражается полностью и до конца во всем откровенно.
  Тем более таково всякое же массовое искусство.
  Оно до чего безбожно укрупняет слишком многое стадное и искусственно усиливает всякое ведь на редкость исключительно поверхностное.
  И это именно оно формирует совсем необъятное по всему своему вселенскому масштабу, но при всем том крайне же неглубокое сознание среднестатистического обывателя.
  И это уж с его помощью всякое аляповато-восторженное творчество тогда уж и начинает тешить беса больших и малых амбиций - у тех самых червей-буквоедов, откровенно переполненных 'глубокомысленными замыслами' о самой вернейшей реализации общенациональных и классовых устремлений.
  И разумеется, по их собственному убеждению, все это непременно еще должно было привести к тем самым 'наилучшим дням' - к будущему, якобы сколь еще несоизмеримо более светлому, чем все то нынешнее и настоящее.
  
  51
  И ведь, как правило, тот самый эгоизм, который неизменно является едва ли не главным стимулом человеческих поступков при подобных крайне нездоровых поползновениях к тотальному разрушению основ прежнего общества, сходу и вполне осознанно разом стушевывается.
  Зато наружу предельно отчетливо выпячивается некий 'великий долг перед родиной', а также прочие подобные декларации - по сути своей смехотворные, покуда за ними не стоит самая доподлинная и чисто внутренняя чья-то с молоком матери вполне до конца усвоенная необходимость.
  А за всем этим, возможно скрывается лишь одно: тот никуда из нас вовсе не девшийся, до сих самых пор никак не изжитый животный эгоизм.
  И потому главная задача нашей современности как раз и состоит в том, чтобы превратить его в эгоизм развитый - в эгоизм по-настоящему во всем более чем широко человеческий.
  А для всего того следовало бы еще уж и поискать пути к самому так более чем естественно медленному и постепенному высвобождению внутренних пружин личностного 'я'.
  Причем именно чтобы именно они и впрямь со временем вполне еще смогли вот послужить реальной первоосновой для рождения подлинно всеобщего грядущего счастья.
  
  Да только чего тут только поделаешь, если все эти вычурные принципы политического переустройства общественного бытия - не более чем дикая фальшь и вечная игра воспаленного воображения?
  Сознанию куда привычнее будет питаться блеклыми иллюзиями - и потому оно оказывается крайне болезненно подслеповатым.
  Оно считай в упор не видит того ведь самого главного.
  А именно как раз того, что всем обыденным бытом праздного обывателя по-прежнему распоряжается все тот же дремучий эгоизм, доставшийся нам от безумно древнейших времен.
  И если приглядеться к его свойствам повнимательнее, они явно оказываются на редкость нелицеприятны - каков бы ни был их внешний облик.
  Именно об этом, кстати, пишет Уильям Сомерсет Моэм в своей публицистической книге Подводя итоги:
  'Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, - даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения'.
  
  52
  Да только - это самое до чего сладостное - даже и в самом своем явном предвкушении - удовольствие далеко не всегда оказывается тут хоть сколько-нибудь вполне ведь уместным.
  Куда чаще речь идет о жестком требовании к самому себе, а именно той самой непомерно великой жертве, без которой человеку попросту явно так будет никак не обойтись.
  
  Но это и впрямь совсем не романтично - и уж тем более не героично.
  'Давайте-ка бестрепетно запрячем все низменное и скотское как можно только подалее, чтобы его отныне вовсе никто совсем не замечал', - говорит нам современная культура.
  А философия вторит ей, выводя на первый план государство, а не отдельного человека.
  И потому вот все то вполне естественное в человеческой психологии более чем поспешно затушевывается - во имя тех сколь угодно светлых, но при этом по-прежнему праздных мечтаний о некоей явно оторванной от всяких реалий до чего блаженной же личности.
  
  53
  И это как раз над этим искусство и та до крайности же прикладная философия как раз и поработали сколь еще особенно усердно - результатом чего и стали всякие жуткие социальные потрясения.
  И никак не стоит думать, будто всему виной тут разве что некие отдельные демонические личности.
  
  Нет - роль политических лидеров становится и впрямь по-настоящему сколь безмерно значительной лишь только тогда, когда они явно оказываются у самого кипящего котла политической власти.
  А между тем в том числе и сегодня, когда всякое вот возвышенное искусство и вправду берется обнажать низменные корни человека, делает оно это, как правило, чрезмерно пафосно и аморфно - с до чего еще отчетливым душком 'святого пыла' праздности, а вовсе не в попытке показать самые подлинные истоки человеческой добродетели и самых низменных его инстинктов.
  А между тем вся эта вдоль и поперек исхоженная грязь житейской обывальщины - не более чем самый необходимый строительный материал для всего того действительно большого и живого.
  Причем не только как некий внешний фактор: ей надлежит стать именно корнями того, что уж сколь еще глубоко зреет где-то внутри.
  И это разве что прорастая из сырой земли, искусство и впрямь-таки будет вполне способно как есть действительно потянуться к солнцу - и засиять красками самого подлинного и никем уж явно ненадуманного всеобщего бытия.
  Тогда как задушевная чистота слишком часто же скрывает в себе крайне так совсем неприглядные черты самых ведь более чем весьма тяжелейших пороков.
  И прежде всего - порок святой наивности, один из самых опасных во всей этой вполне по-прежнему до чего только трудной и нелегкой жизни.
  
  54
  А впрочем - да: всякое подлинное искусство действительно создает широкую панораму того, что день за днем происходит в мире - блекло, буднично, в сутолоке, - раскрашивая серую обыденность множеством оттенков страстей и чувств.
  Однако настоящее искусство вовсе не абстрактно.
  Его сущность - не в свете, якобы более чем разом пролившемся на грешную землю с тех еще исключительно так весьма далеких небес.
  Нет, в нем есть лишь разве что самая крошечная примесь неземного - преломленного под разными углами в очень богатой на эмоции душе гениальной творческой личности.
  И уже потом, со страниц произведения, на нас и может вот изливаться музыка света и теней - если, разумеется, автор внутренне достоин.
  Однако ни одной книгой нельзя укрыться от серой реальности сурового быта.
  Напротив - попытка спрятаться внутри слов и букв высокого духом текста лишь делает все окружающее еще уж явно во всем до чего только безрадостнее.
  Миражи 'светлого будущего' стали столь выпуклы именно как раз потому, что люди начали воспринимать идеи как нечто более чем вещественное.
  А ведь идеи - бесплотны, аморфны и опасны, когда их принимают за некую вполне материальную данность.
  Сознание масс меняется не метафизическими формулами, а простыми, житейскими стимулами.
  Философские бредни стоит оставить книжным теоретикам.
  Простому человеку нужны самые элементарные вещи - ему вот точно никак не до полета чьего-то крайне утонченного ума.
  
  Его сознание формирует до чего широкий, грубый, непритязательный общественный быт.
  И многие его черты откровенно скотские и стяжательские.
  Эти люди вполне способны отличить барана от баранки - но любые философские постулаты для них звучат как латинская тарабарщина врачей между собой.
  Причем если обычные доктора лечат тело, то 'доктора общественных язв' нередко калечат разум.
  Потому как всякий тот, кто насильно притягивает заоблачные идеалы к серым житейским реалиям, губит то, что должно было прорасти из земли, а не рухнуть с небес.
  Новому и светлому надлежало взойти снизу - из недр повседневной, сколь еще донельзя упрямо скотской действительности.
  А это рост, а не обрушение небес на землю.
  И если образованные, духовно развитые люди действительно видят на горизонте светлые дали, то пламя, возносящее души, должно быть несколько иным, чем то, что сжигает плоть инакомыслящих.
  То есть оно никак не может иметь ничего общего с кострами на которых новая священная инквизиция будет сжигать всех тех даже и потенциальных противников 'единственно отселе верных истин'.
  Да и вообще всякие нарезанные ломтями догматы сходу так превращают всякий дух живой мысли в один только мелко нарезанный мясной фарш.
  Ну а тем самым исходным сырьем для того фарша становятся самые лучшие люди своего времени - и их во всем том дальнейшем никак затем ненародившиеся потомки.
  Правда кто-то без всякой меры явно уж чересчур так резво спешил.
  Да только вот кому-то тому, кто желал 'всего и сразу', следовало бы уйти куда подалее от общества и стойко воплощать в жизнь свои теории где-нибудь далеко в тайге, посреди верных единомышленников.
  Да, среди этих людей были вполне искренние, светлые души, действительно желавшие спасти весь этот мир от всех тенет лютой тьмы.
  Но золотая монета истины в их речах слишком уж быстро подменялась грязным и потным медяком всякой вот крайне липкой и слащавой демагогии.
  А кроме того они явно не знали законов живой диалектики - или попросту разом на корню отрицали все уставы серой повседневности.
  Да и вообще вот все те, кому важна была форма, а не содержание, более чем охотно примыкали ко всем тем вполне искренним идеалистам - не понимая, в чем именно заключается то или иное общественное благо.
  В итоге все это столпотворение праздных мечтателей вполне на деле становилось смертельно же опасным для всего того, где еще только теплилась искра разума.
  Ну а потом разом настало адское время отчаянно горьких революционных явей.
  И уж, ясное дело, всплеском анархии неизбежно вскоре так приходило сущее наводнение воинственной серости, вальяжно облачившейся в шкуру идеализма ради безраздельной власти над совершенно отныне обезличенными массами.
  Да уж одних тех весьма искренних ожиданий добра оказалось довольно-то весьма маловато.
  Книжные откровения никак не заменяют реальной работы над человеческой природой.
  Именно так тот самый 'сладостный скарб' возвышенных чувств обернулся сосудом скорби - в стране, где надолго воцарилось самое бескрайнее насилие.
  Однако вот даже в годы великого террора точно те мечтатели столь же благовейно продолжили грезить о времени, когда бесподобно жаркое и сладостное добро обнимет разом так сходу уж всех и поведет за ручку в царство истины.
  И это именно они столь доблестно построили совершенно иной мир в своем воображении - и никак не заметили, как подлинная реальность захлебывается кровью во имя той бесславной и лживой иллюзии.
  Если же подлинное счастье когда-либо вообще и будет еще возможно на деле создать, то лишь на земле хоть сколько-то очищенной прежде так всего от всякого суетливого себялюбия в людях не напечатанных на плакатах, а вполне себе явно живых и тяжко дышащих под всем тем немалым гнетом своего склочного быта.
  Но вместо этого вполне нашлись те на редкость пронырливые прохиндеи, пообещавшие до чего мгновенно же воплотить 'новые принципы', а на деле они повели общество по пути, где иллюзия оказалась гораздо важнее всякой до чего простой людской жизни.
  
  55
  Хотя тут, разумеется, никто и спорить ведь вовсе никак не станет.
  Да - сияюще радостное соприкосновение с возвышенным искусством действительно облагораживает душу человека, делает ее утонченнее и значительно светлее.
  Однако именно этакая сущая завороженность необычайно благостным светом безо всяких лишних церемоний способна разом вот заслонить собой все то совсем вот непотребно бездонное царство социального зла.
  
  А уж сместить его с этого вечного трона будет никак невозможно никакими до чего только спешными переименованиями и перераспределениями всяких общественных благ, ибо зиждется все то социальное зло никак не на доктринах, а на самой людской психологии - не на лозунгах 'по совести', а на глубинных привычках сознания.
  Можно сколько угодно менять названия и переставлять фигуры, но главные постулаты общественной жизни при этом останутся в точности теми же.
  Подначивать же бедствующих пролетариев идти 'иным путем', не меняя самих так сказать оснований быта, означает всего лишь облачать их в яркие одежды праздных иллюзий.
  Голод и холод устраняются не декларациями - их можно ликвидировать лишь со временем, весьма последовательно снося чертоги и сегодня так никак не вчерашнего невежества.
  А достигается это одним лишь самым постепенным повышением общей образованности серых масс простого народа.
  Причем просвещение должно быть по-настоящему аполитичным: того, кто не умеет мыслить самостоятельно, никаким промыванием мозгов ничему не научишь.
  А те, кто способен напрягать ум, разберутся сами - дай им лишь подлинную возможность стать действительно грамотными.
  Однако же воспитанные в духе восторженной праздности всегда так стремились одолеть крутой подъем одним рывком, выводя до чего простые формулы самого мгновенного всеобщего спасения.
  И почерпнули они их из книг, где черным по белому было написано, будто резкий разрыв с прошлым создает условия для будущего счастья всего человечества.
  И, разумеется, дело тут вовсе не в самом искусстве.
  Куда опаснее те, кто истово исповедует ту самую мнимую самовозвышенность всякого 'приобщенного' и пришпиленного к светлой духовности, то есть того, кто всею душою соприкасается с культурой издали, потребительски и крайне так во всем утилитарно.
  Главной опорой этой зыбкой позиции служит самая явная убежденность, что достаточно ведь будет внимать искусству всей воспаренной душой - и этого будто бы уж явно окажется вполне вот довольно для весьма полноценного внутреннего преображения.
  А между тем без труда мысли, без дисциплины понимания и без реального участия в жизни никакое эстетическое умиление не способно изменить ни человека, ни тем более общество.
  
  56
  Однако при всем том тем сказочно восторженным либералам зачастую никак не было суждено хоть сколько-то вполне уразуметь главное: всякий вычурный слог произведения - всего лишь нескромная наука выставлять наружу красивое по форме, но вовсе не по всему своему подлинно величественному и трепетно духовному содержанию.
  Внутреннее оно уж неизменно требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного лишь весьма благостного умиления внешней красивостью самых так разных форм человеческого творчества.
  
  Даже живая и неживая природа, между тем, прекрасно умеет творить - что, однако, совсем еще не повод для ее самого безоглядного обожествления, как это некогда делали наши до чего далекие предки.
  Природное творчество всегда несет в себе собственный, не поверхностный, а прежде всего внутренний и элементарный смысл.
  И творению рук человеческих надлежит быть именно таким же - иначе оно становится одной лишь бездонной пустопорожностью в красивой, внешне ослепительной обертке.
  А также вот вполне уж ясно и то, что подобные яркие задумки восторженного воображения неизбежно вредны своим псевдоподобием реальным условиям некнижного бытия.
  Подсахаренная жизнь более чем объективно делает действительность разве что лишь только солонее, чем она и так была некогда прежде.
  Жизненная правда подчас слишком горька для всякого своего весьма полноценного отображения?
  Да - именно так оно и есть.
  Однако - это одно ведь самое честное и смелое раскрытие всей подноготной крайне уж вязкой во всей своей сущей безыдейности сколь и впрямь на редкость невзрачной действительности и будет действительно на деле способно когда-либо по-настоящему изменить ее к чему-либо совсем безупречно явно так наилучшему.
  Всякое же исключительно сладострастное приукрашивание пресной и будничной окружающей жизни разве что лишь сколь немилосердно отягощает ее и без того многочисленные изъяны.
  Причем речь тут идет как раз о той сколь обыденной современности, которая для кое-кого с самого зарождения весьма неизменно казалась до самого так отчаяния полностью же опостылевшей.
  
  57
  Причем сделать ее хоть сколько-нибудь значительно лучше - задача, и впрямь, непосильная для одного поколения действительно интеллектуально развитых людей.
  И все-таки уже сегодня крайне необходимо хоть что-нибудь предпринять ради того, чтобы для наших праправнуков обычаи военного разрешения споров между царствами и государствами в конце концов превратились в нечто столь же дикое и архаичное, как древние папуасские практики поедания своих лютых врагов.
  И для всего этого никак не подойдет никакая вычурная 'борьба добра со злом'.
  Здесь требуется нечто совсем иное - то, что способно обнажить человеческую натуру во всей ее предельно неприкрытой (в пределах пристойности) всякой той еще самой откровенной дикости.
  
  Да только как до этого дойти, коли куда легче будет высмеивать армию, чем политиканов, подло использующих ее во имя собственных олигархических интересов?
  Вонзать клинки в живую плоть - дело, оказывается исключительно уж явно до чего вовсе-то до конца, благородное.
  А вот обнажать уродливую изнанку той тьмы, что более чем явственно звучит в самом громогласном слове 'война', никто никак никогда не спешит.
  И главная причина того, почему подобное обнажение никому не по вкусу, кроется именно в том, что внешний глянец восторженного героизма и пышной чувственности легко заслоняет собой целый мир страданий и страждущих.
  Зато именно он сколь безотчетно наделяет некоторых недальновидных стратегов ощущением могучего импульса к тем еще самым до чего только 'магическим' преобразованиям.
  И тогда эти ярые зачинатели 'славных дел' начинают ощущать себя настоящими чудотворцами - людьми, которым будто бы достаточно громко и раскатисто произнести нужные заклинания, чтобы все необходимое тотчас же произошло само вот собой.
  
  58
  И ведь все это - не более чем самое искрометное же производное удивительно нежных чаяний, настоянных на восторженном оптимизме и слякотно-благодушных ожиданиях куда более светлых дней некой иной, чем прежде, необъятно широкой общественной жизни.
  Да только все это оказалось на деле так преждевременным - донельзя аморфным и пафосным.
  
  А для всякого своего доподлинного воплощения в жизнь все эти общечеловеческие устремления неизбежно должны были опираться на одну лишь крайне незатейливую и обыденную житейскую правду.
  И добыть ее можно было разве что из всякого мелкого сора и самой неприметной серой обывальщины - не брезгуя ничем из того, что способно ненароком запятнать и надолго испачкать.
  А это, в свою очередь, неизбежно же требовало самого непосредственного соприкосновения с тем крайне нежеланным и прискорбным - со всем тем, что и впрямь поднимает в душе черный мрак отвращения и горя.
  И потому, чтобы не мудрствуя лукаво на деле осуществить действительно так насущные социальные перемены, искусство - вовсе не заоблачно элитарное, а живое - должно было сколь бескомпромиссно и прилюдно обнажать гниющие язвы всего того весьма современного ему общества.
  
  59
  Ну а самые всевозможные милостивые и торжественно-клятвенные начертания ласковых красивостей общественную жизнь вовсе не украшают - они лишь делают человеческую душу несоизмеримо стыдливее и одновременно с этим приторно восторженнее.
  Слащавая патока пафосного слога не рвет душу на части - напротив, она вполне во всем способствует слепому читательскому самолюбованию.
  
  Внешнее удобство изящной формы это и есть главный признак литературы, создаваемой именно ради максимального ублажения читателя, а также ради столь же вздорного заигрывания с теми наиболее отвлеченно-мечтательными струнами в самой глубине его души.
  И именно здесь пролегает та до чего суровая, ни с чем не соразмерная граница между подлинной - почти всегда 'кровоточащей' - фантазией и всеми теми уловками, что более чем беззастенчиво пытаются всецело ее подменить всякими крайне дешевыми суррогатами.
  
  60
  И именно в этаком ярком свете всякая прежняя радость от всего того светлого в этой жизни сходу же превращается в самый универсальный ключ буквально ко всему в этой необъятной вселенной, которая при этом весьма резко и вполне явственно совсем не в меру более чем схематично упрощается.
  А происходит нечто подобное главным образом как раз потому, что кто-то так и не желает понять простую вещь: легкость и простота - не исходная данность, а высшее достижение тех, кто сумел создать для них вполне вот исключительно реальные условия.
  И чтобы они действительно возникли, другим людям прежде ведь всего пришлось на деле запачкать свои белые манжеты - грязью труда, а не чужой кровью.
  И именно так оно и должно было быть ради хоть сколько-нибудь вполне еще достойного будущего всех их грядущих потомков.
  
  Однако ход мысли у некоторых явно пошел в совершенно иную сторону.
  Они вознамерились все и везде сходу вот переделать, сколь наивно при этом полагая, что данное 'исправление' и впрямь еще окажется совершенно естественным и полностью окончательным.
  А следовательно, для их горячих сердец великий оазис неземного счастья будто бы уже был где-то совсем рядом: достаточно лишь насильно распрямить согбенный стан скромного труженика - и дальше все само пойдет 'как по маслу'.
  И именно в этом ключе зарождаются всякие благостные теории самого мгновенного преображения мира во что-то до чего и впрямь сказочно светлое.
  А на этой почве и возникает само понятие 'бесслезной целесообразности', а из него далее прорастает чертополохом самая колоссальная жестокость, прежде так и неведомая во всей и без того доселе кровавой истории.
  И вскоре уже никого далее не будут вот ужасать черные реалии хищного идеями века - слишком обыденными они тогда становятся.
  Причем одной из суровых первооснов этого серого конгломерата, ставшего затем и стражем, и орденом революции, было как раз то, что человеческая масса попросту совсем перепрела в тех самых весьма скудных условиях нового урбанистического быта.
  А те, кто поднялся над ней, начали ощущать себя не просто господами, но и вершителями судеб - людьми, для которых законы пишутся явно никак не про них, а для 'тупых низов'.
  Эти выскочки вышли из мрака безвестности, и потому их души затем и оказались разве что лишь поверхностно облагорожены.
  Вот почему просвещение таких людей сколь нередко лишь разом усиливает в них всю ту чисто прежнюю дикость, придавая ей форму холодного, апатичного безразличия ко всему, кроме разве что своего собственного ненасытного 'я'.
  И в это наше якобы сколь еще просвещенное время внешне культурный и респектабельный человек вполне способен, выйдя из концертного зала, тут же перейти к делам куда более прозаическим - скажем, к хладнокровному и предельно прагматичному устранению зарвавшегося конкурента.
  А порой - и к чему-то несравненно так явно еще только худшему.
  Ибо в отчаянной борьбе за место под солнцем нынешние финансовые акулы без колебаний готовы угробить массы людей - лишь бы урвать кусок пирога, показавшийся им слаще того, что у них уже доселе был и есть.
  
  61
  Культура и искусство людей ни в чем хоть сколь-нибудь существенно не изменяют - они лишь делают их разностороннее, умственно развивают.
  А нечто подобное, в случае с самыми отъявленными негодяями, однозначно и безрадостно лишь усугубляет тот и без того самый явный ущерб, который они и впрямь еще будут способны причинить окружающему обществу.
  
  И вот - более чем наглядный пример того, как дикарь, став почти полноценно культурным, но так и оставшись в душе тем же язычником, благодаря приобретенным им знаниям оказывается куда поболее страшным зверем, нежели был прежде - еще тот совсем примитивнейший вандал, с ними никак пока не знакомый.
  Джек Лондон, 'Морской волк':
  - У Спенсера?! - воскликнул я. - Неужели вы читали его?
  - Читал немного, - ответил он. - Я, кажется, неплохо разобрался в 'Основных началах', но на 'Основаниях биологии' мои паруса повисли, а на 'Психологии' я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки.
  У меня не было соответствующего фундамента.
  Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами.
  Но из 'Показателей этики' я кое-что извлек.
  Там-то я и встретился с этим самым 'альтруизмом' и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
  'Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?' - подумал я.
  Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения.
  Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
  - Что же еще вы там почерпнули? - спросил я.
  Он сдвинул брови, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными.
  Я чувствовал себя приподнято.
  Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому как он привык проникать в души других.
  Я исследовал девственную область. И странное - странное и пугающее - зрелище открывалось моему взору.
  - Коротко говоря, - начал он, - Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так - нравственно и хорошо. Затем он должен действовать на благо своих детей.
  И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.
  - Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, - вставил я, - будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.
  - Этого я не сказал бы, - отвечал он. - Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла.
  Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы.
  Это все слюнявые бредни - во всяком случае, для того, кто не верит в загробную жизнь, - и вы сами должны это понимать.
  
  62
  А между тем человек подобного склада, пока еще действительно веря в существование Господа Бога, по крайней мере хоть чего-то на деле действительно опасался: он и впрямь ожидал возможной кары - если не в этой жизни, то в той, что каждого из нас рано или поздно неизбежно ожидает.
  Но, вот раз и навсегда разуверившись в существовании каких бы то ни было высших сил, - а произошло это, без всякой тени сомнения, под воздействием грандиозных усилий агностической, новоявленной философской мысли, - он разом до конца утратил последний внутренний ограничитель.
  К тому же он целиком вобрал в себя веру в безусловное торжество 'царя природы' над всеми прочими ее неразумными подданными.
  И потому в конечном итоге такие, как он, 'сверхчеловеки' и превратились в тех самых акул, которые оказались способны - пусть и на мгновение - пожирать собой само солнце.
  И ведь всему этому мы, как ни крути, обязаны в том числе и тем самым неимоверно толстым фолиантам по ядерной физике.
  Именно благодаря зловеще затаившимся в них великим знаниям современная наука в принципе оказалась способна столь 'деловито' и 'умело' усовершенствовать жизнь, что существовать на этой земле далее вполне так еще возможно смогут разве что самые примитивные бактерии.
  Впрочем, это пока еще дело самого вот неопределенного будущего.
  И дай Бог, чтобы оно никогда не наступило, развеяв человеческий прах в ядерную пыль.
  А откуда-то отсюда и следует тот самый вполне закономерный вывод.
  
  Книги - это не только основа высокого духовного и технического прогресса.
  Это еще и яд дикой мудрости, вполне способный разом погубить все живое на этой Земле.
  И, по сути своей, почти все, что сегодня происходит в мире, в той или иной степени является следствием влияния самых разных книг.
  Порою они и впрямь чрезвычайно довлеют над сознанием современного мыслящего человека.
  Хотя разумеется, не одни лишь только книги вполне формируют светлый образ нашей духовной жизни.
  Однако нельзя не учитывать их особое свойство - умение глубокомысленно создавать чрезвычайно удобную среду обитания для тех, кто ради личного уюта предпочел всячески так явно отгородиться от всего огромного и тревожного мира.
  И именно это вызывает особое беспокойство.
  Ибо подобная гражданская позиция - отнюдь не лучшая и не самая праведная стезя для людей мыслящих, чувствующих остро и глубоко, ясно осознающих несовершенство мира и, без всякого сомнения, по-своему исключительно благородных.
  
  63
  Но вот беда подобные интеллектуалы к нашему времени вполне уж успели начать всячески идеализировать мнимую литературную жизнь, подменяя ею - по мере сил и вкуса - все то неприглядное, простое и до отчаяния житейское прозябание, из которого и состоит реальное человеческое существование.
  А между тем все то немыслимо разнообразное искусство изначально создавалось никак не для бегства от жизни, но для утончения чувств, для духовного развития и подлинного творческого обогащения человека.
  И стало все - это уж полностью ведь на деле возможным именно как раз благодаря самому разноликому и многогранному сочетанию его форм - нередко таких, что вовсе не нуждаются в построчном переводе с языка на язык.
  Скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, даже фигурное катание - все это говорит с человеком напрямую, минуя словесные ухищрения и идеологические прокладки.
  Недаром Иван Ефремов в романе 'Час Быка' указывает не только на способность фантазии уводить человека от повседневности, но прежде всего - на ее созидательную, спасительную силу:
  'На Земле очень любили скульптуры и всегда ставили их на открытых и уединенных местах.
  Там человек находил опору своей мечте еще в те времена, когда суета ненужных дел и теснота жизни мешали людям подниматься над повседневностью.
  Величайшее могущество фантазии!
  В голоде, холоде, терроре она создавала образы прекрасных людей...
  Все вместе они преодолевали инферно, строя первую ступень подъема...'
  
  Однако ярая фантазия авторов, часто находящихся в самом непримиримом конфликте с серой и бескрылой обыденностью, порой заходит слишком уж далеко.
  Вместо живых людей они начинают создавать откровенно вычурные образы, от которых веет искусственностью и до чего навязчивым стремлением передать не человеческий характер, а отвлеченную идею.
  Некоторые писатели особенно преуспевают в этом - они творят уже не лики людей, а абстрактные портреты, существующие разве что лишь в виде бесплотного духа.
  И коли такие образы вообще ведь хоть как-то же соприкасаются с реальностью, то исключительно как тени, а не как живая, противоречивая, несовершенная плоть.
  И разве именно уж для этого и нужно было все то на редкость многогранное и многоцветное искусство?
  Разве вот ради такого глянца - изящного, сверкающего, самодовольного - его и нахлобучивают поверх всей этой нашей более чем невзрачно же скучной, однако во всем так исключительно подлинной жизни?
  
  64
  И всем этим они сколь еще наглядно засоряют души своих читателей и почитателей - души зачастую добрые, но при всем том чрезмерно наивные, принимающие все, запечатленное на бумаге, за некую самую окончательную и безупречную истину.
  Причем те самые исключительно ярые поклонники некоего 'великого таланта' при всем том явно не желают понимать во внимание одно то крайне уж простое обстоятельство: к любой высокой духовности неизбежно примешивается фальшь - пусть мелкая, туповатая, но вполне реальная.
  Раз она более чем неизбежно существует именно как самая неотъемлемая часть человеческой природы абсолютно любых духовных гигантов.
  Тот же Виктор Гюго, чьими душистыми фразами автор этих строк в своем детстве весьма ведь искренне упивался, - чего это именно он порою предлагает в своей, казалось бы полностью безупречной трилогии 'Отверженные'?
  '...донести на себя, спасти человека, ставшего жертвой роковой ошибки, вновь принять свое имя, выполнить свой долг и превратиться вновь в каторжника Жана Вальжана - вот это действительно значит завершить свое обновление...
  Попав туда физически, он выйдет оттуда морально'.
  
  В этих строках доселе живой человек до чего явственно превращается в идеально вычерченный моральный чертеж - в абстрактный образ праведности, не знающий ни голода, ни холода, ни реальной цены такого 'выбора'.
  Сам Виктор Гюго не испытал на себе ни нищеты, ни каторжной ломки человеческого достоинства - и потому с редкостной легкостью он призывает к той возвышенной жертве, существующей прежде всего в пространстве идеи, а не в плотской, мучительной реальности.
  И именно этакое - сладкоречивое подменивание жизни моральной схемой некогда затем и формирует у его ревностных почитателей предельно упрощенное, черно-белое восприятие всего же разнообразия окружающего мира.
  Где отныне уж только и есть либо абсолютное добро, либо абсолютное зло.
  Где человек обязан полностью так до конца соответствовать идеалу - или быть раз и навсегда отброшенным за черту.
  А между тем жизнь, как всегда, куда только намного сложнее любой, даже самой гениальной, литературной формулы.
  
  65
  И это собственно здесь и возникает самая прямая необходимость безо всякой беспочвенной деликатности высказать вещь предельно ясную.
  А именно - когда любимому автору начинают внимать как голосу с небес, не подвергая его мысли ни малейшему сомнению и критике, тем самым незаметно, но неотвратимо обожествляется сам образ его творческого сознания.
  А раз само его дыхание объявлено божественным и непогрешимым, то, следовательно, уже по определению не может он ошибаться ни в частностях, ни в главном - превращаясь в некоего 'бога от имени литературы'.
  И ведь совсем нетрудно догадаться, к чему в конечном итоге приводят подобного рода, по всей сути своей, фанатические воззрения.
  Ничего по-настоящему доброго нельзя ожидать от тех прямоугольных, до предела упрощенных штампов общественного поведения, что выходят из-под пера даже самого гениального автора, если его мысль перестает быть предметом живого сопротивления ума читателя.
  
  Другие формы возвышенного искусства грешат этим в куда меньшей степени.
  Хотя и им порой свойственно известное отстранение - от грубой, вязкой, нередко отвратительной повседневности, от всех ее навязчивых и мелочных проявлений.
  Но именно литература во многом способствует постепенному вытеснению мира реальности целым сонмом сладких, обволакивающих грез.
  Ибо, помимо почти всегда верного ощущения возвышенного парения над серой плотью быта, чтение нередко рождает еще и внутреннюю сумятицу - вследствие чрезмерно чувственного, некритичного восприятия сердцем мыслей как современных авторов, так и признанных классиков далеких эпох.
  А там, где чувство начинает подменять рассудок, истина неизбежно уступает место бездумному очарованию.
  
  66
  А между тем довольно многие большие и великие писатели - люди вовсе никак совсем уж не однозначные, а потому их творения подчас сколь еще откровенно грешат самой вот половинчатой правдой.
  Ну а следовательно их суждения и выводы никак не могут быть приняты на веру без самого вдумчивого, кропотливого рассмотрения всей их этической сути.
  Следовательно, вполне уж необходимо суметь весьма последовательно отделять действительно светлые и цельные идеи от тех темных мыслей, что так и бродят по закоулкам большого ума и души и время от времени вполне отчетливо дают о себе хоть сколько-то знать.
  И если читателю действительно удастся весьма зорко разглядеть весь спектр внутренней 'радуги' той или иной книги, то вот это как раз тогда и мир после прочитанного разом предстанет, куда менее плоским, менее прямолинейным - и уж точно не столь однозначно простым.
  И при всем том, сколь бы радостным ни было то самое изумительно чудное соприкосновение с возвышенными струнами высокой духовности, вовсе не обязательно - да и не всегда ведь оно окажется уместным сколь еще на редкость пристально же приглядываться к частной жизни или политическим взглядам тех или иных гениев.
  Так, к примеру, личные обстоятельства Петра Чайковского или Рихарда Вагнера мало что прибавляют к пониманию той божественной музыки, что была рождена их великим воображением.
  Музыка - даже там, где она облечена в слово, - почти всегда небесно чиста от быта и страстей жизни, которая у ее создателей далеко не всегда была праведной или политически воздержанной и спокойной.
  
  И в этом самом смысле и те прочие корифеи высокого искусства - такие же люди, как и все мы, а вовсе не греческие боги, снизошедшие к человечеству со сколь безупречно белоснежных вершин Олимпа.
  Возможно, их произведения и впрямь-таки на деле проникают в наш мир из некоего иного, более высокого бытия, однако преломляются они в душах людей, нередко лишенных всей полноты простых и светлых радостей обыденной жизни.
  Те самые мелкие, но столь приятные события самого же повседневного человеческого существования для многих гениев были лишь досадным отвлечением от главного - от внутреннего напряженного горения, из которого затем и рождалось их искусство.
  Для этих виртуозов ярчайшего творческого созидания серая обыденность сама по себе значила крайне мало; куда важнее был дух всего того нового, искрящегося собственным светом свершения.
  При этом они зачастую куда острее воспринимали все неправое, жестокое и лживое, что происходило вокруг или доходило до них в виде слухов и тревожных известий.
  Чужая боль резала их слух и зрение, а собственные удары судьбы подчас кромсали сердце до самых мелких осколков.
  Не случайно многие истинные мастера таланта терпели голод, лишения и унижение своего дара, а нередко и вполне сознательное, злобное стремление современников под самый корень подрезать им духовные крылья.
  
  67
  А между тем нравственные страдания душ великих духовных гигантов никак несоизмеримы с мелкими и обыденными переживаниями большинства прочих смертных, после жизни которых на этой земле, как правило, не остается ничего - кроме кучи грехов и потомства.
  Обыватель по своей сути - потребитель: ему не дано родить новое слово или создать красоту из ничего, а потому его взор чаще всего прикован лишь к собственной тарелке, а не к лепнине на стенах домов, даже если судьба позволила ему жить среди этакой роскоши.
  Гении же самых разных искусств обитают в собственном, особом мире.
  Однако реальная действительность нередко врывается туда грубо и внезапно, являясь тем самым непрошеным гостем, всегда несущим с собой суровые и разнообразные неприятности.
  А творческим людям свойственно принимать близко к сердцу не только личные беды, но и страдания окружающих, а нередко - и боль всего общества в целом.
  
  И это далеко не полный перечень их внутренних мук.
  Главное же состоит в том, что подобные души почти всегда находятся под ударом раз явно так еще отыщутся те, кто с весьма большой охотой и знанием дела всегда вот сумеет задеть их до самой глубины их сердец.
  К тому же гениев нередко попросту не понимают - и, что хуже, совсем не воспринимают всерьез.
  А порой случается и нечто более низкое: творцов великого искусства мелкие, приземленные людишки до чего открыто высмеивают или, не спрашивая ни согласия, ни понимания, используют их слабости в своих грязных политических и идеологических играх.
  И именно тогда боль, рожденная из чужого дара, вполне ведь и становится оружием в руках тех, кто сам никогда ничего не созидал.
  
  68
  И сколь нередко именно вследствие жизненно необходимой для творческих людей потребности в том самом хмельном забытье им с самой той еще поразительной легкостью разом внушаются самые всевозможные националистически-бредовые идеи, более чем верно ложащиеся на сколь давно и заботливо взрыхленную почву внутренней неустойчивости.
  Впрочем, это лишь одна - и отнюдь не главная - из множества разветвленных троп зла, столь усердно оплетающих духовно развитые натуры, и впрямь наделенные мощным и подчас сколь опасно же полноценным даром самовыражения.
  
  И здесь разом необходимо еще и еще безо всяких экивоков до чего строго так подчеркнуть одну только вещь: из всех существующих ныне видов искусства именно художественная литература в самой наибольшей степени подвержена самым разнообразным внешним влияниям и идейным течениям этой сложной, нередко сколь безумно беспощадной культурной жизни.
  Однако тем не менее довольно многие, считай, уж чисто по-прежнему склонны разом ведь полагать, будто эта профессиональная культурно-просветительская сфера до чего неразрывно связана исключительно с 'высокими материями', а сами авторы якобы обитают в некоем вовсе оторванном от земли царстве муз, словно существа почти неземные.
  Но действительность, разумеется, на самом уж деле сколь еще далека от всякой подобной идиллии.
  И именно как раз об этом с редкой трезвостью пишет Уильям Сомерсет Моэм в книге 'Подводя итоги':
  'Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержаны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они - смесь великого и мелкого, добродетелей и пороков, благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем'.
  
  69
  И именно - это и есть та самая сколь доподлинная, ничем и близко никак не приукрашенная правда.
  А все те восторженные измышления о неких нимбах, еще изначально якобы ведь окружающих головы великих, - всего-то лишь разве что видоизмененная форма весьма так старого идеалистического культа святых мощей, которые без воплощенной в них идеи представляют собой не более чем чьи-то давно истлевшие кости.
  
  Однако если вполне же всерьез заговорить не о тех чисто внешних и материальных проявлениях духовности, а о ее самой доподлинной, глубинной сути, то вот никак нельзя не признать: люди действительно возвышенного склада нередко обладают тем, к чему никак невозможно прикоснуться руками, а одним лишь чистым и внимательным сердцем.
  Но для великого множества обывателей подобное прикосновение разом оказывается слишком так явно до чего весьма трудным.
  И именно потому они явно предпочитают касаться чужого величия не руками, а ногами - попирая его, принижая и унижая.
  Ведь так оно становится разом на ранг их ниже, безопаснее и понятнее, а значит - и дышать рядом с ним сделается куда только полегче и весьма вольготнее.
  Впрочем, даже и без столь откровенных проявлений дикой человеческой нетерпимости до чего многие по-настоящему достойные деятели искусства подчас вот натирают себе кровавые мозоли на пятках души.
  И боль эта - особенно острая, такая, какую вряд ли способен вынести кто-либо иной кроме них.
  Но и здесь необходимо сделать самое принципиальное уточнение: речь идет исключительно о тех, кто не продался грязной тоталитарной власти и не ступил на низкий путь самого беспринципного подслащивания действительности - ради удобства, выгоды или сугубо мнимого общественного одобрения.
  
  70
  Именно талантливым людям почти неизменно бывает тяжко на душе - из-за многого такого, чего для подавляющего большинства попросту не существует в их извечно обыденной повседневной реальности.
  Нет у бесчисленного множества рядовых смертных тех мучительных, изнуряющих забот, что способны годами разъедать душу изнутри.
  
  Политики тем временем беспрестанно и совершенно бессовестно играют в интриги, а простые обыватели апатично тянут привычную для себя лямку - ради собственного, вполне земного и до крайности приземленного благополучия.
  Разумеется, речь здесь идет лишь об абсолютном большинстве, а не о каждом человеке, живущем на этом свете.
  Но даже среди тех, кто искренне интересуется общественной жизнью, лишь ничтожное меньшинство действительно 'харкает кровью' из-за всеобщего будущего благоденствия.
  А вот у подлинных литературных гениев все обстоит иначе.
  Именно им, как правило, не давало покоя все то, что происходило неправо - в их собственной стране и далеко за ее пределами.
  Их совесть не знала передышки, их душа не умела отводить взгляд, а боль за чужую судьбу становилась для них личной и неотъемлемой частью внутреннего бытия.
  И, быть может, именно поэтому настоящая литература столь редко бывает утешительной - и столь часто оказывается единственно честной.
  
  71
  А впрочем, далее речь пойдет именно о российских писателях то есть о тех самых великих деятелях эпистолярного жанра, чей поистине безграничный вклад в мировую литературу вполне так и стал самым безупречным достоянием всего мыслящего человечества.
  И все же их весьма значительная роль в истории формирования самосознания российской интеллигенции оказалась не только многогранной, но и глубоко трагической - притом трагической в самой наивысшей степени весьма неоднозначно.
  Великих русских писателей явно тяготила повседневно окружающая их невзрачная действительность, и потому каждый из них по-своему, порой с той еще на редкость пылкой и яростной самоотдачей, явно ведь пытался всячески растаскивать бревна того самого немыслимо же стародавнего имперского острога, в котором и доселе будто бы столь откровенно томилась их до того замшело отсталая страна.
  Им может и вправду привиделось - и во сне, и наяву - зримое преображение ветхого быта в нечто вовсе иное, новое, уже никак не праздное и не унизительное.
  
  Однако смотрели они на мир чаще всего взглядом крайне ироническим, а подчас и обезличенно-циничным.
  А между тем, быть может, явно уж еще следовало им куда полнее и сердечнее сочувствовать самому вот простому народу - а не тем призрачным идеалам, которые к его извечному страданию были разве что совсем ведь умозрительно, наспех и столь нередко более чем глумливо притерты.
  И все же никак нельзя забывать и другого: сами они были плоть от плоти своего ревизионистского XIX века - века, в котором почти все, без остатка, оказалось втянуто в воронку до чего устойчивого и всепроникающего сомнения, нередко переходящего в нравственную дерзость, а подчас и в откровенное богоборчество.
  
  72
  И при всем том разом уж следует весьма ведь безапелляционно отметить: все общеевропейские веяния в прежней царской России явно утрировались до степени почти баснословной - вполне естественно доходя порою до самого безысходного комизма.
  Однако из всего этого вовсе не следует, будто гении русской литературы - к тому же признанные классики мирового масштаба - не знали своего народа.
  Знали, безусловно знали.
  Но знание это нередко носило характер глубоко умозрительный.
  При всей точности наблюдений внешнего поведения внутренняя суть народной жизни от них зачастую явно так ускользнула.
  Едва ли не единственным по-настоящему редким исключением здесь может считаться доктор Чехов - и отчасти Достоевский, хотя в его до самой крайности расхристанных описаниях русского общества почти неизменно присутствует чрезмерно углубленное, порой саморазрушительное самокопание.
  При этом у величайших писателей XIX века, несомненно, была та сила - духовная, интеллектуальная, художественная, - которая чисто теоретически и вправду могла со временем действительно изменить довольно-таки весьма вот многое.
  Но разве нельзя допустить, что и они до чего грубо во многом ошибались?
  Что пребывали в хаосе разнузданных чувств, находились во власти собственных непримиримых противоречий?
  
  Ибо они были ровно такими же людьми из плоти и крови, как и все прочие, - со всеми неизбежными человеческими слабостями и достоинствами.
  И если их необычайное усердие совсем не пропало даром - этому, разумеется, не столь уж и следует действительно радоваться.
  Раз сам тот вопрос так и остается открытым и отнюдь не праздным: принесло ли все это более-менее однозначную и безусловную пользу?
  Автор, впрочем, вполне убежден, что польза - без сомнения - была, и, возможно, до чего только весьма же значительная.
  Однако и вред от надуманных, праздных, бесцельно восторженных идей, весьма вот наспех внедренных в чудовищно сложную социальную ткань, со временем также оказался более чем весьма ощутим.
  Правда вот все же никак нельзя не признать: классики русской литературы, что были вовсе не косноязычны в великом русском языке, а это прежде всего Чехов и Достоевский, действительно дали миру чрезвычайно многое из подлинно глубокого, вдумчивого и безусловно ценного.
  
  73
  У потомственных дворян Толстого и Тургенева, в сущности, никогда не возникало ни малейших вполне так существенных проблем с великим и могучим русским языком.
  И все же до самого конца они вряд ли, что столь еще откровенно сумели именно так на нем более или менее полно выразить все многообразие своих чувств да и вполне раскрыть глубочайшую полноту собственных мыслей - особенно если рассматривать их творчество во всей его протяженности и внутренней сколь явной неоднородности.
  'Отцы и дети' Тургенева, 'Анна Каренина' Льва Толстого - это, безусловно, моменты подлинного просветления, посетившие души классиков.
  Но в целом русский язык оставался для них все же в некотором смысле несколько чужеродным, а потому и не до конца прочувствованно эластичным в их речи.
  В сугубо семейном кругу они по большей части говорили по-французски и лишь изредка, между делом, по-русски.
  Однако даже такие писатели, как Достоевский и Чехов, хотя и являлись подлинно полноценными носителями русского языка, все-таки не избежали некоего иного рода явного искажения.
  
  Чрезмерная, почти навязчивая перенасыщенность их великих умов общеевропейской культурой внесла в их литературный труд до чего так изрядную толику проникновенно-елейного и надменно утонченного, безапелляционного нигилизма.
  И со временем этот яд весьма быстро пропитал сознание их поистине многомиллионной читающей публики.
  И речь здесь идет вовсе не о духовном восприятии окружающей действительности как таковой, а прежде всего о том удивительно простом логическом анализе, на котором, собственно, и зиждились все их оргвыводы - выводы, сделанные по поводу всего того увиденного ими наяву, а не в том несравненно распрекрасном и блаженном сне.
  
  74
  А кроме всего прочего, - и это следует сказать вполне прямо, - болезни классиков русской литературы, равно как и их до чего только тяжелый личный жизненный опыт, весьма неизбежно сказывались и на духовном здоровье их и без того сколь еще долгими столетиями угнетенной нации.
  Так, тот же Чехов, одиннадцать лет промаявшись с той до безумия тяжелой хворью - туберкулезом, - в самом своем изначальном душевном смысле, по сути, полностью умер.
  Ушел в небытие тот прежний Чехов - и на его месте возник Чехов иной: злой, желчный, неуемный, и впрямь уж самый неуемный буревестник грядущей революционной бури.
  Скучно ему стало жить на Руси.
  Впереди мрачно и безысходно маячил конец - и вовсе не от дряхлой старости.
  
  И даже в своем поистине великом, до сих самых пор никем не превзойденном по тонкости и красоте рассказе 'Дама с собачкой' он явно допустил то, что трудно назвать иначе как более чем беспутным попустительством ко всякой социальной грязи, весьма вот страшной занозой затем уж вошедшей в сознание всего его поколения.
  Именно это - не напрямую, но исподволь как раз и стало одним из тех весьма отягощающих факторов, что явно легли в основание формирования хищного образа чисто советского грядущего: столетия смуты, тьмы и ослепительно 'светлых' идей, которое сперва лишь до чего еще смутно маячило вдали, а затем вот разом накрыло всю же страну с головой.
  И главное в том, что некогда затем произошло, есть и доля вины гения Чехова.
  Это ведь как раз-таки плоды его культурного наследия Россия и пожинала на протяжении всех тех семидесяти четырех лет.
  Достаточно вот вспомнить строки из 'Дамы с собачкой':
  'А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми.
  Какие дикие нравы, какие лица!
  Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном.
  Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах'.
  
  75
  Да и Федор Михайлович Достоевский жил жизнью отнюдь никак не веселой - со всеми его и впрямь до чего бесконечными эпилептическими припадками, тяжелым нервным надломом и постоянным пребыванием на грани внутренней катастрофы.
  А именно потому и не мог он действительно видеть тот столь плотно окружающий его мир во всех тех по-настоящему уравновешенных, трезвых и до конца же естественных для человеческого разума рамках.
  Вот как сам Достоевский - писатель, но прежде всего человек, прекрасно знавший предмет изнутри, - описывает состояние после эпилептического припадка.
  А между тем подобные состояния были ему вполне знакомы никак не понаслышке на протяжении почти всего его и без того крайне нелегкого творческого пути.
  'Униженные и оскорбленные':
  'Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное...'
  
  Мы ныне вот никак не знаем - и уже никогда не узнаем, - что именно могло вообразиться той бедной девушке: сроки сдачи романа, как водится, поджимали, и автор не стал задерживаться на всех тех излишне мелких подробностях.
  Зато самому Достоевскому, по всей на то видимости, вообразилось нечто куда только большее.
  Ему с самой так поразительной ясностью на деле привиделись те самые, якобы как есть бессмертно верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной диктатуры.
  Причем уж такой, какой прежде явно вот никогда ранее и не знала ни одна эпоха и ни один тот или иной доселе большой или малый народ.
  И главное как раз все эти видения, рожденные на стыке боли, надрыва и гениального дара, и были затем уж приняты читателем не как симптом, а как откровение - не как предупреждение, а как самое верное пророчество.
  
  76
  И, по сути, именно так оно впоследствии и вышло - под властью тех, кто бездумно оседлал светлые мечты о всеобщем благе, оказавшись при этом вовсе не мифическими, а до самой же крайности кровожадными вампирами вездесущего большевизма.
  Эти самопровозглашенные народными трибунами до чего только всесильные гробокопатели более всего жаждали не созидания, а беспрестанного пролития человеческой крови - и столь же безудержного ничегонеделания на головокружительной вершине собственной идейной 'безгрешности'.
  Они и в самых сладостных своих грезах не намеревались создавать народу условия для хоть сколько-нибудь действительно лучшей жизни.
  Зато, разогревая себя и других пустыми обещаниями, они с почти религиозным рвением так и рассыпали повсюду посулы - мол, из сущего ничто будет вот-вот создана некая и впрямь несказанно светлая действительность.
  
  Достоевский, по существу, выстроил именно те еще художественные декорации.
  А всем прочим оставалось лишь до чего еще неспешно выйти на сцену - и вполне разыграть грандиозный спектакль под броским названием 'построение коммунизма' в стране, заранее и надолго же обреченной на самые величайшие муки.
  И вот всему тому - поразительно точное и до боли выпуклое - свидетельство из его достославных 'Бесов':
  'На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть.
  На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? - он с горячей торопливостью ответил, что 'для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения - вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться''.
  
  77
  Один, как известно, в поле не воин.
  Но кто это вообще сказал, будто в те - не столь уж и давние - времена Федор Михайлович Достоевский находился в этом поле в самом полном одиночестве?
  Несколько позднее к нему, по-своему никак не менее разрушительно, примкнул другой классик - Антон Павлович Чехов.
  Медленно отхаркивая кровью собственные легкие, он, по сути вполне так, утратил веру в Бога - и вместе с ней всякое доверие ко всем тем прежним прочным опорам всего же человеческого существования.
  И именно тогда он и принялся сколь еще настойчиво и бесцеремонно разом уж весьма вот навязчиво рассуждать о некоем всеобщем, 'полезном' труде, который якобы и должен был вывести человечество на единственно верный и безусловно правильный путь.
  
  Человеку, еще недавно вполне здоровому, внезапно же понадобилась ощутимая помощь окружающих.
  И Чехов - с весьма характерной для него внутренней резкостью - эту необходимость откровенно возненавидел.
  Но при чем здесь все население его страны - а заодно и все так называемое 'прогрессивное человечество'?
  Его ум, отравленный расхолаживающим воздействием туберкулеза, безусловно, не утратил способности к точному и мощному художественному мышлению.
  Однако позднее творчество Чехова оказалось уже совершенно иным по всему своему внутреннему знаку.
  Это было никак не продолжение прежнего светлого, теплого и ироничного взгляда на жизнь, а нечто качественно иное - столь же незаурядное, но при этом отчаянно заунывное.
  Да, в этих произведениях по-прежнему тлела искра гениальности.
  Но тлела она уже в холоде - и действовала на читателя не согревающе, а охлаждающе, выматывающе, подтачивающе.
  Психика читателя той эпохи подвергалась мощной и непрерывной атаке чеховского нигилизма - негромкого, лишенного пафоса, но оттого особенно разъедающего и опасного.
  
  78
  И именно Антон Павлович Чехов, всем так посредством своих сколь еще поразительно талантливых пьес, фактически создал то самое устойчивое психологическое давление на безнадежно хрупкую и болезненно ранимую душу русского человека.
  Причем сделал он это не лозунгом и не прямым призывом, а куда поболее опасным способом - через тихое, настойчивое внедрение определенного мироощущения.
  Вот один из наиболее наглядных примеров его поздних, по существу уже откровенно просоциалистических интонаций.
  'Три сестры':
  'Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги...
  Лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать...
  В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать'.
  
  На первый взгляд - все здесь звучит почти безупречно.
  Житейски, здраво, даже нравственно неоспоримо.
  И, возможно, так оно и было бы - если бы не все то, что вскоре последовало.
  Далее тот же мотив развивается уже без всякой маскировки:
  'Меня оберегали от труда.
  Только едва ли удалось оберечь, едва ли!
  Пришло время, надвигается на всех нас громада...
  Я буду работать, а через какие-нибудь 25-30 лет работать будет уже каждый человек.
  Каждый!'
  
  И вот здесь заканчивается художественная метафора - и начинается опасное пророчество.
  Потому что 'тоска по труду', поданная как высшая форма духовного очищения, легко превращается в нравственное оправдание лютого принуждения.
  В идею, где труд - уже не свободный выбор и не человеческое достоинство, а обязательный универсальный долг, от которого нельзя уклониться никому.
  Чехов, безусловно, не призывал к насилию.
  Но его слово - тихое, авторитетное, гениально внушающее - подготавливало почву для той самой логики, где 'каждый будет работать' означает не внутреннюю потребность, а внешнее требование.
  Именно в таком виде эта мысль позже и была подхвачена - уже безо всякой чеховской деликатности, но с предельной прямолинейностью и жестокостью.
  Таким образом, поздний Чехов стал не вождем и не идеологом, но психологическим предтечей: он сделал мысль о всеобщем труде не только допустимой, но и морально желанной - задолго до того, как ее превратили в кнут и лагерную норму.
  
  79
  И главное, чем только Советская власть уж точно никого не обделила, так это тем еще попросту необъятным объемом самого неэффективного принудительного труда.
  Причем труда такого масштаба и такой бессмысленной тяжести, что его не осилили бы и десять волов - не то что один отдельно взятый человек.
  И вот одним из наиболее наглядных и по-настоящему жутких образцов подобного 'преображения новых реалий революционного века' как раз и стала добыча золота в условиях вечной мерзлоты - практика, откровенно недостойная уже вполне во всем техногенного XX века.
  Советская система этой добычи общеизвестна: тысячи и тысячи заключенных по восемнадцать часов в сутки, с мотыгами и ломами, ковыряли промерзший грунт, твердый и крепкий, как железобетон.
  А между тем существовало вполне очевидное и технически элементарное решение.
  
  Целые пласты вековой мерзлоты можно было поднимать с помощью нескольких десятков килограммов грамотно заложенного динамита - строго по расчету, по науке, с теми разве что только предварительно сделанными лунками, с минимальным риском и несравнимо меньшими затратами человеческих сил.
  Но этого почти никогда не делали.
  Вместо этого - пара тысяч политических заключенных, с жалким перерывом на сон, месяцами надрывались над тем, что при разумной организации труда могли бы за каких-то восемь дней неспешно выполнить пятеро сытых, здоровых рабочих под руководством одного грамотного инженера.
  И что особенно показательно: среди этих самых 'политических' всегда уж находилось немало инженеров, техников и специалистов - людей, способных на деле облегчить общий труд, сделать его куда только безопаснее и заодно кратно повысить всю его эффективность.
  Но все их знания и опыт в расчет у новых пролетарских поработителей страны вовсе так принципиально попросту никак не принимались.
  Для большевистской власти важен был не результат - важен был сам процесс должного изнурения всех ее заклятых врагов, дабы никто из них впредь и не помыслил поднять голову в знак хоть сколько-нибудь существенного протеста.
  Да и сам труд рассматривался не как средство преобразования мира, а как форма наказания, как инструмент подавления, как способ самого старательного перемалывания всей человеческой личности.
  Светлые головы системе, сколь тщательно выстроенной на подозрительности, страхе и крайне мстительной за буквально всякое проявление разума уравниловке, были вовсе-то совсем попросту не нужны.
  Инженер, что не был слепо покорен идее был для нее гораздо опаснее любого отпетого уголовника - потому что он думает, а не только соображает, где бы чего только себе вот чужое присвоить.
  То есть любые политические поползновения отныне приравнивались к тому самому тщательно продуманному убийству.
  Так идеология 'освобождающего труда', выросшая из мечтаний и литературных метафор, на практике обернулась фабрикой бессмысленного истощения, где человека сознательно превращали в одноразовый инструмент - без учета разума, достоинства и даже самой бросовой цены всякой той или иной человеческой жизни.
  
  80
  Нам вполне уж наглядно показали в 'Списке Шиндлера', как нацист убивает еврейку-инженера.
  Да только вот в чем по-настоящему до чего еще каверзный вопрос: когда - и где - нам столь же откровенно покажут, как сытый, сколь самодовольно упивающийся всем своим полновластием большевик насилует русскую балерину
  или убивает инженера, осмелившегося умничать и говорить о вполне реальной, как пить дать, еще возможности обвала в шахте?
  
  И тот сущий невежда, слушая эти произносимые почти шепотом, через силу, по-настоящему молящие о понимании слова, мог с поразительной легкостью отреагировать примерно так:
  - 'Люди, говоришь, погибнут?
  Да только так ведь оно будет во всем лишь получше.
  На несколько врагов народа разом уж меньше на свете станет.
  А ты, подлая каркающая тварь, прямо сейчас, не сходя с этом места,
  у меня вот загнешься'.
  И происходило - это именно потому, что всей своей мелкой душонкой этот вертухай был лютым врагом разуму как таковому.
  А впрочем он и был призван на службу вовсе никак не ради порядка, а исключительно затем, дабы совершенно ведь инстинктивно подавлять абсолютно любое нерадивое умничанье.
  И в этом смысле та самая тараканья рать явно вот окрепла совсем не на пустом месте - ей помогли и идеи, и образы, как и та до чего только долгая привычка презирать всякую мысль как самое явное излишество.
  И это в том числе - и благодаря пьесам Чехова она и обрела свою полную, во всем до конца уверенную силу.
  А если кто в конечном уж итоге и стал настоящей ломовой лошадью в лапах данной совершенно бесчеловечной системы, то это вот был именно тот простой, работящий человек.
  Лентяи же никуда не делись - напротив, их стало даже больше, ибо паразитизм впервые был возведен в ранг почти что идейной добродетели.
  
  81
  И само собой разумеется, все это сводилось вовсе не к одним лишь - пусть и впрямь-таки чересчур разбитным - пьесам гениального Чехова.
  Та эпоха и без того была перенасыщена иными, не менее первостепенными и по-настоящему многое определяющими факторами, яростно формировавшими те самые 'новые', радикально-либеральные реалии своего времени.
  И, возможно, одного лишь творчества титанов русской литературы действительно оказалось бы никак еще недостаточно, чтобы впоследствии стало реальностью этакое почти бесстыдное право - бестрепетно обрушить лавину интернациональной дикости на головы всей той бесталанной и безответственной когорты власть предержащих.
  
  Однако при всем том так и остается само собой истинным, то от чего уж никак невозможно будет явно так совсем отвернуться.
  Все те трое классиков общемировой литературы - почти безо всякой тени сомнения - оказались тем самым духовным заслоном, который, сам того не желая, явно помешал появлению на свет неких иных, возможно не менее - а то и более - крупных и подлинно новых гениев уже грядущего XX века.
  И это - не обвинение.
  Но и не оправдание.
  Социальное зло, даже в самых благих своих намерениях, всегда оказывается безнадежно же далеко от всякого - даже чисто житейского - разума.
  Люди прошлого не имели ни малейшей возможности заглянуть в то самое до чего еще отчаянно несветлое будущее, которое им предстояло еще всею душой породить.
  Но это незнание никакое не оправдание.
  Сюрреалистическая картина всеобщего, во всей своей серой обыденности принципиально ведь никак неосуществимого счастья стала весьма удобной ширмой, за которой оказалось слишком вот уж легко скрыть черноту ночи безвременного несчастья и безраздельного торжества чванливой серости.
  И это как раз таков и оказался трагический итог той эпохи - эпохи, в которой гении заговорили слишком громко, а подлинно светлое будущее так и не успело сказать своего окончательного слова.
  
  82
  И вот именно те люди - чьи имена в большинстве своем так и остались полностью безвестными - были попросту напрочь стерты с лица земли чудовищно осатанелым большевизмом.
  
  А между тем данное до чего сплоченное племя пламенных демагогов, возможно, и не получило бы власть в свои едва ли мозолистые руки
  без Достоевского, Чехова, Льва Толстого и того самого, никак неотделимого от них Горького.
  Именно эти жалкие, до конца полностью же ослепленные идеей ленинцы попросту вот вполне опоили свой народ гиблым зельем неописуемой лютости,
  а потому тот и загорелся самым неистовым энтузиазмом в бесславной погоне за абсолютно несбыточными мечтами.
  А ведь эти мечты были в принципе никак неосуществимы без самой коренной, глубинной перестройки всех психологических установок, вполне ежедневно определяющих мысли и чувства среднего обывателя.
  Причем даже теоретически подобная трансформация могла бы быть возможна
  лишь в течение долгой, медленной, почти незаметной смены поколений -
  а не в ходе совсем безумного и внеисторического рывка.
  Более того, для хоть какого-то весьма же существенного шанса на подлинный успех действовать уж на деле следовало бы более чем взвешенно, рассудительно, поэтапно - а не нестись галопом в сущую суровую неизвестность, сея безумный хаос вместо того сколь еще наспех и пафосно кем-то более чем пространно так более чем безапелляционно наобещанного всеобщего благоденствия.
  Но раз все уж сразу понадобилось сделать считай аврально, то без патоки лжи, кровавых интриг и откровенного насилия тут обойтись было именно уж вовсе никак невозможно.
  И кое-кто, сколь еще безусловно, теоретически до чего безупречно же выверил постулаты той самой 'грядущей жизни', в которой партией должны были быть сколь еще восторженно и ласково разом обняты серые массы.
  Да только вся эта жизнь с самого начала оказалась построена совсем не на разуме, не на человеке, и даже не на труде, а на насилии, спешке и самом вот смертельном презрении к самой уж как она только есть человеческой природе.
  
  83
  Причем тем самым, попросту уж совсем немыслимо рьяным и действенным учителем этаких политических смутьянов вполне еще возможно было стать в том числе и полностью до конца осознавая самое прямое и беспощадное противопоставление всех их никчемных идей - самой жизни.
  А между тем достаточно было никак не заигрывать с их миражами - мечтами, а трезво и громко предупреждать общество о реальной опасности их отчаянно слащавого мировоззрения, показывая его не как 'поэзию будущего', а как сущую технологию всеобщего разрушения.
  
  И вот чего еще по данному поводу приводит в виде самой верной исторической справки историк Радзинский
  в книге 'Господи... спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть'.
  Из письма Л. Шмидт (Владивосток):
  'В журнале '30 дней' (? 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева - главного героя 'Бесов' Достоевского.
  На вопрос: 'Кого надо уничтожить из царствующего дома?'
  Нечаев дал точный ответ: 'Всю Большую Ектению' (молитва за царствующий дом с перечислением всех его членов. - Авт.).
  'Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!' - восторгался Нечаевым Ленин.
  'Титан революции', 'один из пламенных революционеров' - называл его Ильич'.
  
  И здесь уже явно не требуется ни толкований, ни художественных домыслов.
  Перед нами - не литературная метафора, не 'ошибка времени', не трагическое недоразумение.
  Перед нами - прямая, восторженная, интеллектуально оформленная апология сущего уничтожения всего того, что было доселе окружено ореолом величайшего величия.
  И именно в этот момент литературный образ перестает быть предупреждением и окончательно превращается в методическое пособие.
  Причем это вовсе никак не важно достойна ли была царская семья какого-либо возвышения над всем окружающим, поскольку снос всего того доселе былого точно так никак не возвышает, а наоборот возвращает действительность ко всему тому отчаянно далекому прошлому.
  
  84
  Как уже о том было сказано выше, трудно будет переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления Россией.
  Этот великий писатель с поразительной точностью предвосхитил саму логику той власти, к которой и будут идти утопая при этом в крови и грязи все те его лишь разве что последующие верные ученики - поработители.
  
  Правда вот вероятнее всего, Достоевский и впрямь-таки хотел вполне искренне предупредить общество о той разве что только надвигающейся опасности - медленной, тяжелой, и сколь безумно неотвратимой.
  Но при всем том он сам явно оказался одержим тем самым бесом, которого он столь непримиримо так и стремился же разоблачить.
  И как раз потому роман о бесах и был вот написан по правилам самих бесов.
  У всякого того, кто с воинственным жаром столь откровенно возвещает людям о той разве что только грядущей катастрофе, есть мандат - и от Бога, и от сатаны.
  Да и личность такого пророка более чем неизбежно накладывает глубокий и самый неизгладимый отпечаток на все его пророчества.
  Достоевский тот до чего беспрестанно воевал с тенями и в этой войне он непрерывно менял роли: то он был Фаустом, то - Мефистофелем.
  Ну а пророком света он вполне мог бы на деле стать - но не захотел.
  Слишком рано и слишком глубоко он увлекся всякими богоборческими идеями.
  И именно в них - не наспех, и совсем не случайно и был заложен корень того социального зла, которое вовсе не уничтожается разрушением всей той ныне существующей системы.
  Та система, даже вот будучи полностью сокрушенной, до чего неизбежно собирается заново - винтик к винтику, шестерня к шестерне.
  Меняется одна лишь форма: вместо порядка возникает анархия, слепленная из случайных обломков, но более чем надежно удерживаемая страхом.
  Чтобы такое образование тут же разом так не рассыпалось, его явно приходится беспрестанно пронизывать невидимыми нитями ужаса - за малейшее ослушание, за мысль, за сомнение.
  И Сталин действительно оказался великим мастером этакого вовсе вот бесславного ремесла.
  Но он был все-таки более чем неизбежно смертен.
  А вот сама та никак незамысловато чугунная власть, столь еще откровенно обретшая идеологическое бессмертие, была вполне подготовлена заранее - словом, мыслью, и даже эмоцией.
  
  85
  И то был не кто-то иной, а как раз-таки Федор Достоевский, человек до чего безудержно но - увы - безрассудно так и рвавшийся в бой с нечистой силой, одновременно провозглашая именно ее лозунги и полуосознанно размахивая чисто вот ее стягами.
  Да он действовал подобным образом в состоянии духовного экстаза, столь откровенно пребывая в мире всяких дремотных надежд и весьма трагически ошибочной веры в свою собственную способность вполне действенно управлять всем тем выпущенным им наружу злом.
  
  И он вполне искренне хотел разом низвергнуть всю ту жуткую нечисть обратно же в ад то есть одним росчерком пера полностью устранить ту самую бесовщину, что столь неожиданно вышла на самую поверхность новейшей истории.
  Да только сделал он это языком, который и впрямь оказался весьма убедительнее любых проповедей.
  Историк Эдвард Радзинский в книге Александр II - жизнь, любовь, смерть пишет об этом с самой пугающей точностью:
  'И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
  И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову, бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
  Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
  И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет, и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов", и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева, об обществе, которое он создаст после революции.
  "Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить... Все рабы и в рабстве равны... первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.
  Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей... Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами... их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями...'
  
  И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры... и высылка знаменитых философов... и равенство в рабстве... и всеобщие доносы... все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920-х годах родится анекдот.
  Большевики поставили памятник Достоевскому, и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"'.
  
  86
  И ведь буквально всему, между прочим, можно еще без особого труда разом так окажется совсем легко отыскать вполне так зримые истоки в том самом на долгие века бессмертном романе.
  Вот лишь еще один, почти уж совсем нарочито простой и потому особенно показательный пример.
  'Бесы', Федор Достоевский:
  '- Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо; как могли вы узнать? - сообразил вдруг Толкаченко.
  - Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю.
  Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин?
  А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
  Липутин разинул рот и побледнел.
  (Потом стало известно, что он о 'подвиге' Липутина узнал от Агафьи, липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство...)'
  
  И вот тут уж никак невозможно будет не узнать до боли знакомый образ: всевидящее око, всеслышащее ухо и чуткий нюх - тот самый триединый символ тотального надзора, который спустя полвека обретет институциональную форму и гордое название комитета государственной безопасности.
  То есть слишком уж все это напоминает всезнающий аппарат негласного контроля, который несколько позднее станет визитной карточкой советской власти.
  И поневоле при этом возникает вопрос действительно ли загодя вычитали большевики у гениального писателя все те главные основы будущего тотального надзора, еще до того, как сумели воплотить его в железе тюремных засовов решеток, бесчисленных бумагах и всеобщем людском страхе?
  Да и вообще - почему, собственно, им вот было никак не быть благодарными Федору Михайловичу Достоевскому, когда именно он с пугающей точностью и художественной убедительностью вполне сформулировал и обосновал ключевые принципы их бесовского правления?
  И он дал им никак не лозунги - он дал им вполне жизнеспособную модель управления государством всеобщего страха и террора.
  Причем даже не столь уж четкие инструкции - но образ мышления, в котором донос естественен, страх рационален, а сам человек - лишь мелкий расходный материал для должного осуществления 'высшей идеи'.
  И потому должная благодарность 'бесов' оказалась никак не насмешкой, а самой так верной исторической констатацией более чем вполне безупречного факта.
  
  87
  То есть большевикам, по всей сути, оставалось лишь разве что то одно: неспешно отбросить все откровенно абсурдное и нежизнеспособное - и вполне воспользоваться тем, что уже лежало перед ними, аккуратно разложенное, словно вот на блюдечке.
  И разумеется, что непременно найдется кто-нибудь, кто явно так и заявит.
  А именно, что, мол, не будь тех до чего страшных катаклизмов, временно изменивших лицо всего этого мира, да и вообще не будь ведь той многострадальной цепи трагических совпадений и российская история могла бы пойти по совершенно иному, куда поболее благополучному руслу.
  Что - это де сами обстоятельства сколь еще нелепо сложились, что это злодейка судьба сыграла дурную шутку.
  Ну а при том чуть вот ином стечении условий все еще могло бы пойти 'как по маслу'.
  И все - это звучит довольно-таки убедительно - но лишь при том самом первом, поверхностном взгляде.
  
  Недаром тот самый гениальный стратег Наполеон приводит в своих воспоминаниях одну ту весьма вот краткую и предельно емкую восточную поговорку, услышанную им в Египте:
  'Во времена великих потрясений сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем'.
  
  Да и как, собственно, оно вообще уж могло быть хоть сколько-то на деле явно иначе?
  Раз весь этот бренный мир уж как есть до чего еще изначально управляется никак не рассудком, а бесами титанических, хищных амбиций.
  И для тех вполне спокойных, до конца выверенных и по-настоящему строго же логичных построений в такие моменты попросту никак совсем не остается места.
  А потому сколько вот ни указывай перстом на светлое грядущее, его там нет - и не будет.
  Добраться до него будет возможно разве что только сколь ведь медленно, осторожно идя, причем при этом глядя под ноги и вполне конкретно отвечая за буквально каждый сделанный шаг.
  А тупо толкаясь в безлико серой толпе, можно будет прийти лишь в одно только место - в 'никуда', из которого возврата никак так попросту вовсе и не существует.
  И главное при всем том первоначальный импульс был дан никак не большевиками.
  Он был рожден той самой вечно кипятящейся, по любому поводу и без повода до чего раздраженной и крайне взбудораженной левой интеллигенцией.
  И это именно она весьма так основательно разогрела многоголосую революционную массу до того самого состояния истерического перегрева, то есть до почти полного утраты всякого здравого рассудка.
  Большевики разве что лишь воспользовались тем, что уже было некогда еще ведь заранее подготовлено.
  А потому и стоит разом подчеркнуть предельно же ясно: ничего подобного не могло случиться вовсе случайно.
  То есть все произошедшее никак не было одним только капризом скверной истории и не было оно совсем внезапным сбоем в общем и целом более-менее правильно работающего механизма.
  А было это самым закономерным итогом долгого и последовательного процесса, в котором идеи оторвались от жизни, а слова - от ответственности.
  
  88
  И именно в этакие адски жаркие объятия революционного соблазна
  людей и подталкивает сладкоречивая литературная братия -
  часто так целиком состоящая из всякого безродного племени бородатых мыслителей, а также и всевозможных беспочвенных прорицателей.
  
  А наряду с ними всегда же находится немало тех искренних, но глубоко безответственных благожелателей, истово желающих весьма искрометного счастья для всего рода людского сразу и без остатка.
  И вот именно на этой зыбкой почве они с самой поразительной самоуверенностью и впрямь начинают вещать о грядущем рае сказочных и якобы совсем уж неизбежных благ.
  И речь тут, разумеется, идет именно о том самом будущем достоянии, которое, по их убеждению, непременно еще станет всеобщим сразу после свержения люто ненавистной царской тирании.
  Но при этом упускается из виду вещь до чего предельно простая и вовсе неудобная: подавляющее большинство обывателей почти никогда не задумывается о политическом строе, при котором живет, работает и ест свой скудный хлеб.
  И очень часто - каким бы он ни был на самом-то деле - он им вполне так кажется и светлым, и справедливым, и даже в каком-то смысле святым.
  И именно поэтому подтолкнуть массы к резкому отрицанию привычного порядка
  проще всего не рассуждениями, а воззваниями и художественными образами.
  Любое высокохудожественное, массово доступное описание событий
  неизбежно придает импульс любому общественному процессу - независимо от того, ведет ли он к созиданию или к разрушению.
  И здесь проявляется одна из самых тревожных закономерностей: то, что ведет к деградации общечеловеческих ценностей, усваивается обществом куда быстрее и легче, чем любые сложные, осторожные и рассудочные разговоры о подлинном добре и реальном благе.
  В итоге смелые ожидания некоего абстрактного 'лучшего бытия' оказываются для масс попросту никак совсем неудобоваримыми.
  А потому все эти воинственные чаяния на деле оказываются вовсе так явно бесплодны в смысле какого бы то ни было реального духовного усовершенствования широкого общественного организма.
  Они возбуждают, разогревают, дезориентируют - но никак при этом не созидают.
  И вместо внутреннего роста оставляют после себя одну лишь усталость, разочарование и явную готовность вновь поверить в очередную до чего простую и губительную сказку.
  
  89
  Однако строить все новые и новые благие - да притом еще и очаровательные - планы никому, разумеется, вовсе никак совсем оно не возбраняется.
  Это занятие довольно безопасное, вдохновляющее и почти всегда очень даже удобное.
  
  Зато от всего того действительно нелицеприятного человек, доверху пресыщенный внешней культурой, открещивается мгновенно - и притом с какой-то почти щенячьей радостью.
  И происходит это во многом именно благодаря все той же литературе и создаваемым ею ярким, выпуклым образам.
  Причем взялось подобное никак не из воздуха.
  Оно родилось вместе с тем благостным дуновением чрезмерно слащавых, наставительно благожелательных книг самых разных жанров, где реальность сглажена, страдание эстетизировано, а зло представлено в крайне удобной для всякого чувствительного ума душещипательной форме.
  И именно сила таланта автора определяет тяжесть удара, который он затем и наносит стенам того дома, чья крыша - хороша ли она или плоха - все же как-никак укрывала граждан от ненастья, более чем неизбежно приносимого всякой лютой анархией.
  Возьмем, к примеру, Льва Толстого.
  Вместо того чтобы рассматривать армию как оплот державности, он во многих своих размышлениях пытался переиначить само мироздание так, чтобы над ним засияла звезда всеобщего счастья и братской любви.
  Разумеется, делал он это не всегда и не напрямую.
  Но даже там, где подобных призывов формально нет, в его мировоззрении присутствует элемент нравственного разоружения - такого разоружения, при котором зло становится не побежденным, а лишь морально совсем отвратительным для всякого чувствительного читателя.
  И вот здесь и возникает опасная подмена: зло не уничтожается - оно просто становится эстетически неприемлемым.
  А это совсем не одно и то же.
  
  90
  Лев Николаевич Толстой нередко выступал с предельно жесткой и почти безапелляционной критикой военной среды.
  А от подобного нравственного разоружения общества какого-либо добра ожидать было крайне так сколь еще трудно.
  В результате из этакого морального обличения выросло не столько очищение, сколько совсем иная крайность - презрение к самой идее воинской службы как таковой.
  И вот он тот весьма характерный пример мышления Льва Толстого взятое автором из его 'Севастопольских рассказов':
  '...Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы.
  Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья'.
  
  Для своего времени это, безусловно, была вполне вот настоящая правда.
  Но правда - дьявольски однобокая.
  Толстой видел и показывал честолюбие, карьеризм, холодный расчет, скрытый за громкими словами о долге.
  Однако подобная перспектива почти не оставляла места для иных мотивов - для подлинного служения, самопожертвования, внутренней дисциплины.
  И когда подобная мысль, облаченная в гениальный художественный образ, начинает восприниматься как универсальная формула, она постепенно подтачивает саму основу воинского авторитета.
  Парадокс же заключается в том, что ослабление морального уважения к армии не уничтожает амбициозных людей - оно лишь освобождает дорогу тем, кто напрочь лишен всякой нравственной рефлексии.
  На смену людям сомневающимся приходят люди крайне бесстыдные.
  И тогда во главе войска и оказываются никак не те, кто мучительно размышляет о цене человеческой жизни, а те, кому подобные размышления попросту явно чужды.
  Так нравственная критика, задуманная как очищение, может обернуться ослаблением иммунитета - и именно в этом состоит трагическая двусмысленность великого художественного слова.
  
  91
  Василий Гроссман в романе 'Жизнь и судьба' безжалостно прошелся по тем, кто с великой легкостью распоряжается жизнями людей, прикрываясь при этом громкими словами о 'необходимых контрнаступлениях' и 'высших стратегических целях'.
  Он показал цену подобных решений - не в штабных сводках, а в человеческой крови и сломанных судьбах.
  Да только откуда вообще берется эта самая готовность бросать людей в самое пекло ради неких аморфных и абстрактных идей?
  
  Можно вот предположить, что еще задолго до сталинской эпохи в общественном сознании накапливались сомнения в самой так сказать ценности государственности, дисциплины, воинской иерархии.
  И если Толстой беспощадно разоблачал честолюбие и карьеризм военной среды, то позднейшая реальность воплотила уже не тот самый его нравственный протест, а ту до чего еще обезличенную, безжалостную машину, которую он и пытался собственно обличить.
  Однако из тихого и пасторального XIX века явно никак невозможно было разглядеть грядущую вакханалию XX столетия.
  Тогда еще казалось: перемены принесут очищение, свободу, обновление.
  И почему бы не поверить, что все еще может стать действительно лучше?
  Но стоило ли во имя этой надежды столь настойчиво расшатывать устоявшиеся веками основы?
  Разрушить легко - заменить куда труднее.
  История показала: нравственная критика, лишенная всякого чувства меры, способна невольно ослабить те структуры, которые при всех своих пороках удерживают общество от распада.
  И если фундамент подтачивается слишком долго, на его месте вырастает не гармония, а хаос.
  Возможно, Толстой стремился очистить нравственную атмосферу своей эпохи.
  Но всякая великая мысль, выходя за пределы своего времени, начинает жить собственной жизнью - и не всегда в том направлении, которое желал ее автор.
  
  92
  Лев Толстой - да и многие ему подобные - словно так только вот и сидели перед старым, раскидистым пнем давно опостылевшей жизни и искрили мыслью лишь об одном: как бы поскорее выкорчевать его к чертовой матери.
  Однако в своих размышлениях они едва ли допускали главное - что им по силам окажется разве что погубить молодую поросль, тогда как сам пень так и останется торчать в земле, до чего еще обильно удобренной всякой напрасной людской кровью.
  Потому что для настоящего искоренения недостаточно ни слов, ни даже гениальных книг.
  Для этого пришлось бы попросту уничтожить все ныне существующее человечество и затем заново создать его - в ином, более светлом и просвещенном облике.
  И кто-то действительно вознамерился осуществить именно этот кроваво-красный замысел.
  Но вовсе он явно опростоволосился и просчитался.
  
  Ибо 'великое обновление' на деле воплощают именно те, кто загодя поворачивает оглобли обратно - ко всему тому стародавнему, примитивному, до конца и поныне ведь не изжитому способу дремуче эгоистического существования.
  Светлый путь в подобных обстоятельствах превращается в одно лишь внешнее покрывало сладковатой идеологии, тогда как внутри воцаряется тьма фанатичной, бездушной канцелярщины.
  Ее адепты - на всех ступенях пирамиды власти - неизменно преисполнены раболепной преданности очередным всесильным владыкам.
  Пафос обновления вырождается в дисциплину всеобщего до дрожи в коленях страха.
  Мечта о свободе - в жесткий регламент.
  И все же часть рьяных интеллектуалов более чем весьма искренне верила, что в этом бурном и крайне осатаневшем процессе явно так зреет конец всякого сурового насилия над душой и плотью простого человека.
  Им казалось, что сквозь хаос проступает рассвет.
  Но рассвет оказался всего лишь слепящим глаза блеклым прожектором будущего невозможного к осуществлению путем насилия над плотью и душами людскими.
  
  93
  И главное - все эти сколь еще суетливые поиски некоего нового и якобы ослепительно светлого будущего в конечном уж итоге в их устах явно оказываются никак не более чем трухой, осыпающейся из гнилой колоды дремучего духа самой так до чего отъявленной демагогии.
  Она слепо сеет ненависть и проливает народную кровь во имя чисто внешне величественных, но по всей сути своей крайне скороспелых и совершенно пустых идеалов.
  Их льстиво-ласковое словесное обрамление служит одним лишь и только блеклым прикрытием промозгло-серой действительности, где бессмыслица выдается за чудо, а показуха - за успех.
  
  После наиболее первых ослепительно ярких дней мнимой свободы светлые мечты о ближайшем будущем совсем незаметно и почти бестрепетно перерождаются в самое обыденное торжество наиболее темных свойств всего человеческого духа.
  И происходит это именно потому, что исключительно так тяжелая телега общественного быта, поставленная впереди лошади, неизбежно сдает назад - и, откатываясь, давит буквально все на своем кровавом пути.
  И она ведь само собой даже и безо всякого злого умысла явно так поворачивает оглобли к тому, что будто бы было некогда уж весьма окончательно изжито, но в действительности лишь временно прикрыто тонким дерном новой цивилизованной оболочки.
  Теперь же в условиях наконец-то свершившейся революции все это вновь выползло наружу.
  Раз как-либо иначе оно и быть уж собственно так никак не могло.
  Поскольку этого сколь еще настойчиво требовали сами до чего так строгие условности всего того более чем весьма 'невозмутимо массово-идейного жития-бытия', столь гордо же ныне объявленного самой наивысшей формой общественного существования.
  И вот они те особенно наглядные строки, некогда безжалостно вымаранные цензурой из произведения донского атамана Краснова, причем именно за их более чем болезненную прямоту.
  И ведь главное в них содержится почти безысходно ясное подтверждение всего того уж сказанного выше.
  Примечательно, что печатные издания долго обходили их молчанием - однако в аудиоверсии они все же ныне до чего еще явно представлены.
  Вот этот самый фрагмент.
  Генерал Краснов, 'На внутреннем фронте':
  '- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
  - Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать.
  - А вам что от меня нужно?
  - Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
  - Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев, - сказал я.
  - ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ, - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ.
  - МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. - ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ, - СКАЗАЛ Я'.
  (Выделено мной для сущей наглядности - Авт.)
  
  94
  Но все это явно так сказано еще слишком уж необычайно мягко.
  На деле революция оказалась фактически призвана никак не стереть в труху все то стародавнее темное прошлое, а во многом сколь вполне успешно воспроизвести самые мрачные его черты - только лишь в ином, куда поболее радикальном и системном виде.
  И главное при всем том намерения ее вдохновителей, безусловно, декларировались как самые наиблагие.
  Однако жизнь не улучшается одними только громкими декларациями.
  Она вполне меняется лишь тогда, когда повышается сознательность и политическая зрелость всего того ныне существующего общества.
  А подобное никогда не совершается до чего только резким скачком.
  Это будет возможно разве что лишь исключительно так в результате самого ведь последовательного воспитания нескольких поколений - воспитания разностороннего, полностью до конца свободного от тенденциозности и всякого догматического нажима.
  
  И уж тем более розовые мечтания о грядущем счастье никак не следовало бы объявлять единственно верной дорогой для всех и каждого.
  История не терпит монополии на истину.
  Интеллигенция вполне могла бы подать народу совсем иной пример - пример трезвого, гуманного и никак не восторженно-ослепленного отношения к повседневной правде жизни.
  Не разрушать тьму невежество вместе со всем тем светлым, что в нем все-таки было, а постепенно просвещать массы простого народа.
  Не возбуждать их против всего и вся, а постепенно реформировать всю эту до чего отчаянно несветлую жизнь.
  Медленное, взвешенное и последовательное изменение приземленных реалий начала прошлого века действительно могло бы быть явно усвоено народом - если бы оно на деле преподносилось народу не в форме страстных манифестов и молний огненных резолюций.
  И, пожалуй, главное - подобные идеи должны были бы впитываться не напрямую через книги, столь откровенно обнажающие суровую правду во всей ее крайне суровой наготе, а косвенно: через живые, искренние, человеческие взаимоотношения между мыслящей частью общества и теми, кто только еще лишь разве что начинал приобщаться к чтению и размышлению.
  И действовать тут нужно бы никак не через броский лозунг - а именно так через личный пример.
  Не через жуткое обрушение всего того старого мира - а через самое постепенное изменение человека где-то внутри него.
  
  95
  И главная, по-настоящему глубокая трещина на светлом челе современной цивилизации заключена, пожалуй, как раз именно в том, что социальное зло до чего только нередко выступает в обличье благости и величия.
  Оно вполне умеет казаться возвышенным, исторически неизбежным и даже нравственно оправданным.
  Особенно легко оно овладевает умами тех, кто решительно и навсегда отвернулся от всякой веры в Создателя.
  
  Разумеется, нельзя исключать, что когда-нибудь атеизм обретет свою окончательно верно выстроенную и строго научную форму, и тогда, быть может, все мы, верящие в Бога, окажемся никак совсем неправы.
  История человеческой мысли нисколько не знает каких-либо окончательных приговоров.
  Однако в конце XIX - начале XX века произошло не научное осмысление безбожия, а скорее эмоциональный разрыв с традицией.
  Молодые люди, с воинственным пылом сбросив с себя цепи опостылевшей веры, уверовали в нечто иное - в саму так сказать возможность самого мгновенного всего этого переустройства мира.
  Им казалось, что окружающая действительность устроена шатко, небрежно, неправильно.
  Что буквально все в ней можно будет весьма же успешно перекроить, стоит лишь проявить к тому вполне должную решимость.
  И в их сладких мечтах им действительно виделось, что уж будет достаточно одного исторического рывка - и мир станет не только справедливее, но и разумнее.
  Но вся тут беда заключалась именно в том, что они сколь наглядно же перепутали более чем невероятную сложность всего того ныне существующего бытия с самой явной небрежностью всего его нынешнего политического обустройства.
  И вот вместо исключительно медленного и постепенного исправления всех его самых бесчисленных недостатков они как есть явно попытались произвести самое тотальное пересоздание всего того нынешнего бытия.
  А этот мир никак нельзя будет перекроить, считай уж вовсе-то в одночасье.
  Он либо медленно и поэтапно меняется вместе с человеком, либо довольно-таки быстро сломается - вместе с ним.
  
  96
  И Федора Достоевского, между тем, на протяжении всей его по-настоящему трудной и внутренне надломленной жизни неизменно так и бросало из крайности в крайность.
  Резкие переходы от одного мировоззрения к другому редко бывают признаком внутренней цельности - скорее они свидетельствуют о безумно напряженной, болезненной борьбе внутри самого человека.
  Подобный маятник был характерен для многих русских писателей XIX столетия.
  Но именно у Достоевского он качался с самой наибольшей амплитудой.
  Сказались и каторга, и ссылка, и постоянная материальная нужда, и мучительная зависимость от рулетки - та самая страсть к 'зеленому сукну', которая не раз ставила его на грань гибели.
  Все его творчество пронизано темой душевных мытарств, нравственного надлома, искушения и покаяния.
  И потому оно вряд ли могло служить успокаивающей микстурой для общества, которое и без того было отравлено внутренними противоречиями еще до чего задолго до большевистской катастрофы.
  
  Разумеется, намерения Достоевского были сколь уж более чем безупречно высоки.
  Он был весь в поисках истины, предостерегал, тревожился, обличал.
  Но одних только благих намерений будет еще явно так никак недостаточно для того, чтобы предопределить светлое будущее своей страны.
  Историю в решающие моменты спасает не восторженная идея, а вовремя проявленный здравый рассудок.
  И именно его чаще всего и не хватает в эпохи бурных преобразований -
  когда решительные, но непродуманные планы начинают претендовать на роль самых величайших вершин здравого смысла.
  Многие иллюзии того времени рождались из чудовищно блеклых абстракций, начисто
  затерянных во всяких философских построениях, а потому и оторванных от живой, упрямой, совершенно непримиримой к фантазиям реальности.
  Невозможно, оседлав политически возбужденную массу, в одночасье достигнуть седьмых небес 'райского бытия', а в особенности если разом предполагается, что это бытие должно быть полностью и навсегда всецело отлично от самой природы человеческой жизни - со всей ее сложностью, слабостью и неизбежной обыденностью.
  
  97
  И вот что вполне так особенно показательно: следуя, казалось бы, строго логическому замыслу, из самых светлых и возвышенных, но внутренне непродуманных намерений нередко рождается результат прямо противоположный изначальной цели.
  Именно так, по убеждению автора, произошло и с фильмом 'Семнадцать мгновений весны'.
  Картина создавалась для прославления советской разведки военной поры, для утверждения героического образа служения государству.
  Однако при всей своей идеологической заданности она совсем неожиданно романтизировала саму атмосферу Третьего рейха - его эстетику, холодную дисциплину, серо-коричневую символику.
  
  Если говорить откровенно, без этой многосерийной эпопеи неонацистские движения современной России, вероятно, недосчитались бы довольно заметной части своих поклонников - очарованных не смыслом показанного, а его внешним стилем.
  Речь, разумеется, не о сравнении творчества Достоевского с телевизионной некоей довольно банальной советской лентой.
  И совсем тут все дело никак не в актерской игре, которая во многом была уж действительно сильной.
  Да и не настолько вся вот беда была сконцентрирована в том еще самом до чего только строго выдержанном идеологическом сценарии.
  Главное - в ином: форма способна породить последствия, не предусмотренные автором.
  Хотели воспитать верность системе - а породили эстетическое обаяние врага.
  Хотели укрепить идеологическую стойкость - а невольно создали романтический миф.
  И так оно довольно уж нередко бывает, когда на почву общественной наивности сеются семена самого так резкого неприятия всей окружающей действительности.
  Тот есть нечто подобное может случиться, когда уж сама реальность ныне объявляется окончательно ведь совсем так негодной, а взамен всему нынешнему до чего наспех предлагается та чисто абстрактная, идеализированная конструкция.
  Да, социальная среда может быть и впрямь довольно суровой и совсем отчаянно несправедливой.
  Но никакими риторическими формулами ее будет никак невозможно наспех переделать буквально в одночасье.
  Общественная жизнь куда устойчивее, чем кажется ее критикам.
  А следовательно любые насильственные, политически навязываемые обществу перевороты неизбежно окажутся сопряжены с огромным риском.
  История XX века убедительно показала: мораль нельзя ввести обществу в виде всеисцеляющий сыворотки буквально никаким вот всесильным декретом.
  
  98
  Народ, если он действительно стремится сохранить самую подлинную душевную цельность, неизбежно нуждается в общем - почти едином для всех - духовном наследии.
  И потому великий Пушкин - прежде всего русский поэт.
  И вовсе не случайно в советскую эпоху его столь старательно превращали в некоего удобного, почти же прозаичного классика, последовательно сглаживая и отодвигая в сторону всю его неистовую страстность, весь тот живой огонь его натуры.
  Да и кто вообще столь еще нелепо решил, будто свои лучшие строки он писал какой-то заезжей графине именно в то время, когда был безумно, исступленно влюблен в свою Натали?
  Натужная 'прекрасность' - это вовсе не та подлинная, пережитая страсть.
  Куда проще, как видно, культивировать страсть к яростному уничтожению 'порочной' действительности, чем говорить о любви - тихой, человеческой, земной.
  Разрушительный пафос всегда звучит громче, чем светлое чувство.
  
  И вот Некрасов - поэт тоски, неволи и обреченности - своими пространными, будто бы бессмертными виршами невольно возродил в общественном сознании атмосферу той самой древней, суровой, карающей государственности, явно так напоминающей времена опричнины Ивана Грозного.
  Не буквально, разумеется, а психологически - через непрерывное нагнетание образов страдания, унижения и исторической безысходности.
  Ибо слово, даже рожденное из сострадания, формирует не только мысль -
  оно формирует настроение целой эпохи.
  
  99
  Да и великий Лев Толстой, когда вот он столь ревностно обличал 'бесовскую' хитрость управляющих помещичьими имениями, едва ли в полной так мере представлял себе, откуда именно берутся ее подлинные корни.
  Между тем вполне же очевидно, как ясный день: питается она не одной только русской почвой, а во многом - именно той утонченной, внешне блестящей европейской культурой, что веками вырабатывала особую форму самого изощренного социального лицемерия.
  А из этого вполне закономерно следует: всякий, кто стремился насильственно толкнуть Россию на аналогичный путь общественного развития, неизбежно создавал предпосылки для повторения - уже на русской почве - трагедии Французской революции.
  И все то кровавое смертоубийство, что некогда потрясло культурную Францию, в сравнении с грядущими русскими потрясениями оказалось лишь одним только бледным предвестием.
  Ибо в России революция не просто смела старый порядок - она словно бы обезглавила саму возможность эпохи всеобщего благоденствия, во имя которой она якобы вот явно же и совершалась.
  Причина всему тому коренилась вовсе не в одном том, что некоторые восторженные умы бездумно зачитывались всякой так совершенно чуждой философией.
  А между тем все дело тут было куда только значительно глубже: французское и вообще 'заграничное' проникало в российскую жизнь вместе с образом существования, с привычками, с идеями, которые усваивались, считай неосознанно - почти как вполне естественная норма общей культурности.
  И именно как раз потому в сознании аристократии и творческой интеллигенции постепенно уж оседала эта самая двойственная смесь:
  с одной стороны - вера в просвещение и гуманизм,
  с другой - оторванные от реальности, абстрактные логические конструкции, нередко разъедающие простой житейский смысл.
  Так и возникает тот самый парадокс: старая ложь, облаченная в одежды новизны, начинает звучать как истинное откровение.
  Тот чисто внешний блеск придает яркой как фольга фальши убедительность подлинной ценности.
  
  И главное подобная зыбкая видимость - скрывающая суровую действительность - существовала в Европе еще со времен античных империй.
  В Россию же она в полной мере пришла лишь с эпохой петровского культурного заимствования, когда вместе с просвещением были переняты и все его самые неизбежные тени.
  И с тех пор эта двойственность - между внешней культурной формой и внутренней исторической реальностью - стала одной из самых глубоких и неразрешимых драм русского общественного сознания.
  
  100
  И именно здесь европейская внешняя утонченность сколь еще неожиданно слилась - почти воедино - с той самой древней, жесткой и крайне настороженной азиатской хитростью.
  А в результате самые искренние и благие намерения нередко превращались лишь в глухое урчание пустого желудка - в фактор, который только лишь разве что раздражал общество, но никак не исцелял его.
  И главное так и поныне российская социальная ткань продолжает страдать от тех же самых крайне застарелых болезней: от разрыва между провозглашаемыми идеалами и реальным положением вещей.
  Ярчайший художественный пример подобного противоречия дал сам Лев Толстой в 'Войне и мире', описав поездку Пьера Безухова по своим имениям.
  Пьер, искренне стремясь облегчить жизнь крестьян, был убежден, что его реформы приносят благо.
  Везде его встречали благодарностью, показывали новые школы, больницы, богадельни, рассказывали об уменьшении повинностей.
  Однако за этой тщательно подготовленной картиной скрывалась совсем иная реальность: - каменные здания строились теми же крестьянами, лишь увеличивая их повинности; - уменьшение барщины существовало только на бумаге; - священники и управляющие продолжали обременять народ поборами;
  - благодарственные встречи устраивались как продуманный спектакль.
  
  Сам Толстой с беспощадной точностью показывает главную трагедию:
  добрые намерения, оторванные от понимания реальной жизни, становятся удобным инструментом обмана.
  Пьер, искренне желавший добра, в итоге оказался игрушкой в руках хитрого управляющего, который прекрасно понимал его наивность.
  Именно в этом - глубинный смысл эпизода.
  Речь идет не о злонамеренности реформаторов, а о вечной социальной иллюзии: добро, не опирающееся на трезвое знание человеческой природы и реальных механизмов власти, легко превращается в свою противоположность.
  Так благие проекты, вдохновленные высокими идеями, нередко не лечат общество, а лишь маскируют его болезни, позволяя старым порядкам продолжать существовать под новой, благородной оболочкой.
  И в этом Толстой, возможно, сам того не желая, показал одну из самых устойчивых закономерностей истории: между идеалом и действительностью почти всегда пролегает пропасть, которую невозможно преодолеть одними только добрыми намерениями.
  
  101
  Однако при всем том вполне следует явно ведь до чего сходу заметить именно ту весьма немаловажную деталь: в 'Войне и мире' Лев Николаевич Толстой вовсе уж еще не берет быка за рога и не утверждает того вполне прямо, что сама по себе огромная частная собственность - сосредоточенная в руках людей, далеких от всякого реального труда, - является источником социальной несправедливости.
  В ту пору его прежде вот всего мучит нечто совсем иное - бесправие и поистине скотское положение крепостных крестьян.
  И именно через эту боль он подводит читателя к нравственным прозрениям своего героя.
  Так, богач Пьер Безухов, оказавшись в плену у французов, впервые на собственной шкуре познает нужду, голод и полную беспомощность.
  Именно тогда он впервые по-настоящему соприкасается с простым народом - не как наблюдатель, а как равный среди равных.
  Через это испытание он начинает понимать глубинную мудрость и внутреннюю стойкость русских людей.
  
  И главное само уж переживание этакого нравственного переворота Лев Толстой передает с совершенно ведь удивительно гениальной силой.
  Но здесь, однако, до чего неизбежно вступает в действие извечный враг всякого прекраснодушия - голая правда.
  А такая правда, как известно, сколь еще только редко бывает более чем безупречно же благовидной.
  Она нередко крайне груба, резка, пахнет отчаянной сыростью жизненного быта, а также начисто лишена всякого эстетического блеска.
  Почему так оно происходит?
  Да только потому что подлинная правда никогда не существует сама по себе -
  она всегда должна быть 'одета' в самые конкретные жизненные обстоятельства, объяснена и подана в форме, которую человек будет способен внутренне принять и осмыслить.
  Если же она преподносится как абсолютная аксиома, без живого контекста, она превращается не в руководство к пониманию, а в бесполезный балласт - тяжесть, которая оседает в сознании, не принеся с собой ни ясности мысли, ни осознания вполне необходимых для осуществления действий.
  И именно таким - во многом до чего еще трагическим - образом нередко же и складывалось восприятие даже и самых великих истин, высказанных БЕССМЕРТНО ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ Львом Толстым.
  
  102
  Однако при всем том Лев Толстой так и не предложил ни единого по-настоящему продуманного, и вполне конкретно же более-менее вполне практически осуществимого решения вопроса угнетения трудового крестьянства.
  Он не выработал никакой четкой и ясной программы действий, не сформулировал всем вот понятного механизма преобразований.
  Вместо этого он чаще всего ограничивался нравственными декларациями - морщил лоб, кривил губы, погружался в размышления о том, как бы это только вообще еще приспособить принципы совершенно абстрактного духовного существования к реальной жизни.
  Но сами эти принципы явно существовали главным образом в пределах его собственного сознания - сознания человека, воспитанного в атмосфере барского уклада, пусть и искренне стремившегося преодолеть все то великое скопище весьма стародавних предрассудков - наследие всех его предков.
  Да вот беда Лев Толстой всею душой желал распространить некие чисто абстрактные нравственные идеалы на всю ту до чего необъятную русскую землю.
  Причем сами истоки его благомыслия, безусловно, во многом восходили к Евангелию.
  Однако он их чрезвычайно так своеобразно переосмыслил, пропустив сквозь собственный жизненный опыт - сквозь всю ту исключительно так сложную смесь барства и холопства, которая веками формировала духовный климат огромной империи, одновременно тяготеющей и к Европе, и к Азии.
  И именно здесь, пожалуй, и заключалась главная слабость его общественной позиции.
  
  Льву Толстому вполне следовало бы взглянуть на всю окружающую его действительность куда поболее трезво - не смешивая простые социальные проблемы с высшими нравственными идеалами, а также никак не подменяя реальные задачи всеми теми уж до чего и впрямь вовсе так отвлеченными моральными формулами.
  Потому как те самые чисто абстрактные постулаты - какими бы благородными они бы вот ни были никак уж нельзя превращать в самые универсальные и безошибочные истины, вполне применимые ко всей человеческой жизни без самого последовательного учета всех ее самых конкретных обстоятельств.
  И вот когда нечто подобное действительно уж вполне еще происходит, они явно перестают быть живыми нравственными ориентирами - и превращаются в догмы, никак неспособные дать обществу ни ясного направления, ни практического выхода из общего кризиса.
  
  103
  В тех еще более чем чрезвычайно тяжелых условиях беспросветно коррумпированной российской жизни действительно был необходим - и давно тот самый до чего всеобъемлющий, беспристрастный контроль над тем, что происходит на всей ее территории: от столичных кабинетов до самого отдаленного таежного поселка.
  И главное подобный механизм контроля впоследствии и был введен большевиками - причем в исключительно жесткой, тоталитарной форме.
  Однако применялся он вовсе никак не для защиты общественного благосостояния и не ради того, чтобы предотвратить расхищение народного имущества.
  Его назначение оказалось явно иным - сугубо политическим.
  Тот контроль был направлен прежде всего на подавление любой самостоятельности и на удержание общества в состоянии постоянного, считай уж вечного страха.
  При этом никак нельзя не признать: в деле охраны государственного добра от собственного, зачастую более чем неизменно полуголодного населения, та власть действительно проявляла поистине самое так фанатичное рвение.
  
  Но существовала и другая сторона всей этой системы.
  Стоило лишь государственному имуществу попасть на склад - как оно вполне уж при этом могло вот совершенно так безнаказанно оттуда исчезать по всяким 'хозяйственным' каналам, зачастую не вызывая при этом почти никаких последствий для тех, кто обладал к ним самым прямым же доступом.
  Ну а следовательно явно вот при этом возникала до чего еще жестокая моральная асимметрия.
  Кража, продиктованная голодом, - естественная и трагическая реакция человека на самое крайнее лишение - не предполагала в СССР ни малейшего же снисхождения.
  Она каралась с самой максимальной жесткостью.
  Зато системное расхищение в верхах зачастую оставалось вне всякого должного наказания.
  Так и возник парадокс: простых граждан в тюрьмы и лагеря отправляли на фоне всеобщей же крайней нищеты и диких лишений, тогда как представители новой номенклатуры жили в условиях привилегий, оправдывая свое положение риторикой о самой скорой мировой революции и всеобщем будущем благоденствии.
  Идеология при этом явно сохраняла всю свою чисто внешнюю сияющую оболочку.
  И главное во всех ее еще первоначальных лозунгах действительно звучали мотивы справедливости, равенства и освобождения.
  Однако довольно-таки быстро за этакой слащавой риторикой явно начали проступать совсем иные черты - грубое хамство власти, фанатичная нетерпимость и дикость нового политического мышления.
  И вот одним из наиболее тяжелых последствий этакого идеологического давления как раз и стало самое постепенное огрубление общественного сознания.
  Когда громкие лозунги о всеобщем счастье превращаются в пустой ритуал, они перестают возвышать людей - и, напротив, начинают оправдывать наиболее примитивные формы поведения, закрепляя в массовом сознании атмосферу страха, подозрительности и морального одичания.
  
  104
  Общечеловеческий разум хоть сколько-то верно укрепляется вовсе не всеобщим энтузиазмом и никак не коллективным перевозбуждением серых народных масс.
  Он развивается - последовательно и устойчиво - через рост буквально каждой же отдельной личности, с явным учетом всех ее вполне конкретных особенностей и способностей.
  Любой насильственно навязанный 'всеобщий путь развития' неизбежно уничтожает частное, индивидуальное, зрелое.
  А вместе с тем стирается и то главное, что действительно вот должно было бы развиваться в человеке - его личная ответственность и нравственная самостоятельность.
  
  Социальная справедливость, сведенная к механическому равенству, - фикция.
  Это утешительная формула для сколь еще перезревших благодушных умов, но никак не прочная основа государственного обустройства.
  Лишь экономически устойчивое государство способно вполне достойно обеспечить своих немощных граждан всем им необходимым.
  Революция же, 'грызущая камень прошлого быта', оказалась способна главным образом отнимать - но не создавать.
  Отнять она могла многое, но дать что-либо по-настоящему созидательное было уже вне всякой ее компетенции.
  И ведь ту революцию столь еще старательно подготавливали люди лучших намерений, но зато совсем так вовсе без царя в голове.
  Они вполне всерьез старались адаптировать свои светлые мысли ко всем мрачным и серым столь плотно окружающим их реалиям.
  И от всего того сияния их глаз и возникла у народа мечта и раз вот его разбудили от векового сна он и начал вовсю куролесить.
  И ведь главное слишком в разные стороны тянули свою страну люди с принципиально различными убеждениями.
  И вот именно из-за этаких вовсе так бессистемных, чисто как есть сверху навязанных преобразований на Руси не раз уж взрывался и без того давно перегретый общественный котел.
  История показывала это до чего многократно.
  Настоящее созидание будет возможно только лишь там, где уважаются закон и порядок - не как абстрактные лозунги, а как реальные нормы всякой повседневной жизни.
  Внешняя неприглядность власти, ее грубость или несовершенство, сами по себе не отменяют ее легитимности и права на существование.
  Куда опаснее оказывается насильственная попытка разом разорвать связь времен, прикрываясь всякими полубредовыми передовыми теориями.
  Принудительная сплоченность людей, сколь неизменно всегда различающихся по убеждениям и природе, ведет не к свету, а к возвращению в мрачную средневековую тьму.
  Там, где единомыслие достигается одним только страхом, явно исчезает живая ткань общества.
  Со временем масса людей, втянутая в до чего беспрестанные политические дрязги, либо фанатично 'блюдет интересы всего народа', либо становится объектом обвинений в самом так подлом двурушничестве.
  Но в обоих случаях постепенно же исчезает главное - всякая внутренняя убежденность.
  Ну а когда общество перестает во что-либо верить, начинается медленное разложение.
  Творческая энергия со временем выгорая внутри душ полностью угасает.
  Любая личная инициатива становится крайне тогда подозрительной.
  Безразличие превращается в самую так более чем обыденную общую норму.
  А между тем большинству людей явно необходим тот самый положительный стимул - ясная и понятная цель, ради которой стоит вполне еще прикладывать все те самые должные усилия.
  Без всего этого они сколь еще неизбежно начинают думать не о том самом более-менее добросовестном исполнении обязанностей, а о чем-либо ином - чаще всего разве что о только вот чисто личном своем выживании.
  А между тем работа большого государственного аппарата может быть действительно разумной и полезной лишь тогда, когда она внутренне вполне согласована.
  Ну а для этого центральная власть обязательно должна была обладать самой достоверной информацией о происходящем на местах - не чисто формальными отписками, а вполне реальной картиной текущих событий.
  И именно этот аспект государственного обустройства весьма отчетливо сформулировал Петр Аркадьевич Столыпин в своей речи в Государственной думе 16 ноября 1907 года:
  'Правительство, сильное правительство, должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами.
  И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти'.
  
  Эта мысль проста и трезва: без действенного, ответственного и профессионального аппарата управления невозможно ни порядок сохранить, ни созидание осуществить.
  
  105
  Именно подобный подход к государственному делу Николай Гоголь весьма настойчиво и предлагал.
  Если бы его 'Ревизор' был воспринят не как сценическая насмешка, а как серьезное руководство к вполне реальному очищению административной жизни, данное произведение могло бы с честью выполнить свою наиболее главную миссию.
  Оно звонким голосом сатиры предупреждало: никакие бесчинства не прекратятся до тех самых пор, пока не будет установлен строгий и повсеместный контроль над всем тем, что происходит во всех тех дальних и забытых провидением уголках огромной империи.
  То есть Гоголевский 'Ревизор' до чего беспощадно обнажал гниющие язвы старой государственной системы.
  Он показывал сам механизм порока - не для смеха, а для его последующего исправления.
  Но голос Гоголя оказался гласом вопиющего в пустыне.
  И это при том, что в своей чисто житейской правоте он был поразительно точен.
  Он видел социальную болезнь не в отдельных злоупотреблениях, а в самой структуре чиновничьего быта - в привычке подменять закон удобством, долг - услугой, честь - выгодой.
  Реформы же, даже когда они уж через силу и происходили, свершались громогласно - для отчета, для украшения внешнего фасада.
  Подлинные механизмы продолжали действовать негласно, кулуарно, по точно тем до чего еще стародавним правилам обхода и приспособления.
  И вот они весьма характерные слова Гоголя из его 'Мертвых душ':
  'Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей... Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься... черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники'.
  
  В этих строках - вся ирония столь тоже ведь весьма уж безысходного тогдашнего времени.
  Из-за тех чисто внешних нововведений форма изменилась - сущность осталась.
  Взятка не исчезла - она лишь стала хитрее и будто бы 'благороднее'.
  Точно тот же прежний порок просто куда благочиннее переоделся.
  Ну а для подлинного преображения общества еще уж вполне вот необходимо было никак не замести весь тот прежний мусор под пыльный ковер показного благочиния, а весьма последовательно перестроить саму систему управления - сделать ее прозрачной, подконтрольной и считай по-настоящему за сколь еще многое ответственной.
  Но колоссальные силы и ресурсы государства направлялись тогда на совсем иные цели - прежде всего политические и идеологические.
  Созидательное же оздоровление административного механизма оказалось чем-то мало кому нужным и вторичным.
  И именно потому гоголевская сатира так и осталась литературой -
  вместо того чтобы стать самой той еще повседневной практикой государственной жизни.
  
  106
  А между тем та самая имперская тайная полиция, некогда вполне обладавшая сколь еще немалой властью и влиянием, могла бы явно добиться совершенно иного исторического результата.
  И для всего того только и стоило ей разом направить хотя бы треть своего неистового рвения на самое последовательное выявление злоупотреблений местной администрации.
  И уж тогда вот в стране вполне еще возможно было бы установить довольно-то устойчивый, повседневный порядок.
  Ибо без до чего ясного и зримого примера сверху российская чернь вряд ли могла бы обресть столь укоренившиеся привычки к воровству, пьянству и откровенно демонстративному нравственному разложению.
  Главной причиной этих явлений тут был явно не некий 'природный порок' народа, а самый так беззастенчиво дурной пример алчной и безответственной местной власти.
  Разложение всегда начинается сверху - и лишь затем становится нормой внизу.
  К тому же всякий призыв к бунту во все времена воспринимался толпой как внезапно дарованная благодать - как будто каждому же лично врученная в руки свобода от всякого закона и всякой морали.
  И именно потому народ с такой легкостью и переходил затем к сущему разрушению, а еще и к самому неустанному, безудержному, почти ведь исступленному.
  Особенно же легко толпу было направить против тех, в ком ощущалась хоть какая-то малейшая чужеродность.
  И именно на них прежде так всего разом уж и обрушивалась ярость освобожденной от всяких ограничений стихии.
  
  107
  Евреи до чего только нередко и почти без всякого разбирательства сходу объявлялись во всем виновными - 'христопродавцами', то есть людьми, на которых заранее возлагалась некая коллективная вина, зачастую никак не связанная с их реальными поступками.
  Такое отношение рождалось не только из религиозных предрассудков, но и из вполне земных социальных напряжений, вполне требовавших некоего довольно удобного объекта для выражения всего того отчаянно глубокого общественного раздражения.
  И главное, как раз уж эдаким совсем ведь никак недружелюбным настроем царская власть вовсе нередко же пользовалась, а главное весьма расчетливо и прежде-то всего, считай как есть только лишь ради защиты своих собственных политических и имущественных интересов.
  Тем самым она явно достигала сразу уж нескольких важных целей: отвлекала народное недовольство от самой себя, направляла его в весьма вот совсем будто бы до чего еще безопасное для царского режима русло и одновременно при этом весьма значительно усиливала давление на уже и без того уязвимую группу населения.
  Механизм был прост и именно потому вполне эффективен - и власть применяла его со всей сколь еще холодной и хлесткой практичностью.
  
  А впрочем, подобного рода практика никак не была исключительно российским изобретением.
  Она ведь пришла на древнюю Русь из Европы, где на протяжении всего позднего Средневековья да и последующих затем эпох антиеврейские преследования были явлением до чего широко откровенно же распространенным.
  Да, формы этих преследований порою весьма так значительно различались.
  Во многих странах куда почаще прибегали к изгнанию, чем к массовому физическому уничтожению.
  Но объяснялось это не столько особой гуманностью общества, сколько сдерживающим влиянием церковной позиции и институциональных ограничений, которые далеко не всегда позволяли насилию принять самые уж вовсе крайние формы.
  
  108
  В России практика изгнания евреев из мест их проживания применялась значительно реже, чем во многих странах Европы.
  Не устраивались здесь и официальные массовые сожжения Талмуда, равно как и публичные казни евреев-еретиков, насильственно обращенных в христианство, - явления, достаточно характерные для западноевропейской религиозной истории.
  Однако это еще вовсе не означало отсутствия всякой так чрезвычайной жестокости.
  Иных форм насилия в России явно хватало попросту вот с избытком.
  
  И главное сами причины кровавых погромов при всем том нередко представлялись миру как стихийный гнев простого народа - якобы самое естественное проявление глубокой и искренней ненависти всех славян к еврейству.
  Но на деле за многими подобными вспышками явно стоял более чем весьма прагматичный расчет.
  То есть та самая наиболее главная цель почти ведь гласного 'науськивания' черносотенных организаций на почти же беззащитное еврейское население заключалась именно в том, чтобы вполне еще дозволить народному раздражению более чем сходу выплеснуться во вполне при этом сколь до конца управляемом направлении.
  Это было своего рода заранее разрешенное, считай уж безупречно верное разрядное насилие - способ выпустить пар из перегретого котла общественного недовольства.
  Для весьма значительной части правящей элиты такие погромы и впрямь вот казались до чего своеобразной 'профилактической мерой' - грубой, но якобы действенной прививкой против всех тех только еще возможных революционных потрясений.
  Предполагалось, что локальные вспышки жестокости отвлекут массы от более опасных форм политического протеста.
  Однако результат оказался прямо так скажем полностью противоположным всему тому кем-то вот ожидаемому.
  Подобные бесчинства лишь разве что только усилили радикализацию значительной части еврейской молодежи.
  Одни выбирали эмиграцию, другие - уход в революционные движения, прежде всего в марксистские организации, где находили и защиту, и идеологическое оправдание борьбы со всем тем ныне существующим порядком.
  Тем самым, пусть и косвенно, создавались дополнительные предпосылки для возникновения того самого тоталитарного государства, в котором прежние социальные различия были уничтожены не свободой, а всеобщим рабским подчинением.
  Исчезли привилегированные сословия - но вместе с ними исчезли и всякие былые гражданские права.
  Все оказались равны - прежде всего в бесправии перед новой исключительно бесчеловечной властью.
  И все же искать во всех тех или иных исторических катастрофах исключительно 'еврейский заговор' - глубокая ошибка.
  Разрушение старой Российской империи имело куда только более сложные и весьма закономерные причины.
  Среди них - прежде всего удивительная живучесть феодальных структур и привычек старого мира внутри общества, которое внешне стремительно модернизировалось и с самой восторженной верой всецело устремилось к самому так весьма лучезарному светлому будущему.
  Обществу тогда и впрямь сколь беспрестанно внушали, что впереди - эпоха без господ и без всяких рабов.
  Но истинная реальность при этом совершенно по-прежнему явно оставалась буквально же насквозь пронизанной иерархией, зависимостью и социальным неравенством, лишь прикрытыми новыми словами и новыми надеждами.
  
  109
  Однако именно последующий век с поразительной силой сконцентрировал в самом уж себе почти все глубинные противоречия и пороки тех еще доселе уж бывших прежних эпох.
  Он словно вобрал их в себя - сжал, усилил и вывел наружу в куда только более разрушительном виде.
  И именно потому более чем, возможно, что совсем напрасно Виктор Гюго столь уж страстно обличал мрачную, косную и бесконечно несовершенную действительность своего времени.
  Будущее, которому он столь страстно пророчил торжество разума и гуманности, оказалось отнюдь не мягче - а во многом значительно суровее.
  То, что показалось ему пределом исторической тяжести, впоследствии обернулось лишь одним только прологом к новым, куда только поболее масштабным потрясениям.
  Виктор Гюго, 'Отверженные':
  'Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается.
  Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком.
  Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций...
  Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы... ни войн...
  Настанет всеобщее счастье'.
  
  Так говорил человек XIX века, до чего еще искренне уверенный, что человечество уже вступило в эпоху самого окончательного нравственного взросления.
  Но история распорядилась совершенно вот явно иначе.
  XX столетие никак не стало венцом просвещения - оно стало ареной вовсе и невиданных прежде катастроф, мировых войн, массовых репрессий и идеологий, возведших насилие в ранг самой острой государственной необходимости.
  И потому слова Гюго сегодня звучат не столько как пророчество, сколько как трагическое свидетельство той вечной человеческой надежды, которая неизменно опережает реальность - и почти всегда до чего еще жестоко ею явно опровергается.
  
  110
  Просвещение, когда оно становится бездушным и серым - или, что еще куда вот явно опаснее, чрезмерно отрывается от реальной жизни и уходит в самую беспредельную мечтательность, - нередко подменяет живые человеческие чувства абстрактной, всеобъемлющей идеей.
  Такая идея, претендуя на универсальность, постепенно вытесняет все частное, конкретное, непосредственное - все то, что кажется мелким и незначительным, но из чего уж собственно и состоит всякая подлинная ткань человеческого существования.
  В подобной системе координат живой человек легко превращается в средство - всего лишь инструмент продвижения общества к той самой кем-либо заранее заданной цели.
  Массовое самовозвышение социальных групп - особенно тех, кому внушено ощущение исторической миссии, - неизбежно рождает нравственную глухоту.
  Общее благо становится знаменем демагогии и объектом поклонения, а повседневная жизнь - не более чем фоном, не заслуживающим никакого вот должного внимания.
  
  Многолетняя лживая пропаганда, непрерывно формирующая утилитарное сознание, приводит к тому, что материальные потребности начинают восприниматься как единственная вполне до конца реальная потребность.
  Культура, нравственность, духовная преемственность объявляются второстепенными или вовсе совсем отныне излишними.
  А это прямой путь к разрушению того, что можно назвать праведной общественной жизнью, то есть должному существованию вполне же основанному именно вот на внутреннем чувстве меры, ответственности и взаимного уважения.
  Однако тревожнее всего другое.
  Человек, внешне ставший цивилизованным, внутренне остается существом никак еще вовсе незавершенным.
  До подлинной зрелости человечеству, возможно, еще предстоят до чего только долгие и тяжелые столетия самого постепенного и поэтапного взросления.
  И на лестнице восхождения слишком уж много крутых ступеней, на которых современный человек неизменно вот сильно спотыкается.
  Причем угроза всеобщей погибели может явиться никак еще не обязательно в форме открытой войны.
  Она способна возникнуть и из-за других достижений величавого и крайне кичливого разума, а именно из преждевременных, недостаточно так до конца осмысленных открытий.
  Ну а в особенности как раз и из их до чего еще совсем безоглядного применения.
  Человечество ныне научилось высвобождать энергию атома.
  Научилось перестраивать молекулы, словно тасуя при этом колоду карт.
  Все глубже вмешивается в самые фундаментальные механизмы природы - не всегда при этом понимая последствия собственных действий.
  Мировая политика все чаще напоминает беспощадный передел пространства и ресурсов между соперничающими центрами силы.
  Их прежде всего интересует устойчивость собственного положения - контроль, безопасность, сохранение власти.
  Судьба человека как такового оказывается для них совершенно вторичной.
  История при этом неизменно же весьма иронична.
  Те, кто доверху переполнен амбициями до чего еще безмерно расширить всякие границы своей власти, в конечном счете получают лишь тот клочок земли, который способен вместить их бренное тело - и никак того не более.
  Да вот, однако, каждая новая клика только и мечтает закрепиться на чужой земле и оставить ее своим потомкам.
  Те же, кто живет на ней сейчас, объявляются раз и навсегда лишними, а потому и потому подлежащими самому полному уничтожению.
  И так уж человечество разом и возвращается в каменный век да только ведь в его чисто модернизированной форме.
  И это как раз потому современные государства явно так переживают до чего глубокий кризис - не только политический, но и исторический, цивилизационный.
  На них сколь еще жестко давит груз всего того ужасного прошлого, неразрешенных противоречий, незавершенных преобразований.
  И вполне оно возможно, что весь привычный ход истории явно способен оборваться внезапно - если разум, нравственность и чувство меры нисколько не возобладают над стремлением ко всяким чисто насильственным решениям.
  Ну а могло ли все еще сложиться явно иначе?
  Вероятно, всего явно так нет.
  Но это никак при этом не отменяет главного: исход по-прежнему зависит от выбора - медленного, трудного, но вполне при этом полностью естественного пути всякого внутреннего общечеловеческого развития.
  
  111
  Да оно, в принципе, само собой разом и понятно.
  Ведь все это проистекает собственно как раз из того, что ныне
  изменилась не столько сама жизнь, сколько средства ее на редкость весьма посильного осмысления.
  Новейшее техническое переоснащение разве что только и дозволило человечеству куда и впрямь поглубже и настойчивее проникать в структуру собственного сознания - наблюдать, фиксировать, анализировать то, что прежде оставалось полностью же размытым и крайне неуловимым.
  Но тяжелее всего - это обернулось именно для России.
  Именно здесь на протяжении веков существовала почти уж непримиримая несовместимость между интеллигенцией, витающей в облаках отвлеченных идей, и тем самым обывателем, который изо дня в день только лишь и выживал в суровых объятиях до чего еще суровой и вполне прозаической реальности.
  Во Франции, например, ничего подобного не было в столь ведь исключительно так резкой ее форме.
  Там общество явно так не разрасталось вширь настолько уж совсем духовно разобщенным, чтобы те самые различные его слои практически напрочь утратили способность к какому-либо вообще вот взаимному пониманию.
  Их жизненные пути могли расходиться, но никогда не становились настолько взаимоисключающими.
  А в той считай так извечно заснеженной России именно эта пропасть и образовала ту безнадежно страшную щель, через которую затем и оказалось вполне возможным до чего запросто протолкнуть лезвие массового террора.
  И это вовсе не голос некоего постороннего наблюдателя, сколь еще далекого от всех реальностей страны.
  Вот чего обо всем этом пишет белый эмигрант Николай Головин в книге 'Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.':
  'Прочитывая цитированную уже несколько раз сводку, нельзя не обратить внимания на искреннее отчаяние членов Государственной Думы, когда им пришлось воочию столкнуться с этим взаимным непониманием.
  'Полученные в деревне книги, - говорится в одном из отчетов, - были написаны языком... каким угодно, только не тем, на котором говорит народ.
  И чем хотели добросовестнее здесь отнестись к своей задаче и выполнить ее при помощи серьезных первоклассных сил, тем получалось хуже: вместо хлеба давали камень.
  Требовались переводчики с этого непонятного языка на язык народный.
  Нет слов, - пишет делегат из Псковской губернии, - передать о том смущении, стыде и боли, которые охватывают человека, убежденного, что так скудно, так мало даваемое - по существу представляет камень вместо хлеба, ибо оно непонятно, чуждо, темно по самому изложению, по самому языку своему для деревни'.
  
  Правда то уж нечто само собой разумеющееся, что тот самый юридический, экономический или технический язык явно вот отличается от всякой той или иной повседневной речи.
  И то вовсе при всем том никак совсем не является великой и страшной общечеловеческой бедой.
  И так ведь оно происходит буквально во всем этом мире.
  Но при этом нигде более различия в самых простых навыках человеческого общения явно вот никак еще не доходили до такой степени, чтобы между разного склада людьми и впрямь сходу совсем же разверзлась пропасть почти полного взаимного недопонимания.
  Нет нечто подобное тому было трагедией именно России.
  И данному суровому фарсу вместо нормального течения времени истории было суждено возникнуть как раз-таки только потому, что вместо медленного и осторожного сшивания разорванной ткани общества - его явно попытались более чем спешно же перекроить в полном соответствии с тем изумительно новым, нигде еще доселе никем не виданным фасоном.
  
  112
  И главное до чего многое из того, что действительно было сколь еще чисто исторически необходимо и впрямь со временем неизбежно же должно было на деле произойти.
  Однако вот все это вполне могло совершиться и безо всякого исключительно излишне насильственного взнуздывания общества, а уж тем более без всего того на редкость агрессивного понукания со стороны чрезмерно разгоряченных умов.
  Следовательно, никак не стоило столь беспечно же торопить те самые грядущие события, которые и без того были исторически вполне так заранее явно предопределены.
  Тем более - когда подобная поспешность весьма откровенно противоречила самому элементарному здравому смыслу.
  Ведь всякая попытка насильственно смешать все и вся в некое искусственно однородное целое - это, по сути, не что иное, как гибель самого разума.
  Общество никак не может обновляться мгновенно и целиком.
  Процесс постепенного развития неизбежно обходит стороной ту его часть, которая буквально при любом раскладе всегда вот остается глубоко инертной, косной, как и отчаянно же невежественной.
  
  И потому людям мысли нередко приходится держаться от подобной публики на вполне известном весьма почтительном расстоянии.
  А отсюда и та самая - во многом чисто вынужденная - элитарность интеллигенции.
  Это явление точно вот никак не национальное, а общецивилизационное.
  Ему ведь вовсе неведомы политические границы.
  Человеческое общество в основе своей всецело едино - несмотря на большое различие языков, культур и исторических судеб народов.
  И потому все тут едино нигде вот не следует совершенно же бессмысленно подталкивать его к некоему духовному развитию.
  Ну а коли чего-то такое и делать то тут будет явно уж необходима самая так великая масса терпения и надо бы тут сколь точно так обойтись совсем безо всякой спешки и отчаянно фанатического рвения, которое столь и впрямь часто граничит с коллективным безумием.
  И вот будучи недюжей силой приподнято над всею серой действительностью общество начинает уж жить в тех столь откровенно навязанных ему миражах некоего всеобщего и неизбежного счастья до которого было велено шагать в ногу и без всяких лишних вопросов.
  
  А между тем такая вера явно становится массивными кандалами.
  И люди, скованные ею, идут вперед, задыхаясь от чувства внутренней несвободы.
  Отсюда - безволие и вездесущий страх.
  Ну а также безвозвратная утрата всякой личной инициативы.
  Ну а еще и самое уж до чего неизбежное постепенное обеднение всего человеческого характера.
  Правда все вышесказанное еще никак не указывает на то, что общество совсем не следует вовсе никак нисколько воспитывать.
  Вот пусть именно этим и занимается массовое искусство ему в этом и карты в руки.
  То есть да, время от времени необходимо пытаться хоть как-то же приподнять сознание общества над всею той так и засасывающей трясиной повседневной инерции.
  И это - суровый, но вполне естественный долг всякого подлинно мыслящего человека.
  Так развивается цивилизация: шаг за шагом, усилием мысли, внутренним ростом.
  Человечество оно ведь ныне уже явно переросло пеленки своего до чего только долгого в широком историческом плане детства.
  Но нечто подобное вовсе никак не значит, что ту самую серую массу и впрямь вот следует считай так насильно тянуть к свету.
  Сколь еще многое она должна постичь именно сама.
  И сколь еще многое ей следует объяснять - на до конца понятном ей языке, в тех самых действительно доступных ей образах.
  И прежде всего следует же понять всю абсолютную тщетность сладкой мечты об удивительно мгновенном и окончательном преображении всего этого мира.
  Да только как это еще вот можно будет сделать, когда народ и интеллигенция явно же существуют в полностью разных плоскостях сознания.
  И именно потому взаимопонимание между ними почти везде достигается с самым огромным трудом - если вообще еще хоть как-либо только действительно достигается.
  
  113
  Однако далеко в не везде в этом мире те, кому действительно доступна культура - причем совсем не в ее сколь еще примитивно-массовом, а в том самом доподлинно глубоком выражении, действительно склонны считать себя считай еще изначально ею избранными и потому во всем до чего духовно же возвышенными.
  Однако там, где подобное самоощущение все-таки явно возникает, интеллектуалы и впрямь начинают смотреть на окружающих откровенно же свысока - словно на существ низшего порядка.
  
  И если в чьих-то глазах 'серая масса' будто бы явно вот всецело заслуживает подобного презрения, то дело тут вовсе не только в самом мелкотравчатом мещанстве, приучающем обывателя умиляться пустякам и сколь так незначительным же страстям.
  То есть именно того от чего человека весьма взыскательного ума и вправду может до чего только сильно же передернуть.
  Да только уж нет.
  Поскольку наиболее главным мерилом здесь становится самое самозабвенное чванство - чувство собственной исключительности, более чем явственно доведенное до почти религиозного экстаза.
  Именно оно и превращает зачастую довольно условное культурное превосходство в самое откровенное нравственное отчуждение.
  А между тем всякому простому человеку всегда ведь будет явно необходим духовный поводырь.
  Без него он постепенно глохнет и слепнет - внутренне, смыслово, и чисто так вовсе по-человечески.
  Когда в серой мгле невзрачных будней вполне напрочь исчезают более-менее ясные духовные ориентиры, люди сколь неизбежно отдаляются друг от друга сердцем.
  Ну а потому их отношения и становятся совершенно черствыми и анемичными.
  То есть в этом нашем новом техногенном мире живое общение явно вот уступило место самой откровенной замкнутости.
  Человек все чаще утыкается в тот самый безмолвный экран, вместо того чтобы разговаривать, спорить, делиться переживаниями - просто быть вместе с другими людьми.
  И общество, оставаясь внешне до чего только крепко связанным, где-то внутренне явно при этом распадается на великое множество совершенно безмолвных одиночеств.
  А ведь когда-то все было как-никак на деле иначе.
  Однако те новые, столь гордо именуемые цивилизационными веяния одним же махом обратили в прах весьма многие доселе устоявшиеся традиции многовековой культуры.
  Разумеется, и прежде мир был далеко не так уж и гуманен.
  Крепостной человек не воспринимался как личность - он считался движимым имуществом, грубой рабочей силой, пригодной лишь для одного вот только физического труда.
  Ну а в век машин отпала даже и эта прежняя сколь еще утилитарная в нем необходимость.
  И из всего этого более чем неизбежно и следует новое, куда поболее тревожное обстоятельство: человек оказался не нужен уже не только как личность, но даже как функция живой силы.
  
  Для новых хозяев общества он все чаще будет существовать разве что как элемент производственного процесса - без лица, без внутреннего содержания, без права на всякую вполне самостоятельную человеческую значимость.
  Он отныне во всех же смыслах будет являться в руках тех, кто правит миром не как некая индивидуальность, а как ресурс, которым можно будет воспользоваться со вполне конкретными и отнюдь подчас не благими целями.
  Раз уж всякий человек он полный жизненных соков субъект, а один только весьма дешевый расходный материал.
  И именно в этом заключена одна из самых подчас затаенных, но и самых же глубоких рытвин на теле всей нашей современной цивилизации.
  
  114
  Человек на производстве ныне все чаще оказывается одной лишь только живой частью огромного механизма.
  Не его хозяином - и даже не участником процесса, - а всего лишь в нужном месте и в нужное вполне должным образом функционирующим элементом.
  Ну а в те самые старые, 'добрые' времена, когда он безраздельно принадлежал своему господину душой и телом, о нем все-таки в известной мере явно заботились.
  Хотя, разумеется, забота эта была сугубо утилитарной - и уж никак не превышала заботы о сохранности любого иного ценного имущества.
  На него смотрели не как на личность, но и не совсем как на вещь - скорее как на нечто промежуточное, полуживое, только лишь на добрую половину принадлежащее самому вот только себе.
  Причем именно в этом и заключалась вся суть холопского существования - быть никем и ничем.
  
  Душами крепостных торговали, словно скотом.
  А обращались с ними подчас и хуже, чем со скотом.
  Однако в новые времена лучше так явно разом нисколько не стало.
  Изменились одни лишь критерии практического использования всякого подчас подневольного человека.
  Если прежде он был прикреплен к земле и хозяину, то теперь он оказался мелким винтиком в системе, функцией которого было только уж и вертеться во всем способствуя общему производственному процессу.
  И потому его прежняя зависимость оказалась несколько иной по форме, однако по существу во многом довольно-таки схожей с тем, что было в эпоху крепостничества.
  Однако при этом уже без всей той стародавней, веками устоявшейся определенности, которая хотя бы вот придавала бесправному рабству до чего ясные и четкие очертания.
  Теперь же всякая зависимость стала более чем абсолютно же совершенно безличной.
  Ранее человек знал, что он принадлежит вполне конкретно кому-то, а ныне он оказался растворен в чем-то совершенно не ясном и ему довольно малопонятном.
  И потому освобождение, лишенное внутренней опоры, твердой привязке к земле вполне оказалось для многих крестьян не столько благом, сколько засквозило оно зияющей пустотой.
  Ну а потому и вовсе неудивительно, что бывшему крепостному порой только вот и хотелось лишь одного - найти себе нового хозяина.
  Пусть даже и не самого лучшего - но хоть какого-нибудь вообще.
  Потому что жить без хозяина им оказалось довольно-таки странно, тревожно и неуютно.
  Свобода без внутреннего содержания сколь легко превращается в сущую растерянность.
  И в итоге произошло самое так явно уж парадоксальное: человек, избавленный от внешней зависимости, начал сам искать новую форму подчинения более привычную, и вполне ему всецело понятную.
  Он вполне добровольно отдавал себя тому, что обещало порядок, защиту, смысл, и главное твердую принадлежность.
  А результатом как раз и стало то, что старое рабство сменилось новым, правда новым в нем было одно лишь то, что лизоблюдство и холопство смело начисто всю барскую спесь.
  
  115
  И именно потому вполне уж было естественно, что быт и закон при новом режиме властвования отныне вот сделались сугубо революционными.
  Однако на деле все это означало разве что лишь нечто одно нравы ныне стали до чего еще беспредельно простыми и столь беспредельно уж вовсе бездушными.
  Ранее даже вот будучи холопом человек оставался все-таки человеком.
  Ну а ныне он превратился в нечто вроде безликого ярлыка, который и впрямь можно было весьма вот небрежно приклеить - а затем столь же быстро безо всякого промедления сорвать и выбросить.
  То есть был он отныне совершенно уж именно лишним.
  Явно ведь отныне никак никому и близко далее вовсе ненужным.
  По мере надобности подлежащим самому так весьма обезличенному устранению - словно таракан, кем-то обнаруженный в своем-то родном доме.
  
  А покорно бредущему в 'светлое будущее' большинству между тем вполне еще надлежало обрести некие новые, сплачивающие свойства - инстинктивное братство под знаменем ослепительно яркой идеи, так и бьющей в глаза, словно маяк в бурном море.
  И та идея и впрямь еще может показаться символом спасения и явной панацеей от всех бед вечно же страждущего общества.
  Да только монолит общественных отношений никак нельзя раскачивать он ведь упадет на головы тех кто совершал данные исключительно бессмысленные действия и слишком многое тогда разом раздавит.
  И ясное дело, что кто бы это только не хотел до чего еще резко улучшить этот мир буквально сразу и навсегда.
  Однако вот люди из поколения в поколение были привязаны именно к тому, что ими было давно так вполне же обжито, освоено, вписано в их повседневную жизнь.
  И это именно привычка создает устойчивость чувств и мыслей - ту исключительно медленную, непрерывную нить, связывающую далекое прошлое с вовсе никак еще совсем же пока неопределенным грядущим.
  И всякая повседневность их состоит прежде всего из старых привычек, мелочных забот, вполне до боли знакомых укладов.
  А следовательно ничего того принципиально нового им навязать будет попросту же никак невозможно.
  Как только давление ослабевает - навязанное тут же само собой отвергается.
  Потому что никакими белоснежно светлыми идеями никак невозможно накормить семью.
  Человеку всегда нужно нечто материальное, зримое и вполне съедобное.
  А если новый строй не способен дать этого - он начинает искать тех единственно же всех разом виновных.
  То есть проще говоря за все и все в полной мере ответственных - крайних.
  И легче всего их будет при этом обнаружить среди людей честных, прямых, не умеющих лгать и из-за всех сил изворачиваться.
  Кроме того они могут сказать невеждам всю правду прямо в лицо, ну а это вот стало теперь крамолой.
  А именно потому они считай первыми и попадают под жернова самых ужасных репрессий.
  Оставшиеся же на свободе до чего быстро вот затем превращаются в самых безынициативных исполнителей.
  Всегда безмолвно же словно статуи молчаливых.
  На редкость сколь откровенно осторожных в своих политических высказываниях.
  И вполне соответственно всячески ведь бесконечно сверяющих буквально каждый свой шаг с самым последним распоряжением сверху.
  И мысли их начинают при этом вращаться вокруг того самого единственного вопроса - как это им только угодить тем, кто стоит над ними.
  Не делу, а той ныне сколь же бескомпромиссно существующей власти.
  Не должному результату, а одобрению тех, кто был поставлен следить за должным выполнением всех директив и планов той над всем и вся ныне столь откровенно возвышающейся политической верхушки.
  И людское сознание при этом постепенно уж явно уподобляется сознанию скота, идущего не туда, куда хочет, а именно туда, куда его гонит пастух.
  Правда, там, где пастуху был действительно нужен вполне реальный результат, инициатива становилась никак так неформальной обязанностью.
  И именно тогда и проявлялась великая сила русской изобретательности.
  Но если только представить, что не было бы стольких расстрелянных, сломанных, морально уничтоженных людей - то уж энергии общества тогда вот точно хватило бы не только на военные задачи, но и на вполне планомерное мирное развитие всей страны.
  Иными словами - уничтожалась не только свобода, уничтожался сам источник великого творческого созидания.
  
  116
  И, разумеется, посреди тех самых людей, что некогда сколь еще яростно зажгли этот самый лютый пожар, ну а затем с вовсе так никак не меньшим усердием уж столь старательно раздували пламя революционных идей, было совсем так немало личностей вполне искренних и порядочных - людей, всею душой только ведь и желавших всему этому миру только добра.
  Да только сами их замыслы носили характер почти опереточный - сказочно-легендарный, лишенный той самой простой и более чем явственно неумолимой житейской логики, без которой никакое великое дело не способно выдержать и самого первого серьезного испытания.
  А без всякого разума на одной только силе никуда вот вовсе далеко не уедешь.
  А потому даже и самые честные люди, вставшие на гибельный путь революционного переустройства мира, вольно или невольно уж явно становились помощниками тех, кто был куда только менее щепетилен во всех своих крайне извращенных средствах.
  Причем самая простосердечная искренность одних лишь разве что облегчала торжество других - более жестоких, низменных и циничных, а также и совершенно же беззастенчивых.
  И именно до чего еще доброе намерение и превращалось в самое и впрямь весьма удобное прикрытие для всякой исключительно низменной и крайне безнравственной решимости.
  Слепо следуя некоему темному инстинкту разрушительного 'возрождения', они прежде всего отсекли саму уж возможность живой инициативы.
  И требовали взамен нищеты и неуюта самого покорного и безропотного труда, а также и весьма неуемной и чересчур восторженной веры.
  Ну а верить при этом надлежало в то самое призрачное счастье, вполне вот обещанное никак не ныне живущим, а тем только лишь будущим поколениям.
  Тем, кто еще явно пока вовсе и не родился.
  Тем, ради кого более чем должно было пожертвовать всем - включая саму так всякую человеческую свободу находясь в кандалах каторжно гибельного настоящего.
  Светлое будущее должно было быть тем миражом, который ведет караван по пустыне к его самой верной же гибели.
  Но всякие сомнения в верности выбранному пути были при этом самой лютой смерти подобны.
  И на рожах сытых палачей всегда играла довольная улыбка.
  Они строили бастион веры в далекое чудо, а для этой крепости строительным материалом могли послужить только лишь жизни тех лучших людей, что были брошены в застенки или валили действенный лес для того, чтобы поддержать штаны вечно полудохлой социалистической экономики.
  И как раз именно потому живая энергия общества была никак не направлена к
  в самое наилучшее русло, а сколь откровенно так разом всецело укрощена.
  И всякая при этом людская инициатива была при этом никак не раскрыта - а сколь откровенно усечена.
  Революция требовала слепой и самой безоглядной веры.
  А великая держава за все это в конце концов расплатилась вконец обескровленной жизнью своих совершенно же нищих граждан.
  
  117
  Люди, умеющие тонко играть настроениями революционные толп, неизбежно построят новую жизнь разве что только из мелких обломков жизни прежней - той самой, что на деле никуда не исчезла и вовсе не была уничтожена до основания.
  Она лишь меняет форму, но упрямо возвращается ко всем своим самым еще изначальным бытовым истокам.
  То есть к тем самым весьма привычным способам существования, которые доселе веками укоренялись в человеческой природе, а как раз потому и оказываются куда только прочнее любых до чего громких деклараций.
  И вот уж именно на сей счет весьма так наглядное свидетельство человека, полностью отступившего от всех блажных марксистских иллюзий, а именно Михаила Пришвина.
  В его 'Дневниках 1918-1919 годов' читаем:
  'Виноваты все интеллигенты: Милюков, Керенский и прочие; за свою вину они и провалились в Октябре, после них утвердилась власть темного русского народа по правилам царского режима. Нового ничего не вышло'.
  
  И действительно - ничего принципиально нового людям навязать попросту же невозможно.
  А коли и будет оно возможно то только лишь разве что в форме до чего броских лозунгов, восторженно прославляющих некое грядущее счастье - предназначенное, разумеется, не живущим ныне, а каким-то иным, еще не существующим людям из крайне туманного далекого будущего.
  И главное тех еще будущих людей, считай так заранее берутся выращивать - как дыни на грядке, по всему тому чисто заранее намеченному плану.
  А между тем уж действительно вот явно заботясь о некоем всеобщем процветании, следовало бы прежде всего подумать о тех, кто живет именно здесь и сейчас.
  То есть о тех самых вполне реальных людях - со всеми их нуждами, страхами, надеждами и более чем весьма определенным пределом буквально всякого так долготерпения.
  О тех же, кто еще только придет в этот мир, куда разумнее будет позаботиться прежде всего в одном только самом действительно универсальном смысле - сохраняя природные богатства, не разрушая основы жизни, не оставляя после себя вконец опустошенной земли.
  Во всем остальном грядущие поколения, когда уж настанет их родное время, и сами так еще явно сумеют вполне распорядиться своей судьбой и главное куда более взвешенно и рассудительно, чем это когда-либо только еще удавалось нам-то самим.
  
  118
  В двадцатые годы теперь уже навсегда ушедшего столетия тогдашних, мало вот еще просвещенных людей денно и нощно опутывали мрачной и сколь во многом безнадежно слепой марксистской идеологией.
  Да и сама вообще жизнь в ту пору была чудовищно голодной - и вместе с тем воинственно идейной, но при этом внутренне никак несветлой.
  
  Советским гражданам весьма так исподволь явно внушались мысли о самых непрерывных победах и всеобщих достижениях, тогда как им самим зачастую было вовсе не до радостей какого-либо нового, куда будто бы весьма значительно уж просветленного существования.
  Тем более что оно тогда только лишь и оставалось почти исключительным достоянием всяческих приторно сладких грез.
  Большинству людей, до чего поспешно освобожденных от барских пут, пришлось зажить так, что даже бездомная собака в сытых странах вряд ли бы им на деле хоть сколько-то еще позавидовала.
  В государствах, которые тогда всячески клеймили под именем 'проклятого капитализма', и бездомным животным в мусоре нередко доставалось пищи куда вот больше, чем человеку в стране вполне окончательно всех и вся 'победившего пролетариата'.
  Потому что там хотя бы выбрасывали кости.
  А здесь - не всегда находилось даже вот то, что и впрямь можно было бы вроде как выбросить.
  Да и вообще мясо на столе простого советского человека до чего долго оставалось редким и почти случайным гостем.
  
  119
  Ничего путного никак нельзя достичь, безвозвратно разорвав в клочья все то доселе прежнее, пусть даже так и совсем будто бы беспутное и проклятое прошлое.
  Истинное человеческое счастье всегда вот сугубо индивидуально - его невозможно строго запланировать.
  Слепую же толпу можно лишь на время опьянить общим энтузиазмом.
  Однако через одно-два поколения весь тот энтузиазм сам собой неизбежно же выветрится - и тогда явно само собой остается одно лишь только самое безнадежное безверие.
  
  А между тем общественное благополучие само по себе вовсе не является чем-то никак явно недостижимым - даже в стране, где отголоски средневековья еще уж не совсем окончательно стали раз и навсегда перевернутой страницей всеобщей истории.
  Да только путь к нему пролегает разве что через самое постепенное и устойчивое улучшение жизни - через пологую равнину всеобщего благоденствия, а не через зияющие пропасти насильственных переломов всего уж только ныне сущего.
  И вот чтобы этот путь стал уж действительно реальным, требовалось согласие - широкое, осмысленное, и кстати вполне добровольное.
  А вовсе не та до чего ожесточенная борьба со всем, что только еще осмеливалось противоречить генеральной линии партии.
  Да и сама та партия была не солью земли, а скорее ее горькими слезами.
  А в особенности это чувствовалось именно там, где основным аккордом звучал никак не труд созидательной мысли, а пустое многословие людей, умеющих только чванливо говорить, а не вбивать в гиблое болото быта сваи и впрямь чего-то действительно нового.
  Те бюрократы годились разве что в надсмотрщики над строительством сырой казармы - но не в строители жилья, хоть сколько-то пригодного для вполне нормальной человеческой жизни.
  Ни душой, ни весьма уж порою более чем самонадеянно деятельным разумом они к какому-либо созиданию вовсе не были на деле способны.
  Да и весь тот простой народ нисколько не был готов к самому мгновенному возведению совершенно же новой реальности.
  Ему чужда сама мысль сколь поспешно отказаться от всех тех еще стародавних ему вполне привычных обычаев и уклада доселе, сложившихся веками.
  Да и вообще ничто иное чем то что ему вполне знакомо он попросту и не сумеет вообще вот даже вообразить.
  Все устоявшееся всегда вот людям кажется до чего надежнее нового - особенно если новое требует усилия понимания, внутренней работы и самого явного переосмысления.
  Тем более когда человека никто никогда по-настоящему не пытался действительно воспитывать через единственное доступное ему средство, а именно через живое и вполне понятное ему искусство.
  А между тем единственно же подлинным источником преобразования общества могло стать лишь разве что одно - последовательное и серьезное повышение всеобщего уровня культуры.
  А уж добиться всего этого можно было только вот медленно, через некоторое самое посильное расширение всеобщего среднего образования, а также и вообще сколь еще постепенное просвещение широких слоев населения.
  Но в этом-то деле торопиться вовсе ведь явно уж некуда.
  Да и вообще бешенная спешка уместна разве что при ловле блох.
  Человек же должен искать достойные средства действия и самым должным образом учиться хоть как-то сдерживать в себе всякую первобытную дикость.
  Вооружившись знанием, он вполне еще должен идти вперед - медленно, но уверенно столь старательно продвигаясь к куда большей цивилизованности и образованности.
  Но идти вперед он должен совсем без всякой жесткой идеологической узды.
  Ибо она разве что лишь умножает моральную слабость, а вовсе не преумножает подлинные силы всего ныне существующего общества.
  Истинную духовную мощь могла бы укрепить в народе никак не догматическая идеология, а только ведь должное укоренение нравственных основ христианства - при условии до чего еще строгой ответственности самих же служителей веры.
  Ибо когда внешнее благочестие прикрывает безнравственность, оно разрушает веру куда сильнее открытого безверия.
  Один блудливый поп с кадилом привлекает больше бесов, чем десять праведников способны разогнать.
  
  120
  Либеральной интеллигенции явно так следовало бы на редкость же упорно отстаивать свою правоту, никак при всем том не вырывая ее с корнем из живой исторической почвы.
  Светлые идеалы будущего вполне могли более чем достойно сосуществовать со всеми теми более чем стародавними устоями, которые для простого народа были никак не отвлеченной традицией, а чем-то сколь еще неразрывно связанным с самой повседневной формой нравственной совести.
  Иными словами, до того сладостно же устремляясь к тому где-то совсем вот вдали сияющему грядущему, вовсе не обязательно было сколь поспешно же всячески отмежевываться от всего того прежнего, что веками явно так составляло тот самый чисто внутренний моральный стержень народной жизни.
  Причем всякие до чего бесконечные и тяжеловесные рассуждения о материализме и атеизме фактически вбивали гвозди в гроб старой морали, которая никак доселе не была ни исчерпана, ни изжита.
  И ее явно уж следовало преобразовывать весьма осторожно, вдумчиво, постепенно, - а не душить самым демонстративным неверием, лишь слегка прикрытым громкими лозунгами, за которыми часто скрывалась одна только самая откровенная попытка безрассудно оправдать дикую суровость всей той новой революционной действительности.
  Ну а если уж действительно стремиться сеять разумное, доброе и вечное, то вот делать это нужно сколь еще основательно - выпалывая сорняки, а не позволяя повсюду разрастаться колючему чертополоху всеобщего воинственного себялюбия.
  Потому что, разрушая все святое, что веками облагораживало души простых людей, невозможно было не подорвать вместе с верой в высшее начало и саму уж веру в человека вообще.
  Народному просвещению вполне вот должно было обходиться безо всякой нигилистической горячки, а точно также вот и без воинственной упоенности скороспелыми надеждами, не имеющими не малейшей опоры во всякой реальной жизни.
  Праздничный энтузиазм слишком часто оказывался одним лишь эхом книжных идей, тогда как жизнь течет своей бурной и мутной рекой, мало считаясь даже и с самыми стройными теориями.
  И потому двигаться к тому несколько может и иному, более светлому будущему явно так следовало вовсе-то безо всякого вздорного воодушевления, без судорожного стремления любой ценой уничтожить даже и тень самого недавнего прошлого.
  Однако же для многих гибель старого мира казалась вполне оправданной ценой любых же страданий нынешнего настоящего.
  
  И ведь в то же самое время в том числе и хранители прежних порядков весьма вот нередко оставались злосчастными пленниками архаичного мышления.
  Они явно пытались задержать движение жизни, но жизнь все равно до чего смело идет вперед - и тех, кто упрямо стоит у нее на пути, она в конце концов попросту разом сметает с дороги.
  И дело тут явно не в том, что об той только еще грозящей обществу опасности никто ведь его явно не предупреждал.
  Предупреждали - но слишком многое осталось вовсе так попросту никак неуслышанным.
  Многие верили, что то или иное новое мировоззрение и впрямь вполне способно изменить весь ход общественной жизни.
  Да только если поток истории и меняет русло, то сколь нередко все вокруг будет залито никак не чернилами, а человеческой кровью.
  Никакая философия вовсе не сможет стать постулатом к изменению общественной жизни ее назначение ее обрамлять никак при этом не вмешиваясь в самые обычные дела житейские.
  Да и вообще злую судьбу своего народа можно изменять к чему-то лучшему только вот разве что сколь явно находясь с ним в одном и том же жизненном пространстве.
  Ну а когда образованные люди живут в мире собственных сладостных иллюзий, смертельно опасно искать счастье для народа, не понимая, чем он вообще вот считай ежедневно живет и дышит.
  Народ смотрит под ноги и идет по пути, проторенному всеми теми предыдущими поколениями.
  И до революции вполне еще следовало менять не форму политического, а сам уж подход к воспитанию будущих поколений.
  То есть нужны были не заигрывания с народом, а весьма последовательное отстаивание его законных прав.
  Но это потребовало бы тяжелой и неблагодарной работы, тогда как размахивать ярким знаменем перед разъяренным быком кому-то точно вот показалось куда только поболее эффектным и должным занятием.
  А так и произошла революция - словно кровавая коррида на потеху всему остальному миру.
  И ведь падение былого царизма явно же обернулось крушением всякой привычной человечности и самого элементарного здравого смысла.
  А между тем всего этого было возможно вот избежать, если бы левые интеллектуалы несколько поменьше мечтали о некоем далеком грядущем и больше вот думали о том, как и впрямь-то на деле улучшить наше нынешнее настоящее.
  Причем главным условием успеха было бы сколь еще достойное же укрепление вполне реальных связей внутри общества - такого общества, которое ощущало бы себя единым целым и потому могло бы двигаться вперед на редкость уверенно и вполне согласованно.
  А из всего этого само собой следует именно тот наиболее простой вывод: подлинное преобразование отношений между просвещенным обществом и народом требовало прежде так всего отказа от до чего еще самодовольного превосходства одних над другими.
  Но на это вовсе никто не был готов, а в том числе даже и те, кто с виду казался именно тем еще наиболее нравственно требовательным.
  Сложившийся веками порядок вещей, глубоко укорененный в самой ткани общественной жизни, слишком многих вполне так устраивал.
  Он являл собой как есть вот устойчивый и привычный облик государства, сколь давно погруженного в море повседневной, почти узаконенной коррупции.
  
  121
  Однако все это ровным счетом ничего не говорит о самом народе.
  Слишком многое определяется не врожденными человеческими качествами людей, а сложившимися веками общественными укладами, которые, в свою очередь, являются плодом множества исторических процессов, а вовсе не того, что в данный момент творится в голове у условного Джона или Ивана.
  Поэтому народ нельзя рассматривать как некую безликую массу, будто бы заслуживающую собственного бедственного положения.
  Упрощенные формулы обобщенного типа - вроде привычного изречения о том, что 'всякий народ достоин своего правительства', - не учитывают глубины исторического развития.
  Они лишь выпячивают прямолинейные истины, годные разве что для плоской, двухмерной книжной реальности.
  Но подлинная жизнь существует не только в трех измерениях - у нее есть еще и время, медленно и неумолимо текущее из прошлого в будущее, связывающее причины и следствия в цепь, уходящую далеко за пределы человеческой памяти.
  В дореволюционной России у огромного числа людей почти не было гражданских прав.
  Многие обыватели просто не могли понимать, что приводит в движение сложный механизм общественных процессов.
  Их уделом был тяжелый физический труд - изнуряющий, унизительный, болезненно подавляющий всякое чувство собственного достоинства.
  И именно эта веками накапливавшаяся затаенная злоба на несправедливую и беспросветную жизнь и толкала людей к бунту.
  Любые перемены казались благом для того, кого долгие поколения не считали полноценным человеком, а тех, кто осмеливался протестовать против существующего порядка, безжалостно усмиряли казацкой нагайкой.
  В подобных условиях вполне естественно, что любой громогласный агитатор, способный разжигать страсти и направлять человеческое отчаяние, начинал восприниматься как пророк и носитель высшей правды.
  Разум же среди всеобщего невежества ценился мало.
  Его авторитет зависел не от силы логических доводов, а от силы страсти, звучащей в словах. Убедительность определялась не стройностью мысли, а напором убежденности.
  
  122
  Зло и впрямь порой умеет говорить необычайно ярко и убедительно.
  Оно подчас заявляет о себе шумно, страстно, почти празднично - словно сама его безудержная эмоциональность уже так послужит доказательством всей его правоты.
  И из него наружу сколь откровенно по временам выплескивается целая буря чувств, ослепляющая сознание.
  Ну а также вот и дикие инстинкты, облеченные в высокие слова, подчас на деле начинают кому-то казаться сущем же проявлением подлинной жизненной силы.
  
  И на это поддается не только невежественная и растерянная толпа.
  На подобное поддается и та интеллигенция, что была воспитана на сладковато-приторном духе книжных идеалов, а потому и склонная принимать проникновенный пафос за саму сущность здравого смысла.
  В ее близоруком восприятии эмоциональный напор легко превращается в признак моральной правоты.
  И кому-то при этом разом еще начинает казаться, что именно такого 'восторженного здравомыслия' и не хватало той самой прежней имперской действительности - опостылевшей, сухой, канцелярски бездушной.
  И именно потому все новое, громкое, блестяще-речистое воспринимается как самое долгожданное освобождение.
  Но за этакой звучной новизной скрывалась до чего только опасная аморфность.
  И ей точно никак нельзя было доверить судьбы миллионов людей без весьма длительной проверки вездесущим временем.
  Причем тот исторический отрезок, который попытались прожить в ускоренном и насильственном темпе, оказался лишь разве что грубо отсеченным, кровоточащим ломтем истории - прожитым поспешно, и до сего дня осмысленным крайне поверхностно.
  Для вполне реальных дел всегда требуется практическая сметка, а не отвлеченные мечты о безупречно совершенном грядущем.
  Без нее даже и самые благие намерения явно так превращаются в наивную иллюзию - в блаженную простоту чистых и страстных сердец, начисто лишенных всякого трезвого разума.
  А без него всякое вот переустройство общества становится всего лишь карточным блефом - ширмой, за которой скрываются всякие до чего жестокие политические расчеты.
  Громкие слова, лишенные содержания, создают одни лишь величественные иллюзии скорого и самого окончательного преображения жизни, тогда как сама общественная реальность продолжает медленно и тяжело плестись точно тем своим историческим путем.
  И ко всему этому прибавлялась еще и тонкая политическая игра.
  В нее сколь еще ловко вплетались хитрые приемы управления массами - приемы, которые нередко приписывали 'восточной' изощренности, но которые с неменьшим искусством применялись в том числе и европейскими государственными умами.
  Некоторым из них хотелось лишь одного - повернуть историю вспять, вернуть привычный порядок, восстановить утраченный контроль.
  И для этого народу нужно было позволить до чего наскоро 'перебеситься', выплеснуть накопленную ярость, чтобы затем - утомленный и истощенный - он сам добровольно согласился вновь вот надеть свое от века прежнее ярмо.
  
  123
  И все ведь тогда, по существу, зависело лишь от одного: кто это именно в тот или иной решающий момент на деле окажется хитрее, наглее и проворнее - в служении тем разрушительным силам, которые стремились перевернуть привычный мир вверх дном.
  И именно потому все настойчивее звучала мысль о необходимости возвращения к допетровской старине.
  В дореволюционной России дело восстановления жесткой власти все чаще подавалось как вопрос государственной чести - как необходимость возведения на престол могущественного тирана, способного разом навести порядок, обуть страну в добротные лапти и одним движением руки заткнуть рот всем ненавистным либералам.
  
  Для весьма многочисленных сторонников подобного поворота это и впрямь становилось делом почти священным.
  Они видели спасение в восстановлении патриархально-патриотического строя - своеобразное 'великокняжеское восстановления всего того светлого и былого', вполне как-никак призванного вернуть обществу всякую вполне утраченную им устойчивость.
  Да только осуществить подобный замысел им точно никак не удалось.
  И главным образом именно потому, что на троне никак не оказалось достаточно же сильной и харизматической личности, вполне способной воплотить данную волю к реставрации в истово стоящий того облик реальной власти.
  Без царя, которого они сочли бы достойным, этакие силы оказались попросту вот совсем буквально беспомощны.
  И именно так и рухнула вся прежняя Российская империя.
  А Советский Союз стал, по сути, одним лишь только новым соединением ее разрозненных обломков - скованных уже иными, но все теми же жесткими цепями единого государственного принуждения.
  Стремление восстановить хотя бы подобие единоначалия становилось почти неизбежным.
  Слишком уж стремительно распадался тот огромный, архаичный, патриархальный государственный организм, который веками привык существовать под властью одного единственного хозяина всей русской земли и без него он словно бы разом терял саму способность к жизни.
  И, пожалуй, именно ради того, чтобы народ сам в панике начал искать недавно сброшенное ярмо, в те холодные дни марта 1917 года на вольную волю и были выпущены из тюрем целые массы отпетых уголовников.
  И последствия всему тому оказались вполне предсказуемы.
  Само их освобождение почти мгновенно привело к резкому обострению криминальной обстановки в Петрограде - напряжение в городе стремительно нарастало, доходя буквально до предела.
  
  124
  Однако все это ничуть не спасло ту прежнюю империю - напротив, лишь ускорило ее внутренний распад.
  Она трещала прямо по швам все сильнее и сильнее.
  И тут свою безнадежно роковую роль сыграл и сам Керенский, который, по сути, как раз вот довел и без того деморализованную внутренними настроениями армию почти до полного же развала.
  А ведь истина проста: нет дисциплинированной армии - не пройдет и полугода, как не станет и самой страны.
  И вот как эти события живописал Деникин в книге 'Очерки русской смуты':
  'Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов - операция, получившая в военной среде трагишутливое название 'избиения младенцев'. Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками.
  Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для 'избиения'.
  В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий'.
  
  К этому следует добавить и мнение барона Врангеля, изложенное им в 'Записках':
  'Первые шаги Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников - одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, без учета старшинства.
  Мера эта была глубоко ошибочна.
  Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, нередко державшихся лишь благодаря связям.
  Но одновременная смена столь огромного числа начальников отдельных частей и высших войсковых соединений, да еще в столь ответственное время, и замена их людьми, чуждыми этим частям, не могла не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии'.
  
  125
  А между тем всякий опытный врач, когда ему приходится лечить гнойник, а в особенности застарелый, весьма неизменно действует с самой крайней осторожностью.
  И будет он выверять каждый надрез, чтобы не нанести больному вреда еще куда большего, чем сама болезнь.
  Но над здравым смыслом российских либералов всегда властвовали прежде всего книжные идеалы, а потому и руководствовались они в своей практической деятельности совсем вот иными принципами.
  Хотя уж совершенно то очевидно: если безжалостно вырезать гниль из тела, словно оно испорченное яблоко, неизбежно прольется до чего немало здоровой крови.
  Повредятся нервные окончания, совершенно ослабнет и без того истощенный организм, а это откроет ворота любой инфекции, пришедшей извне.
  И совсем не случайно прав был Пришвин, писавший в своих 'Дневниках':
  'Вся революция показывает невероятное непонимание демократической интеллигенцией народа и обратно.
  По-видимому, первопричина этого непонимания лежит в различии самой веры первых революционеров и веры народа. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции. Большевистский интернационализм ничто иное, как доведенная до крайности религия человечества.
  Это и погубило Россию...'
  
  Главной же психологической почвой для яростного уничтожения вполне достойного прошлого стало тяжкое, так и давящее на душу интеллигентское уныние, в котором до сих самых пор как в кривом зеркале отображаются весьма так многие былые трагедии отечества, разъедая его вязкую память самыми же болезненными рубцами.
  А впрочем свою роль тут сыграла и самая та весьма уж чрезмерная восторженность перед книжными идеалами - она ведь тоже сколь нередко делала свою до чего только мрачную работу.
  Российская интеллигенция слишком легко поддавалась очарованию красивых теорий, чтобы хоть сколько-то своевременно распознать самую ужасающую реальность революционного переворота.
  А заметив ее - оказалась вовсе вот никак совсем не готова к той настоящей весьма упорной борьбе, предпочитая бегство в мир далеких мечтаний.
  Но все в этом мире на деле уж созревает более чем поистине так постепенно.
  И вполне уж возможно, что проклятие большевизма и впрямь могло быть снято с лба двадцатого столетия.
  Правда вот, конечно, если бы мечтатели не уходили столь уж глубоко в свои грезы, оставляя свой народ безо всякого духовного и политического попечения.
  Стремление замкнуться исключительно так в сфере отвлеченно духовного более чем неизбежно рождает черно-белое восприятие мира.
  И само уж собой ясно, что в таком мире никак не будет возможен ни диалог, ни компромисс.
  А там, где нет никакого согласия, неизбежно вспыхивают конфликты - и именно как раз они затем и оказываются выгодны тем, кто стремится подчинить себе и свет, и тьму.
  Тьма духа не только зловеща - она до чего уж отчаянно злопамятна.
  Она самым тщательным образом копит старые обиды и не забывает их буквально никогда.
  И стоит лишь человеку, долгое время жившему с гноящимися язвами прошлого, получить власть и он почти неизбежно тогда станет зверствовать с убежденностью палача, считающего свою жестокость вполне до конца безупречно же справедливой.
  И вот любой, кто потенциально на деле окажется способен отнять у него силу, будет при этом объявлен лютым врагом.
  И никакие заверения в лояльности уже тут точно никак не помогут.
  Чужой - значит враг.
  И будет различается разве что лишь степень вражды.
  И это никак не просто заблуждение совсем необразованных фанатиков.
  У них были свои вполне полноценно образованные учителя.
  Раз уж некоторая часть интеллектуалов, никак не способных объяснить само присутствие столь откровенно затянувшихся и поныне тягот быта с точки зрения морали и логики, объявляла всякое угнетение человека человеком абсолютным злом, которое следует до конца в единый миг уничтожить.
  Мысль о компромиссе при этом даже никак вовсе не возникала.
  И именно так и появлялось то самое чисто вот стайное противопоставление - 'мы' и 'они'.
  И пока оно не будет преодолено, совсем уж невозможно будет говорить ни о подлинной свободе, ни о равноправии, ни о живом дыхании общественной жизни.
  И потому современное существование остается наполненным все тем же до чего только книжно одухотворенным самообманом, недоверием в отдельного человека вышедшего из низов и хроническим отсутствием взаимопонимания со всеми теми, кто не искрит литературною мыслью.
  Да даже внутри одного социума люди никак не готовы искать истину вместе с теми, чьи взгляды сколь и впрямь радикально отличаются от их собственных.
  Но именно между столь уж различными умами и необходимо наводить мосты поскольку никак иначе будет попросту невозможно построить некий тот новый общий дом для всего человечества.
  При этом идеальное общество - где все равны, дружны и счастливы - не возникает попросту как есть само уж собой.
  К нему ведет один долгий, тяжелый труд, требующий мужества, терпения и готовности 'испачкать руки' в грязи крайне во всем нечистоплотной реальности.
  Чтобы вполне надежно очистить этот мир от всей скверны, мало мечтать о чистоте - нужно иметь мужество столкнуться со миазмами крайне грубой общественной грязи.
  Но до чего многие предпочитали грезить о сияющем будущем, одновременно так и наполняя сердца людей тоской по всему тому, что доселе к нам само вот никак не пришло, да и вообще никак не могло наступить буквально сразу.
  И эти более чем светлые грядущие дни более чем неизменно оставались тем самым прекрасным, но вовсе никак недостижимым видением.
  И вот вся их чрезвычайная утопичность сколь еще упорно как есть на ходу попросту вот отрицалась.
  А между тем чувство несовершенства всего этого мира уж больно так и терзало всех тех крайне совестливых интеллектуалов.
  И их страдания, словно капли, падали в народную почву, прорастая ростками лютого неповиновения.
  Простой люд часто слышал эти стенания - пусть они и доносились до него до чего ведь смутно и издалека.
  И постепенно сознательный пролетариат проникся духом ворожбы интеллигенции, вник в суть ее воззваний и вполне вдохновился ими.
  И именно так восторженные песнопения интеллигенции и повели массы к светлому будущему, которое между тем никак не может наступить без долгой эпохи согласия, примирения и самого постепенного создания всех должных условий для всеобщего благополучия.
  
  126
  Неистовая борьба со всем тем бездушно проклятым прошлым в действительности лишь возрождает его во всей полноте, да еще и явно во многом его укрупняет, всячески заостряя самые зверские, самодурские и узурпаторские его черты.
  И это особенно наглядно, почти вызывающе броско проступало в суровых лицах тех, кто безудержно и бескомпромиссно боролся со всем тем никак неотступным прошлым чисто ведь якобы во имя полнейшего освобождения народа от всех его вековых цепей.
  Ну а на деле разве что за то самое чисто так грядущее идеологическое оболванивание и порабощение безликих трудовых масс.
  И тогда как-никак неизбежно пришло время лютых демагогов.
  Тех самых, что так и орудовали словом, словно хамелеон своим длинным языком, беспрестанно же жонглируя догматами новоявленного атеистического вероисповедания.
  Причем именно эти суровые борцы за свободу народа с разве что только с еще большей решимостью всецело и принялись искоренять всякие проявления 'буржуазной' - то есть просто вот чисто человеческой - взаимной благорасположенности людей друг к другу.
  
  И именно отсюда берут начало те ритуалы демонстративного хамства и ожесточенно тупых издевательств над всякой неординарной личностью.
  Но понять все это, по-настоящему взвесить и прочувствовать - значит разом ведь уж признать самую полную неприемлемость до чего еще резких и разрушительных общественных переломов.
  Однако нечто подобное могло бы произойти лишь только в том самом случае, кабы революции начисто разрушали не только живую ткань общества, но и все искусственное, когда-либо доселе созданное человеком.
  Однако это вовсе вот не происходит.
  Ну а потому - даже воочию увидев никак не мимолетные последствия 'демарша подлинной свободы' - люди высоких, но при всем том отчаянно лубочных идеалов все равно никак не откажутся от них до конца своих дней.
  И именно этакую логику самого беспощадного революционного самооправдания предельно уж ясно выразил Виктор Гюго в романе 'Девяносто третий год':
  'У революции есть враг - старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена - враг, и он не знает милосердия в отношении ее.
  Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи - словом, искореняет всякую тиранию в лице всех тиранов.
  Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой.
  Если при том прихвачено немного и здорового мяса - спросите хирурга: разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
  Разве не тушат пожара огнем?
  Кровь и огонь - необходимые и грозные предпосылки успеха.
  Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом.
  Революция свято выполняет свой роковой долг.
  Пусть она калечит - зато она спасает.
  Вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл?
  Она не склонит к вам слух.
  Прошлое в ее руках - она добьет его.
  Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству.
  Вам больно? Ничего не поделаешь.
  Сколько это продлится? Столько, сколько длится операция.
  Зато вы останетесь живы.
  Революция отсекает старый мир -
  и отсюда кровь, отсюда девяносто третий год'.
  
  127
  Вот она - та самая сколь отвратительная демагогия, что безапелляционно и окончательно выносит смертный приговор всему тому, что объявлено якобы так раз и навсегда безвозвратно ушедшим в прошлое.
  И именно как раз потому и был объявлен беспощадный бой всему дореволюционному укладу жизни - словно бы он уже сам по себе вполне являлся неким до чего безумно продолжительным историческим преступлением.
  
  Причем всякие те люди, кто со сколь яростным же пафосом несли свой революционный вздор, неизменно были исполнены почти так всепоглощающего презрения к простой, будничной, ничем неприкрашенной житейской правде.
  А между тем истерзанное веками социальных пороков тело общества ничем уж принципиально не отличалось от тела самого отдельного больного человека.
  И тому и другому для полнейшего выздоровления прежде всего были ведь необходимы покой и тишина - а вовсе не исступленная борьба за некое абстрактное всеобщее счастье.
  Но именно эту простую мысль явно так и следовало вовремя принять во внимание.
  И осенить она могла лишь тот ум, который был бы полностью свободен от полусознательных, восторженных литературных грез о мире, где будто бы явно вот ныне не существует столь плотного, неразрывного сплетения добра и зла.
  Причем как раз того еще самого сплетения, которое порой вовсе и невозможно будет рассечь, совсем не разрушив все ведь живое.
  И что уж еще из этого следует?
  Да только лишь то одно: подлинное совершенствование всей общественной жизни может быть только вот созидательным, постепенным и органическим - а не сокрушительно разрушительным.
  Иное будет возможно разве что только при самом планомерном вмешательстве некоей внешней политической силы.
  Но и тогда любой весьма положительный результат будет мыслим разве что при том самом одном условии - если ее намерения действительно так безупречно свободны от корыстных и властолюбивых амбиций.
  А подобное случается чрезвычайно же редко.
  Попытка же в одно мгновение преобразить всю окружающую действительность откуда-то изнутри - это удел лишь тех, кто обитает в розовых снах, беспечно паря среди светлых фантазий, не имеющих совсем ничего общего со всякой подлинной реальностью.
  И именно под градом исступленной ярости, под потоком почти нечленораздельных криков негодования чаще всего и рушится все то, что было действительно светлым и жизнеспособным.
  
  128
  И чем же в конечном счете могла закончиться вся эта дикая мешанина бойких мнений, непримиримых страстей и взаимного отрицания истинной ценности мыслей и позиций противоположной стороны?
  И это чисто ведь на почве самой крайней нетерпимости к чужим взглядам, а точно также и на почве столь весьма безапелляционно отстаиваемых убеждений, произносимых с пеной у рта, и возникла затем та самая власть, для которой всякое инакомыслие становилось не просто ошибкой - а самым прямым проявлением вражеского заговора.
  А с врагами, как известно, никак не церемонятся.
  
  Впрочем, какого-либо более светлого будущего России сама логика революционных событий еще изначально вовсе совсем уж не предвещала.
  То есть в тот исключительно так краткий переходный период у руля государства оказались люди чрезвычайно громогласные, но при этом сколь болезненно щепетильные - те самые чистоплюи, для которых сама мысль о пролитии крови по их собственному приказу была почти уж никак абсолютно невыносима.
  И это при том, что для вполне должного сохранения реальной политической власти ее, как то ни будет парадоксально, до чего уж нередко приходится удерживать именно силой.
  Власть, полностью лишенная способности к принуждению, перестает быть хоть сколько-то властью.
  Другое дело, что суровое насилие должно быть исключительно вынужденной реакцией на явный вызов - а не органической частью совершенно же повседневной революционной реальности.
  И именно как раз для того, чтобы никак не допустить превращения насилия в самую обыденную норму, правительство Керенского и должно было проявить до чего жесткую, почти железную решимость - подавляя буйство разрушительных инстинктов еще в самом их изначальном зародыше.
  Но для их белоснежно чистых душ подобная более чем здравая решительность была вот именно что вовсе так и немыслима.
  Даже и самая мимолетная мысль о суровом принуждении вызывала у них почти физическую дрожь.
  Зато сколь еще бесконечные словопрения, бесплодные дискуссии и снисходительное потакание самым грубым проявлениям общественной стихии давались им совсем безо всякого внутреннего сопротивления.
  А впрочем, на подобные занятия членов Временного правительства и подбивать особенно никак явно не требовалось.
  Интриги, взаимные обвинения, словесные перепалки и бесконечное повторение чужих лозунгов стали самой естественной формой их фактически каждодневного политического существования.
  Их сознание было считай так насквозь пропитано всякой уж интеллигентской отвлеченностью - а буржуазным, формально и ярко, его позже объявили большевики, стремясь представить себя единственной 'подлинно народной' альтернативой всяким тем еще кабинетным бюрократам.
  И вот он тот весьма характерный пример той самой отчаянно узкой логики, которой руководствовалось то самое кратковременное и сколь еще быстро потерявшее опору Временное правительство.
  Эпизод этот приводится в 'Записках' генерала Врангеля:
  'Правительство не может допустить пролития русской крови, - ответил мне Самарин. - Если бы по приказанию правительства была пролита русская кровь, вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа"'.
  
  129
  Народ - это вовсе не одна лишь безликая, ослепленная яростью масса совершенно невежественных людей.
  В нем всегда есть и иные начала - спокойные, созидательные, человеческие.
  И потому простой народ следовало бы, по мере сил, ограждать от безумия той толпы, что бурлит примитивными инстинктами и живет одной лишь только слепой разрушительной стихией.
  
  Однако вот для того чтобы подчинить себе совсем уж разбушевавшуюся общественную силу, требовалась не мягкость, а суровая и быстрая решимость.
  В такие минуты проливаются не чернила - проливается кровь, ибо, при данных обстоятельствах, никакого иного выбора вовсе уж не остается.
  Для восстановления хоть какого-либо должного порядка власти подчас приходиться идти на меры до чего ведь чрезвычайные, даже драконовские.
  Ибо слепая энергия масс, внезапно пробудившихся от вековой неподвижности и ощутивших в руках силу могущую враз разнести все вокруг вполне способна за считанные же дни разрушить больше, чем любая внешняя армия, действующая по строгому военному уставу и под началом рассудительных командиров.
  И потому своя родная армия - по самой своей природе - может, а впрочем и должна вмешиваться тогда, когда гражданская жизнь полностью выходит из-под всякого контроля, то есть когда привычные рычаги воздействия полностью же перестают хоть как-либо действовать и хаос начинает пожирать сам себя.
  Да только вот те люди, которые в марте 1917 года получили в свои руки власть, более чем неизменно руководствовались всякими так отвлеченными принципами и книжными представлениями о нравственной чистоте народных избранников столь победоносно вознесенных на самый верх революционной стихией.
  Ну а именно потому для их крайне разгоряченного сознания подобные действия явно уж казались вовсе совсем исключительно недопустимыми.
  Да и вообще почти всем министрам Временного правительства и впрямь еще представлялось куда только значительно уж благороднее и нравственно безупречнее совсем не укреплять государственную силу, а весьма тщательно вычищать сами следы прежнего самодержавного порядка.
  И именно как раз ради этого они столь настойчиво разрушали ту силовую структуру, которая явно была при случае способна к самым решительным, самостоятельным - и потому для них весьма же опасным - действиям.
  Как представляется автору этих строк, одним из скрытых мотивов смещения высшего военного командования было то самое весьма последовательное стремление Керенского максимально раздробить и ослабить действующую армию - чтобы она, не дай Бог, не превратилась в силу, способную однажды вот свергнуть вслед за царем и его самого.
  
  130
  Даже стоя на самом краю разверзшейся бездны, люди, сколь поразительно же беспомощные во всяком смысле более чем должного понимания всего того действительно происходящего в их стране столь же беспечно продолжили вести себя так, словно вокруг ничего по-настоящему страшного явно не происходит.
  Послушные чужой воле, словно марионетки, они по-прежнему были заняты все теми же давними и бессовестными интригами - мелкими, привычными, почти уж совсем между тем инстинктивными.
  А между тем тогда разом рушился целый мир всей той былой культуры и разума.
  Генерал Антон Деникин в своих 'Очерках русской смуты' писал об этом с горечью почти бессильного очевидца:
  'Генерал Алексеев с неподдельной горечью рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, 'слабой в технике и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной'.
  Как она дошла до 'светлых дней революции' и как потом в нее, 'казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд''.
  
  А ведь так тогда гибла не только военная сила государства - гибла всякая его внутренняя опора.
  Армия, державшаяся прежде на дисциплине, чести и привычке к порядку, оказалась фактически разрушена не столько внешним ударом, сколь еще считай единовременным разложением откуда-то изнутри.
  И во всем этом трагическом процессе особенно поразительным было как раз то одно: даже тогда, когда распад уже стал вполне очевиден, слишком многие продолжали жить так, словно все происходящее - лишь временное недоразумение, которое само собой уляжется, как только стихнет очередная политическая буря.
  Ну а история редко прощает подобную явную слепоту.
  
  131
  Александр Керенский, по сути, разве что лишь на короткое мгновение вполне так сумел разом воспользоваться революцией.
  Но и сама революция, в свою очередь, столь уж бесцеремонно воспользовалась им - его яркой, почти трагикомической склонностью к неумеренно восторженной риторике, к громким словам, которые звучали всемогуще явственнее, чем вся та стоявшая за ними реальность.
  Этот страстный, искренне увлекающийся собственными речами оратор на первых порах оказался ей более чем откровенно вот жизненно необходим.
  Он был полезен именно таким - порывистым, вдохновенным, заражающим толпу эмоциональным накалом, даже если за этим накалом стояла не столько ясная мысль, сколько одно только крайне риторическое опьянение.
  И разве трудно понять, что в условиях российской политической неустойчивости так называемые 'европейские друзья России' вполне могли сделать ставку именно на подобного человека - красноречивого, амбициозного, впечатляющего, но внутренне никак не соразмерного той самой исторической роли, в которую он оказался силою рока поставлен?
  А затем - словно по странной иронии судьбы - его и впрямь ведь сумели спасти.
  Но уж точно вовсе не как некоего особо ценного суперагента, а, скорее, из чисто сентиментального побуждения как некий Шурик высказался в той уж всем общеизвестной комедии Гайдая кое-кому точно 'птичку стало жалко'.
  Можно совсем по-разному оценивать данную политическую фигуру, однако при этом свидетельства современников дают достаточно ясное представление: Керенский едва ли подходил на роль некоего тайного сверхигрока большой политики.
  Да и сама его должность вовсе не требовала подобного типа личности.
  Вот как описывает его генерал Краснов в книге 'На внутреннем фронте':
  'Лицо со следами тяжелых бессонных ночей.
  Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами.
  Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами - все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом.
  Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы - короткие, повелительные.
  Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено.
  Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это 'генерал', которое сыплется в конце каждого вопроса, - ничего величественного. Скорее - больное и жалкое.
  Как-то на одном любительском спектакле я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина 'Сумасшедший'.
  Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу - и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: 'все васильки, красные, синие, в поле!''.
  
  В этом описании до чего особенно же ощутима явная двойственность впечатления: внешняя властность - и внутренняя надломленность; жесткость тона - и ощущение болезненной неустойчивости.
  Фигура, в которой больше нервного напряжения, чем подлинной силы.
  И, пожалуй, именно в этом - ключ к пониманию всей исторической роли Александра Керенского.
  
  132
  Мнение Петра Краснова выглядит достаточно продуманным и внутренне до конца обоснованным, а потому его и можно будет без особых колебаний вполне вот принять.
  
  Уж действительно - в эпохи лютой смуты люди сплачиваются вовсе не вокруг самых умных, а вокруг тех, кто быстрее и решительнее других на деле сумел сориентироваться в мутной и тревожной обстановке пасмурного времени.
  И лучше всего с этим, как ни странно, справляются именно те самые дешевые политические клоуны - люди без внутреннего стержня, зато на редкость ловкие в угодливости и показной гибкости.
  Они умеют раскланиваться перед каждым встречным, подстраиваться под любую силу, мгновенно менять маску - и потому становятся удобными фигурами для самых разных игроков.
  
  Разумеется, такого шута горохового неизбежно начинают дергать за ниточки все, кому только не лень.
  Он слишком податлив, слишком легок, слишком пригоден для чужой воли.
  Но чтобы по-настоящему удержаться у самого горнила власти, подобному ходячему пугалу необходимо одно: обрезать все чужие нити, сплести собственную паутину и собрать ее тенета исключительно в своих руках.
  А этого невозможно добиться, оставаясь всего лишь политиком-однодневкой - мотыльком, прилетевшим на огонь власти и беспомощно трепещущим в чьих-то чужих, грубых и сиволапых руках.
  
  133
  И кстати, вот еще что: французская революционная деятельность, в отличие от российской, во многом от нее весьма заметно отличной, в самом своем начале действительно затлела сама по себе, из внутреннего жара накопившихся противоречий.
  И это лишь затем всякую материковую революционную активность на целый век взвешенно и дипломатично оседлали - как никто в этом мире предприимчивые и прагматичные господа англичане.
  Тот, кто думает иначе, может вслед за Николаем Стариковым столь же безапелляционно обвинить владычицу морей Англию и в том, что она, находясь на короткой ноге с самим Посейдоном, собственноручно утопила в его пучинах некогда так вовсе непобедимую испанскую армаду.
  Иное дело - насколько быстро британские государственные умы сумели распознать ту взрывную природу революции, которая подобно горящему факелу оказалась сколь небрежно же брошенной в пороховой погреб их извечной материковой соперницы - Франции.
  С этого момента революция перестала быть лишь внутренним потрясением одной страны и превратилась в явление общеевропейского масштаба, получившее сложную и весьма своеобразную политическую подоплеку.
  И потому революционные события XIX-XX столетий почти неизбежно несут на себе отпечаток не только стихийного народного движения, но и куда более тонких, скрытых воздействий.
  Виктор Гюго в своем великом труде 'Отверженные' лишь вскользь упоминает о загадочных фигурах, словно из совсем нечего возникающих на периферии подобных потрясений:
  'Время от времени появлялись люди, хорошо одетые, по виду буржуа; они сеяли смуту и, держась распорядителями, пожимали руки самым главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут'.
  
  134
  Конечно, зачем было подобным силам слишком долго 'светиться' у всех на виду?
  Они действовали иначе - тихо, из тени, совершая свое искрометно-бравое революционное дело, сколь исправно отрабатывая хлеб на службе у прославленной английской короны.
  Вот еще одно весьма выразительное свидетельство Виктора Гюго на этот счет.
  В его романе 'Отверженные' содержатся довольно прозрачные намеки на существование некой организованной и хорошо обученной военному делу силы, которая словно бы и впрямь направляет ход событий, задавая им свой собственный темп и вполне нужный вот мерный ритм:
  'Говорили, что общество Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа.
  У человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план Парижа.
  В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная сила, носившаяся в воздухе.
  Восстание, мгновенно построив баррикады одною рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона.
  Меньше чем в три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу - казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погреб Двух мельниц, все заставы.
  К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии, Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту.
  Треть Парижа была в руках повстанцев'.
  
  Разумеется, без внутренних причин будет уж никак невозможно вызвать из самых низменных глубин общества беса революции.
  Ни одно внешнее воздействие не способно породить восстание там, где явно отсутствует для того всякий горючий материал.
  Но вот то самое уже существующее недовольство - накопленное, стихийное, естественное - можно весьма умело верную рукою раздуть.
  Его вполне можно будет усилить и ускорить при помощи самых разных слухов, намеков, тревожных ожиданий, искусно подогреваемых настроений.
  И делается это вовсе не ради самой бури, а ради того, чтобы в решающий момент воспользоваться ею.
  То есть действительно можно достаточно так осторожно, почти незаметно, возглавить спонтанное движение масс - не подавляя его, а явно лишь помогая ему обрести нужную форму.
  Ведь более чем достаточно будет вовремя снабдить толпу знанием того, что ей следует делать дальше, - и тогда стихийность постепенно превращается во вполне затем верно в самом нужном направлении направляемую силу.
  Именно так революция перестает быть одной лишь вспышкой страстей и становится механизмом, действующим по чьему-то чисто внешнему расчету.
  
  135
  Однако в том самом вполне уж конкретном российском случае не одни лишь те чисто внешние интриги сыграли свою весьма вот сколь еще весьма вот немаловажную роль.
  Само время - отчаянно ускорившееся, до чего беспощадно же обнажило самую явную слабость государственных механизмов, а именно потому и подорвало основы законности и легитимности Временного правительства.
  И следует сказать об этом прямо: Временному правительству, по сути, было уж явно так суждено оказаться лишь временной конструкцией - наскоро возведенной, непрочной, рассчитанной на самый крайне ограниченный срок всякого так своего существования.
  И главное вся его историческая миссия явно сводилась прежде всего к весьма так как есть еще короткому продолжению войны - пусть и на самый ничтожный промежуток времени, пока в этом явно пока сохранялась хоть какая-то внешнеполитическая необходимость.
  
  И, ясное дело, что данная власть вовсе не вся сплошь прогнила и на редкость как есть, до чего еще безбожно пропахла черной души изменой...
  Подобное упрощение было бы столь же ложным, как и всякая другая слепая идеализация самих истоков общественного зла.
  Да и вообще коли вот и впрямь допустить наличие некоего очень даже серьезного внешнего влияния на все происходившие в стране события, то явно едва ли, что его организаторы более чем произвольно бы допустили к самым вершинам власти разношерстную толпу явных предателей или дешевых политиков-однодневок.
  Подобная конструкция выглядела бы слишком грубо, слишком демонстративно, оказалась бы 'шитой белыми нитками' - и разоблачение последовало бы почти мгновенно.
  Исторические процессы куда только тоньше.
  Они до чего редко строятся на самой очевидной можно сказать так чисто плакатной карикатуре.
  Гораздо чаще власть оказывается в руках людей искренних, но растерянных; честолюбивых, но не готовых к тяжести решений; убежденных, но не обладающих ни твердостью, ни холодной практической сметкой.
  И вот именно в этом сочетании искренности, политической наивности и исторической поспешности и заключалась наиболее главная слабость Временного правительства.
  
  136
  И вот если бы Временное правительство и впрямь однородно бы состояло из одних тех безбожно вороватых прохиндеев оно бы было разом отторгнуто всем просвещенным обществом.
  То есть само еще собой разумеется, что от данного столь незадачливого правительства до чего сразу более чем неизбежно бы отвернулись все здоровые силы российского общества - а их тогда было вовсе не так уж и мало.
  Причем существовали они не только вне власти, но и внутри той самой новой государственной конструкции.
  Да вот как раз-таки в тех еще самых просторных коридорах якобы отныне сколь еще всенародного же правления.
  Однако довольно ведь быстро обнаружилось то самое исключительно главное: под их отныне точно вот не монаршим престолом никак не оказалось той самой весьма вот прочной нравственно-этической основы, на которой доселе долгими веками держалась прежняя государственная власть.
  Прежняя монархия обладала не только аппаратом управления, но и являлась чисто символическим, почти сакральным центром притяжения - источником легитимности, укорененным в извечной традиции.
  
  Временное же правительство такого основания явно не имело.
  Позднее новые опоры власти все же возникли - но уже на совершенно иной основе.
  Не на исторической преемственности, не на традиции, а исключительно на отчаянно восторженной идеологии.
  И именно поэтому у так называемых 'здоровых сил' огромной Российской державы почти не оставалось шансов на какой-либо весьма уж самый доподлинный успех.
  Причем вовсе не потому, что сама ведь империя до чего окончательно же совсем прогнила изнутри.
  Напротив - она была жива и почти во всем здорова, но при этом столь жутко изъедена множеством болезненных язв, порожденных десятилетиями никак никем нерешенных общественных противоречий.
  Когда же проблемы все-таки пытались разрешать, то чаще всего это делалось только лишь явно наполовину.
  А такие половинчатые меры никак не исцеляют болезнь - они только лишь обостряют ее и без того вовсе никак нелегкое течение.
  И все те колеса благих реформ при всем том разом увязают в столь отвратительно чавкающей грязи всяческих компромиссов, раздражают общественное сознание и возбуждают весьма болезненный аппетит до чего несусветно сладостных ожиданий.
  Возвышенные иллюзии множатся, а вместе с ними растет и целый рой несбыточных надежд, которые рано или поздно неизбежно оборачиваются самым вот явным разочарованием.
  
  137
  Юркая, словно угорь, большевистская власть с самого начала своего существования щедро и безоглядно раздавала обещания, наделяя каждого сразу всем, чего он только мог явно так себе пожелать.
  Она без устали сулила невероятно многое, осыпая народ самыми заманчивыми посулами и тем самым покупая души - порой даже не столько обманом, сколько вполне искренней верой самих мелкопоместных фанатиков большевизма в саму возможность самого несбыточно светлого всеобщего будущего.
  Но будущему этому так и не суждено было стать вполне полноценной реальностью.
  
  Единственным по-настоящему ощутимым даром новой власти оказалась почти ничем не ограниченная свобода всяческих даже и самых наиболее уродливых противоправных действий.
  Фактически и впрямь 'народная власть' явно выдала всеобщую индульгенцию: каждому отныне было позволено было до только многое, но никому при этом не было гарантировано главное - безопасность жизни, сохранность чести, неприкосновенность имущества.
  Такая свобода несет в себе прежде всего сущее разрушение.
  Когда прежние институты власти утрачивают доверие, общество неизбежно начинает жаждать иной опоры - твердой руки, способной восстановить порядок и взять на себя ответственность за управление жизнью страны.
  И главное желание людей при этом становится предельно простым: чтобы порядок снова возник - не столь важно, откуда он придет, лишь бы на улицах перестали звучать беспорядочные выстрелы.
  Правда чисто поначалу новообретенная свобода и впрямь могла показаться сущим подобием рая.
  Но очень скоро она обернулась разве что совсем так всеобщим же явным разочарованием.
  Слишком вот быстро революционная действительность стала источать тягостный запах сколь безнадежного разложения - словно начало распадаться само представление о всяком-то прежнем относительном благополучии.
  И дело тут было не только в новых бытовых трудностях, принесенных властью большевиков...
  
  138
  Да и слишком долго играть в безудержную вольницу попросту никак невозможно - даже она в конце концов явно утомляет всех уж без исключения.
  После всякого зловещего разгула социального зла неизбежно наступает момент, когда пора бы остановиться и вспомнить о том, что дальнейшее его продолжение приведет к самому полнейшему краху всего государства.
  
  Но как вообще будет возможно ожидать от общества понимания данных вещей, если у руля стоит человек вовсе же нерешительный, явно так неспособный ни ограничить, ни направить в нужную сторону всю ту до чего еще чертовски разбуженную стихию?
  И вот уж чего писал об этом генерал Краснов в книге 'На внутреннем фронте':
  'Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: 'долой войну. Подавай нам мир и землю.
  Мир по телеграфу'.
  А приказ настойчиво звал к войне и победе.
  Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы'.
  
  139
  Корнилову, по сути, катастрофически не хватило именно того, что столь поспешно и безвозвратно выбил у него из-под ног расхристанный и легковесный политический паяц Керенский, - прочной, надежной почвы под его солдатскими сапогами, той самой опоры, без которой невозможно было ни твердо стоять, ни действовать.
  Вокруг же новых центров власти - Советов, неизменно клонящихся влево, и бесчисленных комитетов, отвечавших за все и потому вполне ни за что по-настоящему не бывших в ответе.
  И уж чего тут только поделаешь все эти до чего суетливые и шумные деятели весьма уж стремительно замесили такую грязную кашу из амбиций, страхов и неведения, что в ней буквально разом утонули всякие остатки прежнего и былого общественного порядка.
  За какие-то считаные месяцы эта новая стихия явно успела снизу доверху перепачкать некогда стройную царскую гвардию всею своей самоуверенно невежественной грубостью.
  И ту армию действительно же следовало спасать - но точно вот не тем еще отчаянным и рискованным броском, каким попытался действовать Корнилов, а самым продуманным и медленным восстановлением дисциплины, постепенным собиранием сил, весьма осторожным возвращением к прежней так должной устойчивости.
  
  И вот окажись на месте Корнилова человек менее склонный к авантюрному рывку и более терпеливый в расчетах, он уж, вероятно, избрал бы именно такой путь.
  Сам же Корнилов был человеком волевым, прямым и мужественным, но, пожалуй, чрезмерно до чего еще залихватски уверенным в силе самых решительных шагов.
  Хотя, пожалуй, при несколько иной расстановке политических сил он, вполне возможно, и смог бы привести страну к относительно спокойному берегу.
  Но в ту пору под его ногами уже явно не было никакой более-менее твердой политической почвы.
  И не было ее по сразу нескольким очень важным причинам, главная из которых заключалась в том, что люди нерешительные и растерянные, получив власть, чаще всего способны лишь всячески расшатывать доставшееся им устройство - разбирать, деморализовать, разрушать.
  Однако разрушить старый строй - еще не значит стать его самым полноценным наследником.
  Бескорыстный порыв к ломке прежнего порядка сам по себе - палка о двух концах. Чтобы воспользоваться плодами распада, требуются совсем иные качества: расчет, воля к организации, способность создавать новое.
  Ни Керенский, ни его весьма расторопные соратники (прежде всего в сущем растерзании всем тех прежних символов власти) подобными качествами, похоже, вообще явно так не обладали.
  
  140
  Следует также прямо и безо всяких обиняков разом признать: как ни крути, а товарищ Керенский был именно той до чего широко распахнувшей глаза, вполне искренне же бесстыдной политической марионеткой.
  И важно будет подчеркнуть - само его появление на вершине власти в значительной мере выглядело вполне предрешенным кем-то заранее, то есть сколь тщательно рассчитанным и подготовленным чьей-то чисто внешней рукой.
  Тем, кто весьма внимательно и обстоятельно изучил российскую действительность откуда-то вовсе со стороны явно требовалась именно подобная фигура - человек, которого можно было бы безо всяких особых усилий разом ведь водрузить на самую вершину общественной пирамиды.
  Задача была предельно практична: внести сумятицу в самую основу некогда мощной и относительно стройно действовавшей государственной машины, расшатать ее внутреннюю логику, подорвать устойчивость судебной системы и превратить исполнительную власть - еще недавно подобную железному механизму - в ржавеющий, бесполезный остов.
  Поэтому Николай Стариков, изображающий Александра Федоровича Керенского в своей книге 'Кто убил Россию. Революция или спецоперация' чуть ли не в виде столь еще таинственного спецагента, пожалуй, излишне усложняет картину.
  Будь Керенский действительно профессиональным агентом влияния - это было бы еще полбеды.
  Но в условиях распадающегося идеалистического порядка куда эффективнее действуют не холодные расчетливые интриганы, а именно искренние, страстные и убежденные витии - люди, говорящие от сердца, пусть даже их слова лишены прочной опоры в реальности.
  Именно таким верят быстрее всего. Гораздо быстрее, чем любым хитроумным и откровенно циничным манипуляторам.
  В подтверждение этого можно привести весьма показательные свидетельства современников.
  Вот как описывает ранние парламентские выступления Керенского Владимир Федюк в книге 'Керенский':
  'Он всегда слишком нервничал. Не без основания его называли неврастеником.
  Голос у него был громкий, чрезмерно резкий, и в речи неизменно звучали высокие, крикливые ноты.
  Он никогда не говорил спокойно, и это слушателей порой раздражало.
  Вообще слушать его было довольно тяжело. Таким он был уже в своих первых думских выступлениях'.
  
  Другой наблюдатель высказывался еще резче:
  'Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие стенографистам под кафедрой, обрызгивая их пенящейся у рта слюною. Многие считали его кретином'.
  
  И даже вот внешние его повадки отмечались как странные и нервные:
  'Керенский не шел по улице обычной походкой - он почти бежал, на согнутых в коленях ногах, что выглядело необычно и некрасиво'.
  
  141
  Вся та революция довольно быстро - по историческим меркам уж почти так мгновенно - скатилась к самому дешевому и показному популизму, полностью обезличивающему и человека, и общество.
  Она выдвигала требования безапелляционные, грубые, варварски прямолинейные - направленные лишь на то, чтобы слепой силой навязать до чего скоротечные, безумно же радостно провозглашенные совершенно фатальные перемены.
  И именно потому все эти грозные воззвания столь еще откровенно призывали раз и навсегда стереть с лица земли весь прежний мир - окончательно, бесповоротно, а главное безо всякого же остатка.
  Прошлое должно было быть не преодолено, а попросту напрочь отныне упразднено.
  
  Подобострастное, исполненное страха подчинение жестоким указам без году неделя самозваных властителей - людей, еще лишь вчера не имевших ни власти, ни ответственности, - и покатило колесо российской истории вниз по самой наклонной плоскости.
  То есть туда, где вполне могли вновь воцариться каменные орудия - символ варварства, которое при известном развитии событий вполне еще могло бы занять свое место на гербе той самой чисто гипотетической мировой революции.
  Разумеется что это могло бы случиться только, лишь если бы вся та совершенно безрассудная энергия большевизма и впрямь вот действительно распространилась фактически повсеместно.
  Но и Белое движение, без всякого сомнения, то же нередко так представляло собой силу столь ведь грубую и плотоядную - воинство, не понимающее главного:
  народ идет не за самым влиятельным и осанистым, а за тем, кто обращается с ним более достойно.
  А такого лидера у белых точно вот никак тогда не нашлось.
  И потому из множества разного цвета хищных стай народ вполне неизбежно выбрал именно тех, кто пообещал больше - и солгал весьма убедительнее.
  То есть тех, кто щедро направо и налево раздавал не блеклые образы суровой житейской реальности, а до чего яркие обещания вовсе так и невозможного личного счастья причем уже фактически завтра.
  И главное вполне неизбежное поражение Белого движения во многом было предрешено считай еще заранее - по целому ряду вполне объективных причин.
  Среди них - наивные и безнадежные ожидания помощи от союзников, чьи интересы далеко не всегда хоть в чем-либо совпадали с интересами самой России.
  И таких надежд было тогда более чем явно уж совсем немало.
  А впрочем точно также сказалась и всякая хроническая разобщенность всего вот белого лагеря - этого пестрого конгломерата сил, что были никак не способных ни к единству, ни к какой-либо вполне последовательной политической воле.
  Многие из них попросту отказывались до чего решительно подавлять всякое общественное зло, надеясь на компромиссы там, где компромисс уже был никак явно так невозможен.
  Наконец, свою роль сыграло и откровенно корыстное стремление достаточно так большого числа людей сколь откровенно нажиться на войне - для них она стала не трагедией, а удивительно выгодным ремеслом.
  И потому на исходе противостояния красных и белых в России сказалось слишком много самых различных факторов.
  И все дело тут прежде всего совсем не в грубой отчаянно мозолистой исторической неизбежности, а именно во всей той недалекости, заносчивости, а то и просто самой элементарной корысти людей весьма разрозненно противостоящих супостату большевизма.
  
  142
  Причем если бы высшие начальники Белой армии действительно являли собой самый подлинный образец нравственной чистоты, то отдельных мародеров, без всякого сомнения, на месте карали бы сами солдаты.
  Вот что писал обо всем этом страшном явлении генерал Врангель в своих 'Записках':
  'К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы'.
  
  И Покровский был далеко не единственным белым генералом - бывшим капитаном - из числа подобных 'вояк-гуляк'.
  Таких тогда оказалось довольно же немало.
  Это были властолюбивые люди низших чинов, стремительно выбравшиеся наверх, готовые на все - и потому совершенно не склонные разбираться в нужных для этого средствах.
  И это как раз они с самой наглой беспечностью столь откровенно праздновали победу, которой еще даже пока вовсе еще не существовало, - и именно потому полностью так они прозевали свой до чего неизбежный же грядущий разгром.
  
  143
  Однако при всем том никак нельзя не признать и другого: почти равную долю ответственности за тот самый повседневный, почти привычный уже дикий произвол несли и те, кто по самому складу своего духа был ему полностью внутренне чужд.
  Но сколь же нелепо они тогда молчали - стиснув зубы, смиренно отстраняясь, будто укрываясь за собственной сдержанностью.
  Еще в годы мирной и беспечной жизни они с самой излишней страстностью перечитывали красивые книги, а отчасти именно потому перед лицом крайне невзрачной реальности они и оказались совершенно безгласны.
  
  При этом среди них было довольно-таки немало людей, искренне веривших в старую субординацию и потому до конца сохранявших прежнюю учтивость - вплоть до самой униженной, почти рабской почтительности.
  И именно поэтому в тот самый миг, когда следовало действовать решительно и жестко, их руки сами собой опускались по швам.
  Причем не только перед теми, кто стоял выше по званию, но и перед теми, кто был весьма так значительно ниже.
  Урок Февральской революции оказался усвоен слишком буквально - и слишком бесплотным было то самое яркое ощущение совершенно ведь внезапно на всех же разом привалившего чувства бесшабашной свободы.
  Да уж сколь многие от той революции с самым восторженным придыханием и вправду ожидали чего-то совсем несбыточно нового - почти вот чудесного.
  И произошло это главным образом только потому, что слишком многие благодушные либералы окончательно позабыли до чего простую истину: все подлинно хорошее в мире прививается воспитанием, а не насилием.
  Это уж разве что от всего того воинственно злого, зверски разрушительного и бесчеловечного - ничем иным общество защитить будет именно, что никак совсем невозможно.
  
  144
  Однако у довольно-таки многих российских интеллектуалов все уж в конечном счете явно сложилось прямо скажем так именно явно наоборот.
  Все светлое, благородное и, казалось бы, несомненно доброе они до чего нередко стремились насаждать более чем поспешно и жестко - силой, суровым нажимом, а вовсе не поощрениями, основанными на самой простой и вполне понятной чисто житейской человеческой заинтересованности.
  Зато вот все то до самого же безумия ярое недобро, что было куда и впрямь поболее грозным и разрушительным, чем все их чистые идеалы, они и поныне готовы останавливать разве что самыми добрейшими увещеваниями да пустыми, совсем беспомощно взывающими к разуму порицаниями.
  Какую-либо более-менее элементарную житейскую логику в их поступках можно было заметить разве что тогда, когда речь сколь, несомненно, шла о чьем-то вполне полностью уж именно так личном вот благополучии.
  Но ничего подобного вовсе-то совсем никогда не касается тех самых сладостно освещенных прожекторами ожиданий всеобщего счастья - столь же возвышенных, сколь и несбыточных.
  И по сей день над множеством светлых умов России весьма так тяжело довлеют всякие довольно сложные, искусственные и по сути мертворожденные идеалы.
  Идеалы, основанные прежде всего на ироническом отрицании самой же житейской правоты - всякий раз, когда она оказывается уж совсем никак неудобной для всякого возвышенно-чувственного мировосприятия, тех кто предпочитает везде и всюду видеть одни только яркие розовые тона.
  
  Во многом эти люди весьма так сходу почерпнули данный взгляд на вещи именно из добрых, нравственно вдохновенных книг великих русских писателей XIX века.
  Но не только оттуда: изощренная, утонченно добродетельная европейская мысль тоже вот внесла сюда свою весомую - и ничуть никак совсем не меньшую - долю.
  
  145
  А впрочем кто-то ведь, может совсем не о чем не задумываясь бросить именно ту сколь еще более чем полную горечи реплику: да, было когда-то такое - русские классики всего-то лишь явно стремились, вслед за Петром Великим, сделать Россию полноценной европейской державой.
  Книги же, мол, люди разве что неспеша прочитали - и преспокойно поставили обратно на полку, тут же забыв обо всех тех духовных и нравственных ценностях, которые в них столь возвышенно и красноречиво были построчно изложены.
  
  Однако отмахнуться от этого было вот попросту невозможно.
  Мысли и чувства, воплощенные художниками на холсте, выведенные композиторами в той столь удивительно звучащей до чего ведь так и переполненной утонченной нежности гармонии, изложенные писателями на простой бумаге, не растворяются бесследно в воздухе.
  Они неизбежно - пусть медленно, почти незаметно - продолжают жить и действовать, постепенно и планомерно влияя на все последующее развитие общественного сознания.
  
  146
  И если уж в качестве более чем самого так наглядного примера и впрямь обратиться к одному из величайших мэтров классической музыки - композитору Вагнеру, то разве не становится при этом вполне очевидным действительно следующее: достигнув самой подлинной творческой зрелости, этот прославленный виртуоз со временем до чего еще весьма ведь заметно переродился в человека мрачного и отчужденного, почти мизантропа.
  А значится, всеми теми сколь еще страстными и безапелляционными идеями Вагнер во вполне известной же мере действительно во многом поспособствовал медленному, но неуклонному формированию немецкого национализма - не как прямой политический деятель, а как художник, чье мироощущение постепенно так явно проникало в духовную атмосферу эпохи.
  И вот уж чего именно пишет о нем Марк Алданов в своем историческом романе 'Истоки':
  'Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. 'Неисповедимы пути Божии', - привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист'.
  
  147
  А между тем все те привычные и будто бы самоочевидные формулы мышления нисколько не уберегли мир от его мертвенно-бледного безумия.
  И путь к человеческим сердцам оно нашло прежде всего благодаря тому, что чужие идеи стали несравнимо доступнее - проникали к самым разным людям, различным по уровню образования, духовного опыта и внутренней зрелости, но одинаково восприимчивым к мощному воздействию чужого духовного наследия.
  
  Когда-то широкие народные массы были знакомы с письменным словом лишь в его наиболее простых формах - насыщенных чувствами, но скудных рассудочной глубиной.
  Это были сладкозвучные баллады, легкая светская литература, повествования, почти не касавшиеся сложных философских вопросов и едва затрагивавшие реальные противоречия общественной жизни.
  Так было в относительно спокойные времена.
  Но с наступлением новой, тревожной эпохи многое изменилось.
  Именно тогда мировоззренческие крайности, подобные тем, что звучали в идеях Вагнера, стали той самой 'глиной истории', из которой жестокое время - время, дышавшее в лицо солдату удушливыми газами, - принялось лепить новых людей, новых идолов и новые трагедии.
  В этом смысле духовная атмосфера эпохи, насыщенная войной, унижением, страхом и озлоблением, оказалась куда более мощной кузницей сознаний, чем любые отвлеченные теории.
  Ненависть, доведенная до мировоззрения, не возникает в пустоте - она вызревает там, где человеческое существование само становится предельно обесцененным.
  И потому вполне возможно, что радикальное, бесчеловечное мировоззрение Гитлера окончательно оформилось именно в тех тифозных, грязных, пропитанных смертью окопах Первой мировой войны - там, где человеческая жизнь ежедневно превращалась в расходный материал истории.
  
  148
  Причем все те наиболее существенные элементы как есть уж безумно зловещего мировоззрения, которое впоследствии весьма наглядно оформилось в идеологию Гитлера, начали складываться в его сознании задолго до начала эпохи двух мировых войн.
  Данные веяния столь медленно, но верно до чего еще давно вызревали внутри духовной атмосферы немецкого общества, которое уже и без того оказалось насыщенно всеми теми крайними вот болезненно кичливыми идеями, немалую роль в распространении которых сыграл Вагнер.
  Именно его так и застывшее в самом глубочайшем презрении отношение к евреям как раз ведь и стало одним из тех интеллектуальных раздражителей, что вызвали весьма так заметное брожение в умах до чего только многих его современников.
  Однако само только по себе частное мнение, пусть даже принадлежащее стареющему музыкальному гению, вряд ли могло бы оказать столь разрушительное воздействие, если бы не общий духовный фон эпохи.
  А фон этот определялся мощной и всеобъемлющей ностальгией по далекому, почти мифологизированному величию прошлого.
  Эта тоска по утраченному героическому миру пронизывала значительную часть немецкой литературы XIX века и постепенно превращалась не просто в культурный мотив, а в особый способ исторического самочувствия народа.
  
  Возвышенный романтизм, некогда воспевавший легенды и героические предания, со временем стал выполнять совершенно иную роль.
  Он все настойчивее противопоставлял воображаемое величие прошлого - приземленной, шумной, стремительно разрастающейся городской современности.
  И именно это противопоставление и породило в широких слоях германского общества глубоко укорененное внутреннее неприятие всей той их ныне окружающей урбанистической реальности.
  Современный мир начинал казаться чем-то чуждым, обезличенным, духовно опустошенным - миром, лишенным подлинной героики.
  А там, где действительность воспринимается именно как глубокий духовный упадок по сравнению с тем чисто воображаемым золотым веком, неизбежно уж сам собой возникает соблазн сколь тщательно поискать же виновных в самом так сказать факте нынешнего крайне убогого существования.
  И это именно в данном духовном напряжении, а именно между мифологизированным прошлым и крайне же презрительно отвергаемым настоящим - постепенно и сформировалась та самая почва, на которой позднее и смогли вот прорасти идеи исторического реванша, очищения и 'возрождения', принявшие затем самые трагические и бесчеловечные формы.
  
  149
  Рыцарские подвиги эпохи крестовых походов, воспетые и преподнесенные как высшая доля, достойная всякого мужчины, и стали той почвой, на которой взошла новая идеология - громко бряцающая старым тевтонским железом и столь же настойчиво ворошащая прах давно забытых предков.
  Ее практический смысл был предельно же ясен: максимальное расширение жизненное пространство за счет ближайших и далеко не дружественных соседей.
  
  И могло ли то быть хоть как-то иначе, если к началу Первой мировой войны у кайзеровской Германии почти не осталось никаких вполне полноценных африканских колоний, а попытка закрепиться на Дальнем Востоке то же закончилась вовсе так явно никак абсолютно ничем?
  Все то хоть сколько-нибудь ценное уже было на редкость надежно, 'на совесть', поделено и славно удерживалось сколь расторопными французами и англичанами.
  К тому же русский царь, считай вновь безо всяких особых церемоний вмешался в область, исторически ему чуждую, а именно в дела никак уж некогда не суверенной Югославии.
  То есть именно туда, где широкое германское влияние до того времени явно еще оставалось сколь же весьма и весьма более чем вполне ощутимым.
  
  150
  Спасибо за это немощному старцу Горчакову - и в особенности тем, кто выдвинул именно его на этот столь судьбоносный для всей грядущей истории пост.
  Недальновидный дипломатический корпус раз за разом, почти уж с поразительной легкостью, до чего откровенно растрачивал плоды побед, оплаченных великой кровью русского оружия.
  И этим неизменно пользовались как откровенные враги российского государства, так и его притворно благожелательные европейские 'друзья-союзники'.
  
  Их и впрямь до дрожи пугала не столько сама Россия, сколько ее непрерывно растущая мощь.
  Причем их тревога лишь усилилась после того, как стало окончательно ясно: лишить Россию выхода к южным морям уж никак вовсе вот не удастся.
  
  151
  Крымская война XIX века оставила в этом вопросе сколь неизгладимый след - тяжелую и окончательную отметину в долгой исторической памяти европейских держав.
  И все же тогда еще оставалась совсем так никак неразыгранной некая иная, куда только поболее опасная карта - политическое расчленение России на множество мелких извне управляемых сатрапий.
  
  И уж всему тому вполне могли поспособствовать как раз-таки весьма ожесточенные распри и самые ведь бесконечные, по сути до чего и впрямь бесплодные прения среди чрезмерно благодушных и мягкотелых представителей российской интеллигенции.
  При этом никто уж тут не возводит напраслину на людей духовно богатых, искренне добрых, по-настоящему образованных, то есть на тех, кто был вполне до конца чист от всякой же вполне сознательной вины.
  Да только при всем том сама ведь бесконечная путаница во взглядах на действительность ее совсем безнадежно яростное порицание, то сколь безудержное же восхваление, а чаще самое беспорядочное смешение и того и другого - в конечном счете становилась предметом обсуждения для серой толпы.
  До нее, не мытьем так катаньем, лениво докатывались мелкие осколки и отголоски бурных интеллигентских дискуссий.
  
  152
  И, кстати, весьма существенному разложению всякой простой и естественной духовности тогда во многом способствовали томные взгляды, устремленные в далекую перспективу - в некое воображаемое, ослепительно светлое будущее.
  Оно виделось удивительно добрым и справедливым, но непременно лишенным всех атрибутов старого крепостничества - да и вообще всего того, что хоть сколько-нибудь было связано с сильным российским государством.
  Причем речь шла не только о неприятии конкретных порядков, но и о полном отторжении самой идеи государственности, которую многие привычно связывали лишь с одиозной фигурой последнего императора.
  
  Его гибель в результате террористического акта для части дореволюционных либералов представлялась суровым, но необходимым концом самой несвободы - окончательным крушением жестокого деспотизма.
  Однако на деле этот шаг стал скорее предвестием конца эпохи разума и законности.
  То, что воспринималось как движение вперед, в действительности обернулось откатом назад - к смуте, подобной той, что некогда предшествовала воцарению дома Романовых.
  Именно чрезмерность светлых ожиданий и породила затем ту непроглядную тьму, из которой вырос осатанелый большевизм.
  Будь этих сладостных грез меньше - возможно, судьба Российской империи в XX веке оказалась бы не столь трагичной.
  После свержения законного монарха поднявшая голову анархия не могла сама по себе вскоре угаснуть естественной смертью.
  Совершенно очевидно, что ей неизбежно нашлись бы и помощники - те, кто охотно ускорил бы ее разрушительную работу.
  Но далеко не всякий новый правитель столь решительно и осмысленно превратил бы великую державу в сырьевую базу для внешнего мира.
  Разве не так в итоге и сложилась судьба того государства, которое мы теперь называем бывшим СССР?
  
  153
  Он, разумеется, имел с Западом вполне так более чем наглядные и по-настоящему непримиримые разногласия.
  И действительно - идеологические вожжи мировой революции совсем недвусмысленно тянули этакую вконец изможденную клячу к бесстыдному и самому вот изнурительному противостоянию, в котором пресловутому 'советскому' народу явно доставалась бы роль вечно разутого и голозадого участника.
  Но разутым и обутым в идеологические лапти было вовсе не государство, а только лишь до чего еще окончательно обездоленное население.
  Предводители жили считай в самом раю, тогда как весь мелкий мусор эпохи стыдливо теснился в крошечных клетушках коммунальных квартир.
  И то были разве что те, кто никак не оказался за решеткой по бездушно надуманным и для их родственников совершенно так до чего безутешно вымышленным обвинениям.
  
  Ах да - после столь ведь радостного окончания чудовищно бесчеловечной сталинской эпохи людей, пусть и не сразу, а лишь спустя долгие годы, начали же выпускать из тюрем, расселять из коммуналок, а потому и наступила та самая почти райская благодать, о которой сегодня можно разве что только с горечью ностальгировать - да втайне мечтать о ее самом незамедлительном возвращении.
  Да только все дело тут было куда прозаичнее.
  Добыча нефти попросту никак не требовала такого количества рабочих рук, какое прежде было необходимо, например, для всех тех лесозаготовок.
  Именно поэтому и возникло то довольно уж вполне заметное считай так общегосударственное - для всего того еще 'честного народа' самое явное послабление, которое вполне вот и выглядело как столь откровенное проявление большой да что там говорить почти уж будто бы невероятной гуманности, а на деле во многом все - это объяснялось разве что общей сменой внешних реалий.
  
  154
  Разумеется, в те теперь уж почти недосягаемо далекие времена никто и представить себе не мог столь еще более чем удручающего исхода.
  То есть никто не мог себе такого даже вообразить, что Николай, прозванный Кровавым, в весьма далекой исторической перспективе будет уж затем выглядеть едва ли не светлым ангелом по сравнению с теми, кто в итоге низверг его с общероссийского трона.
  Однако вот все те будущие потрясения вполне уж трезво предвидели те, для кого подобное развитие событий казалось едва ли не наилучшим решением той давней, сколь глубоко укоренившейся проблемы.
  А проблема та сколь явно заключалась именно в той самой извечной же тревоге перед крайне беспокойным и опасным соседом - царской Россией.
  
  И как уж горько просчитались те, кто видел в западном мире самый истинный оплот высшей духовности и культуры.
  Ибо вся та до чего утонченная, благоухающая благородством и изысканными манерами европейская цивилизованность, столь охотно изображавшая себя светлым ангелом, на деле повела себя скорее как вурдалак до самого конца, высасывающий все силы из заранее намеченной им жертвы.
  Впрочем, сказанное относится прежде всего к политическому руководству сколь многих западных держав.
  Обычные же их граждане в этом, по существу, вовсе не были никак виновны.
  
  155
  И главное, о чем это здесь столь долго идет речь, заключалось именно в следующем: западным политикам для самого последовательного ослабления позиций Российской державы явно не требовались многочисленные агенты влияния.
  Раз уж всякий, кто с восторгом прославлял просвещенную Европу, почти неизменно считал своим долгом столь же громко и беспощадно поносить все свое собственное - давно опостылевшее и будто бы уже не родное.
  Впрочем, дело было не только в этом.
  Не менее важным оказалось постепенное, почти полное истощение веры народа в то, что он живет в сильном государстве, ревностно отстаивающем свои интересы и способном разумно распоряжаться собственной судьбой.
  А ведь и прежде у народа имелись на этот счет весьма серьезные и во многом вполне справедливые сомнения.
  Но в изнурительные годы Первой мировой войны эта вера окончательно рассыпалась в прах.
  
  Если бы самодержавие и вправду пользовалось тогда подлинным уважением, то взбудораженный и мобилизованный народ, вероятно, избрал бы жестко правый, национально ориентированный путь дальнейшего существования.
  Однако корыстолюбие, произвол и самодурское братство крепостников слишком уж долго и напрасно ждали своего коронного часа.
  Всем своим неуемным рвением они вот как раз сами и создали наиболее главные предпосылки для крушения тех надежд, которые некогда показались им столь уж сладкими, а их дальнейшее осуществление более чем вполне естественным и незыблемым фактом самого недалекого будущего.
  Причем все их громкие 'песнопения' народ не только услышал - он в конечном счете принял их как руководство к действию.
  Правые силы российского общества имели свои вполне так сколь еще определенные цели: они явно стремились возродить идеализированное допетровское прошлое.
  Но именно это стремление в конечном счете и стало одним из факторов, толкнувших державу в бездонную пропасть, а именно в столь глубокую пучину безудержной и кровавой вакханалии.
  
  156
  И было ли все это считай заранее предначертано - как некое возмездие за тяжкие грехи всего человечества?
  А ведь один из самых тяжких его грехов - то самое празднословие.
  Причем оно именно так потому столь возмутительно пустое и бесплодное, что зарождается никак не из нужды и страдания, а из сытости, из ленивого довольства, из благодушного покоя, сладко урчащего где-то в самой глубине человеческого существа.
  Другим же, пожалуй, не меньшим - а может быть, и куда поболее разрушительным - грехом остается всепоглощающее стремление властвовать: над умами, над пространствами, над судьбами.
  И чаще всего желание это распространяется сразу на все - и на духовное господство, и на территориальное.
  
  При этом подобное властвование нередко оправдывалось всякими благородными словами - будто бы слаборазвитым нациям вполне так несется свет высокой западной культуры, или же там и сям будет распространяется учение, возведенное в ранг почти религиозного откровения, вроде доктрины Карла Маркса.
  Но житейская правда, как ни крути, остается при этом сурово простой: стремление к господству над другими народами в той или иной мере было присуще всем великим европейским державам.
  Германцы действовали прямолинейно и решительно.
  Англичане - тоньше, расчетливее, изобретательнее.
  И Австро-Венгрия, будучи частью германского политического мира, также обладала достаточной силой и военным потенциалом, чтобы управлять менее воинственными соседями, не стремясь при этом за некие далекие океаны.
  Ну а затем явно началась эпоха их постепенного вытеснения, ну так еще и сколь еще весьма систематического и повсеместного.
  И потому совсем неудивительно, что данная политика была встречена германцами с тем еще самым откровенным негодованием и ожесточенным сопротивлением - буквально в штыки.
  
  157
  Хотя, коли и впрямь-таки разом взглянуть на все совсем безо всяческой дикой претенциозности, то ведь тогда и становится полностью очевидно: первоначальные замыслы европейского передела вовсе не опирались на какие-то заранее в должном уж духе оформленные, всепоглощающие человеконенавистнические теории.
  И именно потому, вероятнее всего, затем и понадобилось столь усердно и беспощадно взвинтить немецкий народ - задушить его самыми непомерными, вовсе непосильными репарациями, а заодно до ранних седых волос совсем уж перепугать германскую буржуазию жуткими призраками российской революции.
  И по сей день многим остается не вполне до конца до чего уж и впрямь действительно ясно, почему - это вообще возникла та сколь откровенная необходимость в подобного рода ярких и ослепительных - словно магниевая вспышка фотографа - аргументах для возбуждения всеобщего боевого духа Германии.
  А ведь сама потребность в них появилась разве что только тогда, когда страна оказалась униженной, разоренной и фактически отброшенной к самому краю бездны нищеты, да и вообще в широком смысле около вконец разбитого корыта.
  После совсем так безнадежно же нелепого для нее окончания Первой мировой войны ей было суровой силой навязано положение, исполненное внешнего блеска дипломатических формулировок, но по сути продиктованное жесткой и беспринципной алчностью победителей.
  А именно тех самых союзников по Антанте, чьи личные интересы оказались куда только весьма поважнее всякого будущего европейского равновесия.
  Вот тогда-то и возникла насущная потребность в тех до чего хлестких националистических мифах - в идеях о высшей германской расе, о попранном достоинстве, о необходимости самого незамедлительного исторического реванша.
  
  Но все же было бы самым чрезмерным упрощением считать, будто все это являлось разве что заранее выстроенным и до конца продуманным планом - холодным замыслом, направленным исключительно на то, чтобы разжечь ярость германского общества и впоследствии натравить его на новую, принципиально отныне иную - большевистскую Россию.
  Нет, в истории всегда остается место и для более простых, куда менее рационально в некое некому заранее неведомое грядущее так уж подчас даже и поневоле бредущих сил.
  Никак не следует забывать и о тех до чего еще самых обыкновенных хищнических инстинктах - тех, что порой вполне уживаются даже вот с внешней утонченностью и культурной изысканностью европейских обществ, столь благопристойных за повседневной трапезой и настолько при этом отчаянно беспощадных в борьбе за силу и влияние.
  
  158
  Причем одной из тех наиважнейших же почв, на которой впоследствии и взошли ростки нацистских идеологических фантазий, собственно так было не одно только сколь еще массовое национальное чисто так немецкое самолюбование, что и впрямь нашло пристанище в сердцах сколь еще многих простых германцев.
  Нет уж совсем не меньшую роль тут сыграло и самое вдохновенное воспевание героико-патетических образов чисто немецкого духа в романтической литературе XIX века.
  К тому же тот еще самый бесславный исход Первой мировой войны принес Германии не только физический голод, но и безумно глубочайшее чувство унижения - унижения нации, привыкшей считать себя культурной, образованной и исторически значимой.
  
  Никак невозможно будет безо всяких же последствий заставить людей, привыкших ко вполне определенному укладу жизни и социальной устойчивости, совсем внезапно начать существовать в условиях самой ведь крайней нужды и сущего унижения.
  Лишенные привычных опор, они до чего еще неизбежно же ищут того самого во всем виновного - и готовы обрушиться на любого, на кого им только строго пальцем укажут.
  Тем более что навязанная извне демократия совсем не приносит никаких ощутимых результатов буквально-то в одночасье.
  К этому также прибавилось и то сколь откровенно злостное ограбление Германии в начале 1920-х годов - страны, уже и так, считай наполовину разоренной весьма вот длительной войной.
  И ясное дело, при таковом стечении сколь еще трагических обстоятельств появление нового тоталитаризма выглядело почти уж вовсе неизбежным, а совсем не так, словно бы он сам собой разом выскочил из некой чисто ведь чудовищной же исторической табакерки.
  
  159
  И сама жизнь во тьме после тех совершенно так напрасно предпринятых героических усилий неизбежно травмирует и развращает не только широкие массы народа, но и возвышенных душой интеллектуалов, то есть тех самых людей, которые во многом затем и формируют крайне широкое общественное сознание.
  
  Что же касается обывателей, то большинство из них редко задумывается над общественными установками, которые время от времени усваивает их сознание, впитывая и впрямь словно губка все что исходит из уст всех тех новоявленных же вождей.
  А впрочем любой человек вообще до чего нередко оказывается поразительно так во всем ведь внушаемым.
  А потому все его моральные принципы можно вот сравнительно так легко полностью перевернуть с ног на голову - при помощи всякой той еще самой так наглядной агитации, печатного слова, газет и книг, систематически формирующих нужную кому-то картину внешнего мира.
  
  160
  А между тем почти благоговейное преклонение перед всяким успешно растиражированным словом есть не что иное, как идолопоклонство в его новейшей, современной форме.
  Одни люди заменили деревянных божков политическими лидерами, другие - теми, чьи произведения с тем еще сколь великим усердием провозглашаются общепризнанно гениальными.
  Причем последние зачастую оказываются куда только более опасными - именно потому, что их читают не невежды, а люди думающие, способные к глубокому внутреннему восприятию.
  И не случайно Иван Ефремов в романе 'Лезвие бритвы' писал о подобных метрах эпистолярного жанра:
  'Но есть и другой тип гениев, у которых односторонне развита какая-либо одна способность в ущерб другим.
  Вследствие особой концентрации усилий, фанатической одержимости эти люди в чем-либо одном намного опережают среднего человека, но психика их неуравновешенна, очень часто параноидальна.
  Такие гении, с одной стороны, полезные члены общества, с другой - трудные в общежитии и нередко опасные'.
  
  И действительно - влияние книги на человеческое сознание несравнимо шире, глубже и долговечнее всех устных проповедей прежних эпох.
  Написанное слово способно проникать туда, куда не достигает ни голос, ни жест, ни краткий порыв вдохновения.
  Но главный вопрос заключается не в самой силе этого воздействия, а в самом главном его направлении.
  То есть в том куда это именно направлена вся та мощнейшая обработка человеческой психики, которую осуществляет всякое весьма меткое слово?
  И ведь самый так житейский опыт показывает: всякий подлинный духовный рост, достигнутый через чтение, потребует от человека непомерно огромного интеллектуального напряжения и довольно же мучительной внутренней работы - того самого 'кровавого пота' души.
  А нечто подобное сколь принципиально уж было весьма отлично от того самого донельзя так пассивного созерцания красиво оформленных иллюзий бытия - даже если они созданы гениальной рукой художника или мыслителя.
  
  161
  Разумеется, человеку, глубоко и считай уж всей душой сроднившемуся с великим миром литературы, со временем станет куда полегче действительно проникать в самую глубину до чего суровой сущности всей той так или иначе окружающей нас действительности.
  Чтение книг на деле расширяет внутренний опыт, приучает к более-менее ясному пониманию довольно же сложных оттенков человеческих мотивов, а кроме того и вообще ко всему тому весьма твердому осознанию всей ведь трагической многослойности жизни.
  Но происходит - это разве что именно тогда, когда развитию сознания явно так совсем ничто не мешает - когда ему никак не навязывают готовых толкований и не заслоняют силуэт живой реальности самыми бесконечными тенями некоего чужого воображения.
  Литература вполне способна обострять духовное зрение - но лишь в том самом случае, если она не превращается в плотную завесу, подменяющую сам этот мир.
  
  И все же в самой литературной традиции по-прежнему слишком много чисто унаследованного - привычных схем, укоренившихся представлений, упрощенных образов.
  Она несет не только прозрение, но и груз прошлого, нередко мешающий человеку увидеть новые горизонты бытия такими, какими они действительно открываются перед его широким взором.
  Причем в особенности легко происходит подмена, когда сладостные речи о 'светлом грядущем' начинают действовать подобно мягкому растворителю, постепенно размывающему моральные основания человеческой личности.
  Восторженные обещания способны куда быстрее разрушить прежние нравственные ориентиры, чем долгие годы суровых испытаний.
  Достаточно лишь предложить человеку новую систему ценностей - не бескорыстно, разумеется, а в обмен на его внутреннее согласие - и поспешно закрепить ее силой всеобщей общественной тенденции.
  Когда окружающий мир начинает мыслить одинаковыми словами и верить одинаковым образам, новая мораль утверждается почти сама собой, вытесняя прежнюю без всякой открытой борьбы.
  
  162
  Хотя вот по правде говоря, призывы подняться на борьбу с неким демоническим злом - особенно когда этому злу придают зримый, почти осязаемый, пугающе конкретный облик - легче всего укореняются именно там, где общество еще изначально было изъедено глубокой и многовековой разобщенностью.
  Там, где отсутствует внутреннее единство, где люди привыкли жить не рядом, а порознь, где сама историческая память напитана взаимным недоверием, - там вот до чего особенно легко возникает потребность в некоем общем враге.
  Он становится именно тем единственным, что вполне будет способно хотя бы временно скрепить доселе расколотое общество.
  И Германия в самой значительной степени представляла собой именно такую страну - внутренне раздробленную, исторически разъединенную и потому крайне плохо подготовленную к какой-либо вполне устойчивой демократии.
  Слишком многое в ее прошлом формировалось никак не вокруг единства, а вокруг твердого почти так подворного разделения.
  
  Католический юго-запад противостоял лютеранскому северо-востоку.
  Сотни лет существовали многочисленные княжества, каждое со своими интересами, амбициями и историческими обидами.
  Долгие эпохи междоусобных соперничеств, переделов территорий, скрытой и явной вражды создали привычку к раздробленности как к самому так вполне естественному состоянию.
  При подобных условиях самого так чисто житейского существования идея общего противника будет восприниматься не как та чисто навязанная извне конструкция, а как самый долгожданный способ вполне до конца преодолеть всякий внутренний распад.
  Враг становится символом до чего вполне желаемого, но чисто мнимого единства, цементом, скрепляющим трещины, которые никак иначе попросту невозможно было бы более чем надежно прикрыть снаружи.
  И чисто потому именно в подобных обществах демонизация противника вполне приобретает некую особую силу - она не просто оправдывает лютый террор, но и создает иллюзию исторического спасения.
  
  163
  Причем как бы ни был чудовищен нацистский режим, он вовсе при этом никак не являлся единственной - и, по мнению автора, не самой уж до чего бесчеловечной - диктатурой XX века.
  Советская власть явно так проявила иную, но никак не менее системную жестокость.
  И весь ее репрессивный механизм явно отличался куда только большим масштабом и весьма продуманной организацией: уничтожение собственных граждан происходило не по признаку национальности, а по классовому и внутриклассовому принципу - через выявление и устранение так называемого 'чуждого элемента'.
  Подход этот был более чем продуманно идеологически обоснован и институционально вполне вот верно оформлен в самые строгие юридические рамки.
  Он до чего только весьма беззастенчиво охватывал непомерно огромные социальные группы и предполагал репрессии как более чем должный инструмент 'перестройки' и ломки всего того некогда только доселе существовавшего общества.
  И это как раз в этом смысле советская модель террора явно так отличалась той совершенно особой всеобъемлющей направленностью.
  
  Некоторые исследователи проводят параллели между практиками раннего советского режима и последующими тоталитарными системами Европы, указывая на сходство методов подавления и организации лагерной системы.
  Впрочем, утверждать прямую причинно-следственную зависимость между большевистским опытом и нацистским геноцидом было бы слишком чрезмерным упрощением.
  Исторические катастрофы XX века формировались под воздействием множества факторов - идеологических, социальных, экономических и культурных.
  Тем не менее сопоставление двух тоталитарных режимов неизбежно поднимает вопрос о природе власти, которая ставит идеологию выше человеческой жизни - независимо от того, прикрывается ли она расовыми или классовыми теориями.
  
  164
  Большевизм с самого еще начала своего существования явно оказался во многом более изощренным, чем нацизм и прежде всего в искусстве сокрытия собственных преступлений, а также и в самом до чего еще прискорбном умении представлять их всему того внешнему миру в самом так вполне убедительно верном идеологическом обрамлении.
  Да и вообще самая основная часть репрессивной деятельности осуществлялась внутри самой страны - в пространстве, где советская власть была, считай единственным источником истины, закона и суда.
  Она единовременно обвиняла, приговаривала и карала всех, кто хоть случайно попадал в поле ее более чем пристального зрения.
  Сталинизм создал не просто систему репрессий, но вполне целостную картину мира, в которой те наскоро кружочком обведенные категории граждан сходу же объявлялись 'врагами народа' - существами, фактически лишенными человеческого статуса.
  А одновременно с этим формировался культ вождя, доведенный до самого предела политического обожествления.
  Сталин, если и не считался буквально богом, то уж точно стал наивысшей точкой отсчета - центром, вокруг которого должна была вращаться вся жизнь тогдашнего общества.
  И это вовсе так не только некая публицистическая метафора.
  Подобное мировосприятие сталинской эпохи нашло самое явное отражение и в художественной литературе.
  Так, в романе И дольше века длится день Чингиза Айтматова весьма отчетливо передана логика тоталитарного сознания: вместо традиционного Бога - власть, за неимением всякой религиозной веры - политическое поклонение.
  Ну и само собой разумеется, что
  вместо всякого духовного подъема - нравственно слепое служение вождю и идее.
  И именно эта логика превращала государственную систему в замкнутую вселенную, где идеология становилась не просто объяснением реальности, а ее единственным допустимым основанием.
  Далее последует весьма характерный фрагмент из романа:
  'Наш Бог - это держатель власти, волей которого, как пишут в газетах, вершится эпоха на планете и мы идем от победы к победе, к мировому торжеству коммунизма; это наш гениальный вождь, держащий повод эпохи в руке, как, понимаете, держит вожак каравана повод головного верблюда, это наш Иосиф Виссарионович! И мы следуем за ним, он ведет караван, и мы за ним - одной тропой. И никто, думающий иначе, чем мы, или имеющий в мыслях не наши идеи, не уйдет от карающего чекистского меча, завещанного нам железным Дзержинским'.
  
  Ну а при всей уж своей до чего крайней жестокости репрессивные структуры нацистской Германии явно воздействовали на общественное сознание несколько уж более мягче.
  Страх перед ними был огромен, но точно вот не всегда при этом сопровождался тем всеохватывающим ощущением абсолютной неотвратимости, которое в советской системе создавал сам принцип никак заранее четко и ясно неопределенной вины.
  Раз в СССР была же в свое время возможность и впрямь еще оказаться 'врагом' по одному только факту самого уж своего физического существования.
  Да и вообще сама фигура вождя в нацистской идеологии, несмотря на колоссальный культ личности, куда чаще трактовалась только как проводника высшей исторической миссии - пророка или выразителя самой наилучшей судьбы всего народа.
  В советской же модели культ власти нередко приобретал еще более тотальный характер: власть мыслилась там как величайший первоисточник самой так сказать новой исторической реальности.
  
  165
  Разница эта во многом объяснялась и тем, что на Руси вполне исторически сложилось совершенно особое отношение к власти.
  В социальной сфере жизни сколь еще долгое время никак не существовало хоть сколько-то иной высшей силы, кроме барина - и его повседневной, ничем не ограниченной воли.
  И коли барин чего-то повелевал значит, так тому и быть.
  Пусть даже ценой всему тому будет великий мор до чего многих миллионов крестьян.
  А следовательно и могли стоять под усиленной охраной вагоны с зерном, что было объявлено 'неприкосновенным стратегическим запасом', в то время как люди по селам умирали от голода.
  
  Однако раз велено - значит, иначе тому и должно же быть.
  Поскольку сам факт приказа уже вот считался вполне достаточным основанием для его самого неукоснительного исполнения.
  Всевластные распоряжения любого хозяина жизни и смерти вполне же воспринимались словно так вполне безупречно естественная и привычная мера вещей - как норма жизни, без тени сомнений принятая всеми и фактически каждому вменяющаяся в самую до чего еще суровую обязанность.
  Об этом сколь еще вполне характерном общероссийском явлении весьма образно пишет в своих Норильских рассказах Сергей Снегов:
  'Ты срок тянешь, я - служу, - без злости разъяснил мне один вохровец. -
  Распорядятся тебя застрелить - застрелю. Без приказа не злобствую'.
  Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но, покончив с сапогами, неторопливо принялся бы натягивать на спину крылышки'.
  
  166
  Добреть или звереть по чьей-то чужой указке свойственно прежде всего тем людям, которые еще издавна были приучены считать вполне до конца естественным одно только самое же вовсе так неизменное положение вещей: они - всего лишь разве что пешки, мгновенно и без колебаний исполняющие чужие, безапелляционные приказы.
  На Западе подобное обычно трактуют как более чем веское и серьезное влияние на совершенно безликие массы.
  Но разве это по всей своей сути уж отличается от покорного, тяжеловесного: 'Так и должно быть, раз барин велел'?
  
  В России же, истощенной и во многом явно утратившей всякую свою собственную способность к трезвому самоосмыслению, народ оказался сколь еще болезненно одурманен совершенно вот вовсе пустыми надеждами.
  И ведь ради этих надежд люди до чего нередко были готовы на все - даже поднять руку на самого близкого человека.
  А уж на тех, кто считался 'чужим', - тем только более светила лютая смерть!
  И потому вовсе не стоит слишком уж поспешно возлагать всю ответственность на неких чужеродных злодеев.
  И вовсе не надо бы сколь еще многое на редкость вот до кучи валить на каких-либо абсолютно чужих иродов - все наихудшие злодеяния советского режима осуществлялись именно как раз посредством самого русского народа!
  
  167
  Однако весь тот безлично-суровый прагматизм большевиков во многом является самым наглядным следствием чисто стронного европейского влияния.
  А именно самое уж до чего непосредственного следствия всей той волны холодной целесообразности, столь откровенно вытесняющей живую человеческую логику.
  То есть чему-то в чем и вправду хоть как-то еще вполне остается место чувству, состраданию да даже самому элементарному отвращению перед всякой той ничем неоправданной жестокостью.
  И этакая книжная премудрость и создает затем личностей в которых вполне естественная людская нетерпимость и гнусь весьма вот всерьез обрастают жирком весьма надменного при всем том благодушия внутри чьего-то ума и сердца.
  И вот она - эта совсем бестрепетная душа, раскрытая во всей своей пугающей ясности, столь точно и беспощадно обрисованная Достоевским в его 'Бесах':
  'Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, - о, конечно, не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении'.
  
  Убийство без мотива и всякой затаенной ненависти - вот, пожалуй, самый верный признак того, что ближний совсем так отсель перестал восприниматься как какой-либо человек.
  Это уж и есть момент самого окончательного превращения живого существа во вредное насекомое - такое, которое давят без злобы, без страсти, без внутреннего сопротивления... просто потому, что оно оказалось в нашем доме совершенно лишним.
  
  168
  Голодомор явился одним из тех наиболее наглядных проявлений предельно прагматичной политики советского государства - политики, направленной прежде всего на подавление и слом тех слоев общества, которые пока еще сохраняли некоторую самостоятельность духа и силу сопротивления.
  Речь тут шла не только об экономическом принуждении, но и о самом откровенном стремлении считай вот окончательно же подчинить страну системе власти, вполне ведь претендующей на самое абсолютное право фривольно распоряжаться жизнью и смертью своих граждан.
  Целые эшелоны зерна сознательно удерживались вне досягаемости крестьян - тех самых людей, у которых этот хлеб был ранее изъят.
  Урожай, выращенный их трудом, был насильственно обращен в государственный ресурс, тогда как сами производители лишались всяких средств ко всему своему дальнейшему существованию.
  В логике власти это выглядело как акт высшего распоряжения: государство, объявившее себя источником земли, порядка и самой возможности жизни, тем самым считало вправе потребовать полной и безусловной от себя уж дальнейшей зависимости .
  Если все ныне даровано сверху - значит, все и принадлежит именно так дарующему.
  И потому всякий гражданин отныне объявлялся навеки обязанным государству - за небо над головой, за землю под ногами, за само право существовать.
  Само же государство, провозгласив себя единственным источником благ, не признавало за собой абсолютно никаких взаимных обязательств.
  
  169
  Советская власть довела ограбление земледельцев до самой запредельной черты - отбиралось все: запасы хлеба, скудные припасы, последние остатки продовольствия, которыми крестьяне пытались перебиться зимой.
  Люди оставались фактически без всяких средств к своему дальнейшему существованию - и должны были, по замыслу власти, покорно принять свою участь, не ожидая уже никакой дальнейшей 'отеческой заботы' со стороны государства.
  В официальной логике происходящее оправдывалось весьма вот просто: крестьянство объявлялось совсем неблагонадежным, склонным к сопротивлению, способным в любой момент восстать супротив установленного ныне порядка.
  Особенно подозрительным считалось зажиточное хозяйство - та самая социальная среда, в которой сохранялись привычки самостоятельности, собственности и экономической независимости.
  
  И потому именно ее и объявили самым естественным очагом всякой до чего злокозненной контрреволюции.
  Следовательно - рассуждали идеологи власти - источник возможного сопротивления должен быть напрочь устранен не только политически, но и физически.
  Тем временем на железнодорожных путях неделями стояли вагоны, доверху наполненные зерном.
  Его было так много, что вывезти его сразу никак не представлялось действительно возможным, однако это совсем вот никак не влияло на судьбу голодающих.
  Мешки с хлебом грузили на платформы и ставили под усиленную охрану - не для того, чтобы распределить среди нуждающихся, а чтобы никто из отчаявшихся крестьян не смог взять хотя бы малую часть того, что прежде принадлежало им-то самим.
  Позднее все это зерно было вывезено и реализовано за границей.
  Так государство распорядилось урожаем, изъятым у тех, кто его вырастил, - не считая нужным ни объяснять, ни оправдывать перед ними свои совершенно бесчеловечные действия.
  
  170
  В те самые годы, когда зерно охранялось на путях и отправлялось за границу, в деревнях люди умирали от голода - и доходили до такое крайности, о которой трудно говорить без содрогания: люди до чего запросто тогда доходили до прямого каннибализма.
  И разве не в свете всего этого и впрямь-таки сходу обнаружилась самая явная цена всех тех возвышенных, но при всем том и впрямь более чем безмерно опередивших всякое свое время весьма же утопических идей?
  Практическое воплощение бездумно благих замыслов слишком вот часто рождает совсем не то сколь еще сладостно наобещанное счастье, а разве что новый круг безумных страданий.
  Всякий раз когда некие абстрактные идеалы сколь ведь сходу навязываются живой жизни без всякого учета самой ее природы, они до чего сходу так превращаются в силу разрушения - и тогда земля становится сырой уже не от дождя, а от крови, пролитой не на поле боя, а внутри самого народа.
  И речь здесь вовсе не идет об одной лишь разве что самой зловещей 1937-й године.
  Речь идет о долгих десятилетиях самого непрерывного насилия, голода и страха - о целой эпохе, во времена которой миллионы людей оказались явно так обречены на лишения и гибель в связи с решениями безликой клики дорвавшейся до самых высот политической власти.
  И та власть была именно безликой все те портреты в рамочках выражали не чью-то вполне конкретную людскую сущность, а бесовское бездушие и впрямь-таки разом вознесшейся на самые небеса совершенно бесславной большевистской когорты.
  Она правила бездумно, не видя перед собой никакой народ, а только серые массы в которых она нуждалась как в точке абстрактной опоры, то вот никак только больше...
  Все первоначальные лозунги власти были тут же забыты и превратились в простые фетиши с помощью, которых простой люд держали в полном и чисто временном ослеплении.
  Да и вообще, как говорится коли огромные массы населения были поставлены перед самой реальной угрозой голодной смерти, то и громкие лозунги свободы, равенства и братства оборачивались одной только своей самой страшной же противоположностью.
  Свобода сама собой превратилась в свободу умирать, равенство - в равенство перед болезнью и истощением, братство - в братство общей нищеты, разрухи и в конечном итоге могилы.
  Причем все это стало самым так прямым следствием гражданской войны - той до чего еще неизбежной спутницы всякой революции, которая разрывает общество на части и сталкивает доселе близких людей лбами друг с другом.
  От страны к стране различается один лишь только масштаб общей трагедии: в Англии - десятки тысяч погибших, во Франции - сотни тысяч, в России - миллионы.
  
  И, быть может, самая страшная ее сторона состоит не только в числе людских жертв, но и в том, что в годы братоубийства народ теряет всякую свою нравственную опору.
  Лучшие люди начинают уничтожать друг друга - во имя старых верований или новых идеологий, во имя прошлого или во имя обещанного светлого грядущего.
  И именно тогда и происходит то может быть и временное, но сколь безмерно тяжелое нравственное обнищание общества, последствия которого будут ощущаться затем еще до чего только долгие десятилетия.
  
  171
  И, разумеется, вполне налицо самая так весьма наглядная закономерность - почти уж историческая последовательность, постепенно переходящая в ранг самого очевидного факта: где бы в Европе ни вспыхивала революция, вслед за ней неизбежно же начиналась кровопролитная гражданская война.
  И исход ее, как правило, вовсе не напоминал завершение войны Севера и Юга в Соединенных Штатах нет то уж явно была самая безумная катастрофа.
  И ведь раз за разом была она куда только поболее глубокой и безмерно во всем разрушительной.
  В такие времена внезапно становится возможным то, что при иных обстоятельствах казалось бы явно немыслимым: полное раскрепощение душ, прежде скованных хотя бы самыми мелкими остатками нравственных ограничений.
  Ослепленные яростью, люди разрывают последние звенья тех цепей, которые еще пока вот удерживали их в пределах самой элементарной человеческой гуманности.
  И тогда, в этом неописуемом хаосе революционных явей, близкие люди - нередко кровные родственники - начинают без колебаний обрекать друг друга на самую мучительную смерть, не испытывая при этом ни раскаяния, ни страха возмездия.
  
  И главное это вовсе не мелкие корыстные интересы толкали тогда людей к оружию.
  Нет - миллионы, воодушевленные как есть уж поспешно усвоенными ими бравыми идеями, с гордо поднятой головой вступали в бой ради совершенно так призрачных, всецело же воображаемых благ никак несбыточного грядущего.
  А противостояли им те, кто был доверху переполнен горьким и вполне оправданным недоверием ко всем этим обещаниям.
  То есть те кто остался полностью же равнодушен к тем самым до чего еше пресловутым радостям некоего грядущего бесклассового и безмятежного дальнейшего существования.
  
  172
  Но без тех самых внешних, грубо давящих на народ обстоятельств - равно как и без чрезмерно мечтательной, внутренне разогретой интеллигенции - ни одна революция, по существу, нигде и никогда не могла бы действительно состояться.
  А потому Виктор Гюго, пожалуй, все-таки явно вот заблуждался, вполне всерьез словно Зевс с небес меча молнии утверждая в своем романе 'Отверженные' столь решительно антиэволюционные, почти так фаталистические истины:
  'Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция - не случайность, а необходимость. Революция - это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти'.
  
  Ну и как именно можно будет вполне уж делово возразить на подобную исключительно на редкость затасканную самоуверенность во всей той до чего строгой исторической неизбежности?
  Да вот уж разве что тем самым сколь еще горьким предупреждением, которое столь еще звонко звучит в романе братьев Стругацких 'Трудно быть богом':
  'Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр - единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов'.
  
  И вот ведь она - та самая беспощадная историческая ирония: революция может всецело разрушить старый порядок, но вовсе не гарантирует рождения нового мира.
  Чаще она лишь меняет имена властителей - и вновь запускает в точности то же самое колесо власти, насилия и только лишь еще более раболепствующего подчинения.
  
  173
  Но и этого, по сути, оказывается уж явно так ведь совсем недостаточно.
  Революция почти неизбежно порождает того, кто идет за ней след в след - своего Наполеона, жаждущего не только удержать все то доселе им до чего наспех завоеванное, но и распространить свою власть дальше, обхватить в своих цепких объятьях всю же Европу, а при случае - и все остальные континенты.
  И ради этакой 'высокой цели' он будет готов положить на плаху войны абсолютно любые человеческие жертвы.
  Раз нечто подобное никак не будет представляться ему чем-то вот действительно на деле значимым.
  А тем более коли речь идет о народе, который давным-давно перестал быть для властителя чем-либо хоть сколько-то родным и весьма простецки живым.
  Более того - любые страдания общества постепенно становятся для подобного режима почти так официально полностью безразличны.
  Лютое беззаконие начинает отныне свершаться именно под знаменем ослепительно светлого добра, но в действительности за громкими словами все чаще будет скрываться самая беспринципная и жестокая ложь.
  И тот самый прежний 'первичный партийный материал' - те самые убежденные идеалисты, с которых явно уж и начиналось все то движение 'строго вперед', - вскоре так затем оказывается полностью вытесненным, а порой и чисто физически уничтоженным.
  
  А на их месте вскоре расцветает нечто вовсе иное: неутолимая жажда обладания, всепроникающий вещевизм, который начинает торговать не только материальными благами, но и самими до чего ныне поблекшими светлыми мечтами.
  Причем даже и мир высокой духовности тоже вот будет отчасти втянут в этакую сколь низменную подмену всяких безупречно истинных ценностей и всегда столь далеких как звезды на небе сугубо нравственных ориентиров.
  
  174
  Ну а как оно вообще могло быть иначе?
  Ведь почти каждому уже давно казалось вполне очевидным: все это 'буржуазно-гнилое', пасторально-безмятежное существование вполне еще будет необходимо как можно скорее и решительнее заменить чем-либо иным - праведным, идейно чистым, лишенным всякой двусмысленности старого мира.
  Причем для самого же планомерного осуществления великих принципов вселенского добра вполне еще следовало прежде всего пережить любые, сколь угодно тяжелые времена - и, не колеблясь, переступить через всякое зримое зло, лишь бы заветные дни наконец-то во всей полноте своей действительно наступили.
  Главное же заключалось в том, чтобы немыслимо суровые нищенские условия нового социального быта ни на мгновение не заслоняли далеких маяков грядущего счастья - всеобщего равенства всех пролетариев земли, то есть тех самых людей, что зарабатывают свой черствый хлеб кровавым потом, столь безропотно влача тяжкий хомут повседневного труда.
  
  И ради яркого торжества этого нового будто бы и впрямь предначертанного для неких тех еще грядущих веков рабоче-крестьянского миропорядка было уж ныне дозволено пойти на любую сделку с собственной совестью, а именно той еще светлой сущностью всей же души, что едва-едва заметно где-то вот пока шевелилась в до чего бездонной глубине всякого человеческого нутра.
  Правда вполне так оно разумеется, что все - это явно касалось далеко уж не всех, а прежде всего тех, кто более чем вдоволь упивался пьянящим духом бесшабашной анархии.
  Но то непомерно огромное население страны никак не могло бесконечно терпеть вакханалию произвола и полного беззакония.
  И как раз-таки затем, чтобы данное более чем необъятное человеческое море хоть как-то уж согласилось мирно и безропотно тянуть лямку до чего только ужасающих социалистических страданий, его вот явно и следовало весьма тщательно просеять - через сито самых непрерывных сталинских чисток.
  И это именно уж тогда смертные муки ничем не примечательных людей разом и объявлялись весьма ничтожной платой за то великое, еще только грядущее всеобщее коммунистическое счастье.
  
  175
  Но даже и те сколь весьма суровые лишения, объявленные всего лишь временными и переходными, - лишения, которым на деле не было ни конца, ни края, - довольно уж быстро и основательно подрывали авторитет новой государственной власти.
  И главное все эти лютые бедствия уж никак совсем не являлись и впрямь до чего неизбежным же следствием трудного и постепенного становления якобы вполне вот более совершенной жизни.
  Нет - прежде так всего они были самым наглядным результатом поразительно прозрачного неумения большевиков разумно управлять хоть чем-либо еще вообще.
  Правда обещать они умели - громко, помпезно, обстоятельно и без всякой устали.
  Но все, что хотя бы отдаленно же требовало подлинных знаний, опыта, расчета и трезвого понимания реальности, а не одной лишь слепой веры, неизменно оказывалось вовсе за пределами их сколь восторженно декларируемой компетенции.
  
  И простой народ довольно скоро это полностью до конца осознал.
  Он вполне воочью увидел, что за всеми теми многословными обещаниями скрывается одна только звенящая в ушах пустота - и попросту разуверился в них разом и навсегда.
  Народ он вполне верно в них распознал ту самую липкую 'лапшу на уши', из которой, как известно, никакого супа точно не сваришь.
  Вот только уйти от той новой действительности было уже явно так никак невозможно.
  Каждый пролетарий отныне оказался скован тяжелыми, почти неразрывными цепями большевистской идеологии - идеологии, чьи ревностные адепты выглядели сущими праведниками лишь перед лицом нищего, обессиленного и беззащитного народа.
  Эти холодные оковы краснознаменного быта до того тяжко легли на людские запястья - и именно с этого как раз вот и началась эпоха самого непрерывного насилия над душой и телом всего прежнего, дореволюционного общества.
  Народ, разумеется, довольно вскоре поднялся против новых, сурово идейных и беспощадных поработителей.
  Но даже весьма многочисленные жертвы при подавлении широких крестьянских восстаний не могут сравниться с тем стремительным и беспощадным перемалыванием деревни, которое принесла с собой коллективизация - уничтожавшая вместе с населением и весь тот прежний никак, непокорный большевикам уклад сельской жизни.
  И все это - во имя так называемых безумно светлых идеалов.
  И это именно ради них люди вновь уж дошли до самых пределов первобытного отчаяния - до той черты, за которой человек, как в далекие времена каменного века, превратился в съедобную пищу для других людей.
  
  176
  И все-таки та исключительно же пресловутая 'калекотивизация села' вовсе не была тем самым разве что ведь единственным источником той на редкость бесконечной человеческой деградации, до которой некогда вполне еще дошла извечно же тощая советская действительность.
  В годы до чего суровой военной поры, как и в лагерях ГУЛАГа, разбросанных по всей стране, каннибализм явно перестал быть чем-то экстраординарным - он становился весьма мрачным признаком своего чисто по-советски людоедского времени.
  Но при этом особенно страшной была именно так эпоха бесславной коллективизации.
  Во многих деревнях тех беспощадных, ныне почти забытых 1920-30-х годов находили обглоданные человеческие кости - останки съеденных, даже еще заживо порой разделываемых детей.
  И те нелюди, кто и вправду довел своих сограждан до состояния первобытных людоедов, наблюдали за этим сверху - с холодной усмешкой взирая на все происходящее в стране, сидя при этом, за своими столами, так и ломящимися от самой утонченной и обильной пищи.
  
  177
  Причем подобного рода явления существовали фактически повсеместно - и вовсе не ограничивались какими-то определенными районами страны, как скажем той же Украиной, где и впрямь некогда свирепствовал лютый голодомор.
  Ибо даже вот до чего наивным представителям народов тундры в те самые ныне почти былинные времена за съеденного оленя нередко и впрямь-таки ведь чисто автоматически грозил тот уж самый всем общеизвестный десятилетний срок.
  И был он именно так, словно вот заранее скреплен тяжеленой сургучной печатью более чем неизбежного же затем приговора.
  И вот с каким это глубочайшим чувством горечи обо всем этом пишет Андрей Платонов в своей повести 'Котлован':
  'Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь'.
  
  Все добро в тогдашнем СССР объявлялось исключительно так отныне только лишь большевистским.
  То есть, то что прежде принадлежало самым конкретным людям, отныне именем революции безраздельно переходило во владение ее наиболее активнейших служителей - как, впрочем, и все прочее, вплоть до всякого человеческого достоинства и девичьей чести.
  Вот небольшой, но весьма показательный штрих к генеральной линии той самой чисто по-волчьи зубастой партии.
  И снова слово Платонову - отрывок из все из той же повести 'Котлован':
  '- Ты, как говорится, лучше молчи! - сказал Козлов. - А то живо на заметку попадешь!..
  Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?
  Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий!'
  
  178
  Большевики сколь во многом уж представляли собой крайне так напористую и агрессивную породу людей - чаще всего выходцев из городской среды, самозваных и по сути до чего уж крайне поверхностно идеологизированных люмпенов, напрочь вот вовсе лишенных всякого нравственного стеснения.
  Однако при всем этом были они людьми вполне современными - и потому вряд ли будет справедливо изображать их исключительно невежественными и примитивными тупицами, как это делает Кир Булычев в своем известном романе 'Заповедник для Академиков'.
  
  Их мышление далеко не всегда ограничивалось одними только пламенными лозунгами или сугубо личной выгодой.
  Да и вряд ли подобное было бы возможно, если вспомнить, сколь долгим оказалось то поистине кощунственное и беспощадное господство 'товарищей' над и без того многострадальной Россией.
  Разумеется, вся эта нескончаемая риторика об освобождении от оков проклятого прошлого служила им прежде всего до чего удобным прикрытием.
  Она была большевикам нужна главным образом затем, чтобы оправдать собственные притязания на всеобщее достояние - а вовсе не ради какой-либо подлинно великой или действительно светлой цели.
  
  179
  Но стоило ли столь громогласно и безапелляционно утверждать, будто большевики и впрямь разбирались лишь в разрушении самих основ прежней жизни - а во всем остальном представляли собой нечто навроде вчерашних простаков, едва же сошедших с деревенской печи?
  Да, на низовых уровнях нередко встречались люди малограмотные, ограниченные и догматически крайне во всем зверски упрямые.
  Однако - это вовсе не означает, что высшие руководители государства обладали в точности тем же интеллектуальным уровнем.
  
  Иное дело - характер их мышления.
  Даже и при самой несомненной умственной одаренности высших партийных деятелей над ними постоянно довлели сущая серость аппаратной среды и до чего строгий догматический партийный консерватизм.
  Они могли быть умными - но развитыми только лишь односторонне, лишенными всякой широты взгляда и внутренней свободы.
  И вот именно представители периферийного партийного звена чаще всего и попадались на глаза интеллигенции, производя при этом весьма острое впечатление крайней ограниченности и узости мышления.
  И это по ним нередко судили о всей системе в целом - и судили, разумеется, никак не в ее безусловную пользу.
  Но подлинным двигателем режима было совсем не ее руководители.
  Его основу составляло ненасытное нутро коммунистической олигархии - и здесь уже интеллектуальная утонченность никак не имела какого-либо решающего значения.
  Тут главным было ухватистость и способность юлить и лавировать согласно резко подчас изменяющейся обстановке.
  Ведь пролетарские правители слуги народа они его самая неотъемлемая часть только вот и сумевшая выбиться должным образом в люди.
  Высшие же чины партии могли быть весьма сообразительными, но косность их мышления и вечное служение идее никак не давали им возможности должным образом исправить общее плачевное положение всей же экономики страны.
  Да и вообще оставались они до чего поразительно далекими от своего собственного народа.
  А народ этот весьма вот беспардонно, считай так среди бела дня уж сколь еще явно обкрадывали весьма многочисленные мелкие властители на местах, для которых данная тирания была ведь самым мертвым узлом увязана никак не идеей, а высшими благими их чисто житейского существования.
  
  180
  Ну а высшие распорядители государственных дел оперировали тогда поистине колоссальными средствами - в масштабах всей той совершенно нищей страны.
  Миллиарды валютных доходов, полученных от продажи нефти, проходили через их руки.
  И распоряжались они этими средствами без особых колебаний - не столько ради насущных потребностей общества, сколько ради удовлетворения собственных идеологических амбиций.
  При этом их взгляд был направлен куда-то вдаль - к абстрактным целям и грандиозным схемам, - но нередко при этом они явно не замечали даже того, что происходило прямо у них вот под самым носом.
  В этом, впрочем, нет ничего удивительного.
  Власть неизбежно теряет всякую содержательность, когда прежняя идея управления отбрасывается как устаревшая, а новая еще не обрела никакого живого смысла.
  После периода безвластия и хаотической анархии наступает время для более чем безотлагательного возникновения жесткого внешнего каркаса - идеологии, которая сковывает массы и придает им кажущуюся стройность.
  
  Самые ревностные ее адепты выходят из огня борьбы, закаленные никак не созиданием, а всемогущим разрушением.
  И потому главной осью их внутреннего мира явно так становится именно вот всепоглощающая страсть к уничтожению всякой, даже и едва заметной, контрреволюции.
  В условиях столь яростного насаждения новых чисто большевистских реалий здравый смысл и личная инициатива довольно уж быстро оказываются крайне подозрительными - а затем и уголовно наказуемыми.
  Разумеется, тут можно возразить: сама по себе высокая идея явное благо.
  А ее искажение - лишь одно только следствие человеческой крайне излишней поспешности или полной неумелости.
  Мол, большевики слишком рьяно взялись за ее воплощение, слишком прямолинейно стали применять абстрактные философские формулы ко всякой сколь повседневно именно уж по своим законам живущей реальности.
  Можно в принципе сказать и так.
  Но остается вопрос: действительно ли столь старательное 'выведение народа из тьмы' вело его именно к свету - или же к совсем иной, куда поболее организованной форме прежней несвободы?
  
  181
  Но все это - не более чем самая так беспардонная иллюзия.
  Человечность и цивилизация вовсе не связаны между собой какой-либо сверхпрочной и неразрывной нитью.
  Человечность существовала сколь еще задолго до всех тех до чего только сложных форм нынешнего нашего общественного обустройства - и нет никаких серьезных оснований полагать, будто бы современная цивилизация не способна столь же спокойно обойтись без сострадания ко всякому ближнему своему.
  Более того, всякое подлинное развитие культуры почти неизбежно вступает в самое явное противоречие с попытками до чего насильственного и приказного ее внедрения.
  Культура, прививаемая силой, перестает быть культурой и становится разве что лишь системой внешних форм, лишенных всякого вообще внутреннего смысла.
  
  На Соломоновых островах сегодня уже не едят людей.
  Но те самые изысканные и 'цивилизованные' европейцы, которые, казалось бы, принесли туда прогресс и просвещение, в свое время более чем беспощадно истребили значительную часть местного населения.
  Причем белыми людьми было убито куда больше туземцев, чем те, вероятно, уничтожили и съели своих врагов за многие столетия своей собственной истории.
  И ведь в точности то же самое происходило и с духовными мирами некоторых иных вполне полноценных цивилизаций.
  Так рушились в небытие культуры коренных американцев.
  Именно подобным образом разрушались традиции древней Индии.
  Конкистадоры, а затем и британские колонизаторы предстали никак не в виде носителей высшей культуры, а вполне так оказались они фанатиками.
  Теми варварами, что были полностью и до конца вот на редкость закоренело уверенными в своем вполне естественном праве огнем и мечом очищать этот мир от всего, что казалось им чуждым или 'нечистым'.
  Во имя веры, во имя порядка, во имя прогресса - но всегда ценой уничтожения того, что доселе существовало задолго уж прежде них.
  А следовательно вывод - история слишком часто показывает:
  цивилизация вовсе не делает человека действительно хоть сколько-то человечнее.
  Иногда она лишь вполне вот дает ему более совершенные средства разрушения - и более убедительные оправдания для его осуществления.
  
  182
  Да и вообще во всей этой жизни слишком уж многое явно зависит считай от того, как это именно общество на деле ведь истолковывает благие идеи, которыми во все времена был переполнен мир добрых книг.
  Книг, где, надо признать, авторы более чем нередко без всякого смущения приукрашивают действительность и прежде всего во имя радости и душевного удобства своего верного читателя.
  И именно потому человек, сколь безоглядно преданный художественной литературе, никак не находя в окружающей его жизни почти так никакого сходства с тем до чего ярко выжженным пламенем его воображения книжным идеалом, постепенно только лишь поболее сродняется не с реальностью, а именно с вымышленным миром чьих-то благих фантазий.
  Он отступает в него, словно в убежище, чтобы укрыться от чрезвычайно жестокой и беспощадной некнижной действительности своего времени.
  
  И чем глубже становится разрыв между реальностью и чьим-то ярким воображением, тем лишь настойчивее кто-то вот будет искать ответы на те самые до чего только мучительные вопросы - почему это всякая повседневная жизнь так разительно не соответствует тому светлому и благородному бытию, которое весьма убедительно существует на страницах книг.
  И почему это мир поступков и идей, прекрасных и возвышенных, оказывается лишь литературным обещанием, но нисколько так никак не живым опытом.
  Однако если такие люди и продолжают искать ответы, то делают они это, как правило, все там же - среди мертвых страниц, изготовленных из когда-то доселе живых деревьев.
  То есть как раз посреди бумажных страниц, созданной из начисто разрушенной жизни природы.
  А ведь каждое дерево - это целый мир, сложная и тонкая экосистема, в которой в самом естественном равновесии сосуществуют самые бесчисленные формы жизни.
  И потому даже сама материальная основа книги уже несет в себе след уничтоженного живого порядка, а еще и того самого порядка, которого человек до чего тщетно ищет во всяком так более чем куцем и более чем разве что экстрактном содержании.
  
  183
  А между тем явно придется со сколь уж довольно усталой настойчивостью разом вот вновь указать на одно обстоятельство: если бы не весьма восторженное и почти благоговейное преклонение перед изящно написанным словом, лесные поляны сегодня, вероятно, были бы куда богаче живыми цветами, чем они есть ныне теперь.
  Да и вообще древние леса вырубаются под самый корень - в том числе и затем, чтобы из их древесины печатать многотысячными тиражами бесчисленные произведения великого литературного творчества.
  Но вместе с тем подлинной природной красоты становится все меньше и меньше.
  И вполне можно вообразить, что если бы столь же ревностно культивировалась забота о сохранении живого мира - фауны и флоры, - то полевые цветы и сегодня могли бы расти в том же изобилии, в каком они существовали еще до всякого вот появления нынешнего человека.
  Да и вообще всех тех поистине чудесных видов природы, которые столь поспешно вытеснил урбанистический век, могло бы сохраниться значительно больше.
  И главное сколь еще многие леса и поля при подобном положении вещей, вполне возможно, так и остались бы чистыми - не засыпанными ядовитыми отходами, которые наша цивилизация производит почти же ежечасно.
  Слишком многое оказалось принесено в самую сознательную жертву той как есть еще всепоглощающей культуре массового потребления, что засасывает все вокруг, словно гигантский пылесос.
  
  И дело тут не только в людях, обладающих властью - подчас явно так в самом прямом смысле же унаследованной.
  Никак не меньшую роль тут играет и вся масса интеллектуалов, что вовсе не серы умом, и которые надо заметить до чего ведь непрерывно вращают колеса огромного общественного механизма.
  И это именно они обладают словом - тем словом, которое может быть вполне услышано всеми.
  Но чтобы это слово прозвучало на нужной ноте по-настоящему, необходимо будет прежде всего оторвать свой умиленный взгляд от иллюзорного мира всех тех доселе прочитанных книг и более чем внимательно осмотреться вокруг.
  И сделать - это бы желательно несколько ранее, чем всякие вот живые растения вполне окончательно уступят место искусственным - тем, которые уж вовсе не нужно поливать и которые никогда не засохнут.
  Однако здесь возникает одно так весьма большое затруднение.
  Для вполне доподлинной и бескомпромиссной борьбы за естественный мир явно еще потребуются и силы и время.
  А нечто подобное вполне уж само собою разом и значит, что кому-то ведь явно придется тратить драгоценные часы своей жизни на дела, которые им кажутся до чего еще мелкими и крайне прозаическими.
  Да и вообще не так уж мало людей, всей своей тонкой душой совсем уж не приспособленных к этакой явной неравной борьбе со всей ярою косностью мира сего.
  Раз уж оно сколь откровенно настроены разве что лишь на то, чтобы внимать и внимать мягким и лирическим строкам прочитанных ими книг о всех тех столь минорно журчащих ручейках и сияющих лазурью озерках.
  Их восторженное сознание насквозь пропитано узорами яростных абстракций, ну а во все остальное им на деле вглядываться уж вовсе не хочется.
  И по большей части именно потому им до чего еще трудно будет заметить, как ту самую некогда явно ничью природу все настойчивее захватывают люди, беспрепятственно загребающие деньги, - и уж затем никого постороннего они и пушечный выстрел затем не подпустят к ней дальше границ своих высоких заборов.
  
  184
  И ведь все это началось совсем не так чтобы очень уж и давно.
  Подобные наивно-благодушные и откровенно иллюзорные настроения особенно вот широко распространились именно в XIX столетии.
  И проистекали они прежде вот всего из сколь глубокой же отчужденности российской интеллигенции от всех тех сколь еще суровых и явно так совсем никак уж неприглядных сторон весьма так огромной, словно бескрайнее море, общественной жизни.
  
  И именно потому что художественная литература вполне стала ярким светочем во тьме египетской люди, и без того сколь же смутно понимавшие чередование черных и белых полос во всей той столь серо и блекло их окружающей действительности, еще только поболее утратили способность видеть ее более-менее ясно.
  И все это притом, что вот казалось бы явно так они обладали довольно немалым, но крайне неповоротливым и главное почти совсем уж оторванным от всех насущных реалий более чем вполне взвешенным и здравым умом.
  Но, быть может, все это разве что лишь до чего только мрачное считай так воронье карканье?
  А на самом деле, во всем уж действительно виноваты одни лишь и только донельзя злополучные Шариковы?
  Нет - не будем вот забывать, что Михаил Булгаков вовсе никак не поселил в квартире профессора Преображенского начальника городской службы по отлову бродячих животных.
  Хотя вполне мог бы уж совсем ничуть при этом не погрешив супротив тогдашних самых так житейских реалий.
  И вообще, самое важное в жизни - это причина, а не некое затем только имевшее место следствие.
  Так, например, ограбление доктора наук Иванова на темной улице может оказаться всего лишь разве что печальным результатом самого обычного управленческого равнодушия - того самого нерадивого городского хозяйства, которое вовсе не чинит уличные фонари.
  Причем совсем не обязательно, чтобы они и вправду оказались вполне злонамеренно кем-то разбиты - достаточно и того, чтобы они были до чего только давно просто вот совсем неисправны.
  И именно из-за этого улица, на которой живет доктор Иванов, каждый вечер остается погруженной в ту чисто средневековую тьму.
  А тьма, как известно, редко возникает сама по себе - ее почти всегда создает чья-то до чего абсолютная безответственность.
  
  185
  И возможно, кому-то следовало бы уже давно так открыто выступить против засилья бездеятельных бюрократов - людей, упорно не желающих делать хоть что-нибудь во имя общего благосостояния.
  Но тот самый 'кто-то' всей душой был лишь за великое и сияющее добро - и столь же страстно против огромного общественного зла.
  Только все это существовало для него исключительно в отвлеченной, абстрактной форме.
  
  Зло всегда казалось ему новым - сегодняшним, беспрецедентным, несравнимо более страшным, чем вчерашнее.
  Между тем всякое старое зло, меняя знамена, имена и мундиры, меняет одно лишь свое название - но не сущность.
  А сущность общественного зла - воинственного, разрушительного - почти неизменна.
  Она упрямо переживает любые эпохи.
  Потому сколь неизменное общественное зло остается с нами буквально же навсегда.
  И жизнь становится лучше разве что только там, где идут весьма кропотливые созидательные процессы.
  Разрушение же рождает одни лишь дикий хаос - и ничего больше.
  И если тот самый безумно разрушительный импульс был запущен в 1917 году, то во многом он продолжает действовать и сегодня.
  В этом - одна из главных бед всех новых поколений советских и постсоветских.
  Но для многих из них историческая правда укладывается всего в только в два слова: 'народ победил'.
  И при одном только упоминании 1917 года им явно так становится теплее и радостнее на душе.
  Кого именно победил народ - для них не столь уж и важно.
  Важен сам факт великой победы.
  Между тем угнетатели прошлого порой выглядели почти агнцами божьими по сравнению с теми, кто пришел им до чего только вскоре на смену.
  И были это люди, словно же сплетенные из колючей проволоки:
  они не знали жалости, а милосердие считали слабостью и самым худшим преступлением пред той 'единственно верной идеей'.
  Народ победил - и вместе с прежним порядком растоптал собственную совесть.
  А затем и сам оказался вновь побежден - идеологическим рабством, которое оказалось, пожалуй, самым тяжелым из всех только возможных.
  Ну а всякое подлинно светлое начало возникает именно там, где нет взрывов, а есть вполне твердое согласие.
  Где давление на власть осуществляется не насилием, а мирными средствами - демонстрациями, стачками, общественным сопротивлением, способным причинять реальный экономический ущерб, но никак не разрушать человеческую жизнь.
  Настоящие перемены требуют не крика и лютых смертей, а явного так постепенного роста всякого общественного сознания.
  Не бесконечного разоблачения недостатков, а трезвого устранения их причин - тех, что глубоко укоренены в самой почве обыденной повседневности.
  История движется медленно и часто ходит по кругу - длинными, и до чего только запутанными петлями.
  Причем она вполне способна повторяться почти же дословно.
  И чтобы разорвать этот круг, необходимо прежде всего победить невежество и тупость.
  Когда народ выходит из темноты незнания и обретает сознательный голос, чванство и сытая самоуверенность представителей властных структур сами собой начинают разом так исчезать.
  И тогда вместо дикого рева толпы появляется общество явно способное мыслить, говорить и действовать более-менее разумно.
  
  186
  Если же действительно возобладают тенденции бездумного разрушения всего существующего, причем как раз-таки во имя борьбы со всем тем чисто нынешним злом, - то все события вновь вот до чего еще неизбежно пойдут по той самой уж весьма давно проторенной исторической тропе.
  И тогда новый 2037 год может наступить гораздо быстрее, чем кажется.
  
  Только на этот раз виновниками очередной смуты объявят уже не вековую традицию рабства и не тяжелое историческое наследие, а исключительно 'новые веяния' - свежие, резкие, и крайне так во всем безумно же разрушительные.
  А между тем куда разумнее было бы не объявлять беспощадную войну всему тому ныне вот существующему общественному порядку, а попытаться изменить реалии жизнь как-либо иначе - через постоянное общественное давление, через демонстрации протеста, даже если они не были санкционированы властью.
  Такие выступления могут обходиться без насилия.
  И надо признать: власть почти никогда не замечает отдельных людей -
  она видит только большое скопление масс народа.
  Однако именно так подобная деятельность кажется многим делом грязным, суетным и явно недостойным всякого до чего только возвышенного их духовного настроя.
  И им-то по-прежнему хочется верить, что лучшее будущее должно прийти само откуда-то издалека, почти уж самым чудесным образом, безо всякого деятельного участия человеческого разума и воли.
  А еще с давних пор так считалось, что действовать должен именно народ.
  Но сам народ при этом всегда вот только до поры до времени совершенно молчит.
  А ведь его необходимо долго и старательно побуждать к мышлению, к пониманию, хоть к какой-то пусть и самой минимальной интеллектуальной активности.
  Но левая интеллигенция всегда предпочитала его именно так бурно пробуждать от всякого его векового сна.
  Да уж именно в этом левая российская интеллигенция весьма традиционно видела тот еще самый свой чисто абстрактный долг перед Его Величеством НАРОДОМ.
  Но у масс между тем есть разве что лишь самые простые потребности - хлеб и зрелища.
  От всего остального они быстро устают и лишь только зевают.
  Сложные речи усыпляют их, а отвлеченные идеи остаются ими вовсе совсем непонятными.
  И потому простых людей следует никак не перегружать абстрактными идеологическими конструкциями, а прежде всего хоть как-то просвещать.
  А для этого нужно бы не засорять сознание масс самыми отвлеченными догмами, вовсе так оторванными от всякой реальной жизни, а развивать знания, уничтожать невежество, бороться не столько с 'классами', сколько с общей темнотой людского мышления.
  Но для сколь еще многих интеллектуалов блеск величественных догм оказывается куда только притягательнее, чем те до чего простые доводы здравого рассудка.
  
  187
  Есть люди, сколь еще страстно жаждущие самых незамедлительных преобразований.
  Им попросту никак невыносима постепенность, отвратительна взвешенность, весьма подозрительна осторожность.
  Всякая размеренность кажется им самым явным предательством безмерно великой цели.
  
  Но это именно данная безудержная жажда обличения вполне будет способна обрушить крепостную стену, за которой, вполне возможно, веками удерживалось древнее зло и оно было сдерживаемо хотя бы вот и чисто формальными рамками общей культуры и цивилизации.
  Но кто-то сколь еще отчаянно спешил, а данная спешка в конце концов обернулась трагедией целой эпохи насильно обращенной куда-то вспять, то есть туда откуда оно вовсе никак до сих самых пор не может вернуться.
  А ведь история могла бы пойти совсем иначе, если бы никто до чего поспешно не отравлял совсем так до чего неразвитое народное сознание самой явной убежденностью в его извечном и как есть еще безысходном явном бесправии.
  И ведь сплошное засилье до чего же злосчастной социальной несправедливости само по себе никак так никуда не исчезнет от всего того до чего еще яростного крика и гнева.
  Причем его и близко не исцелить одними благородными страданиями чьей-то более чем исключительно возвышенной души.
  Ведь для настоящего дела нужен абсолютно иной путь строго во всем созидательный.
  Не бесконечное метание грома и молний в сторону власти, а самое последовательное сеяние знаний вместо разбрасывания зерен лютой ненависти.
  Ныне существующий порядок, возможно, уж явно во всем разом нуждается именно в некоем и впрямь более-менее относительном изменении.
  Но именно так самом последовательном изменении - а не полном и самом тотальном же разрушении.
  И народ явно вовсе не следует уж более чем непрерывно подталкивать к тому и впрямь самому так на редкость до чего еще широкому вооруженному восстанию.
  Значительно труднее, но зато гораздо уж праведнее - взять на себя труд его просвещения, вполне помочь ему обрести пусть малую, но собственную долю более-менее осмысленной мудрости.
  Это - тяжелая, неблагодарная, и главная чисто будничная работа.
  Она не сопровождается громкими лозунгами и не дает мгновенного ощущения исторической победы.
  Она вполне всерьез уж потребует сколь откровенно до чего вот беспрестанно без сна и отдыха рыться и рыться в навозной куче повседневной неразберихи, в бесконечных бытовых проблемах, да и в самом том как есть более чем непомерном несовершенстве общечеловеческой природы.
  А подобный труд мало привлекателен для тех, кто мечтает о великом и светлом счастье сразу для всех.
  Однако до чего еще быстро облагородить жизнь народа попросту никак явно же невозможно.
  Правда можно объявить любую идею победившей - и даже испытать краткое чувство внутреннего торжества.
  Но от всего этого лица простых людей никак не озарятся самым уж внезапным просветлением.
  Народ он никак не начнет жить лучше от одного лишь сознания, что 'ради него все вот ныне так сколь еще благородно вот делается'.
  Истинное изменение приходит медленно - через знание, и долгий опыт, и многолетние усилия совместного же созидательного труда.
  И только там, где есть достаточно долготерпения ко вполне планомерному осуществлению чего-то подобного, история уж и перестает только вот ходить по некоему до чего еще заколдованному кругу.
  
  188
  Дореволюционной левой интеллигенции, по существу, был нужен никак не тот вполне и впрямь на редкость благоразумный путь самого же постепенного обновления, а великий очищающий пожар - тот огонь, который должен был разом уничтожить все затхлое, все ветхое, все покрытое плесенью вековой косности и замшелого мракобесия.
  И это при том, что на деле народу требовалось нечто совсем уж явно иное.
  Ему была нужна та самая никак не отвлеченная, чисто так абстрактная справедливость, а исключительно ведь простая и насущная вещь - сытная пища и теплый, надежный кров.
  
  Однако при этом для тех других куда поважнее было нечто совсем иное, а именно небо над родною страной - небо, что будет отныне очищенное от черных туч векового и совершенно бесправного прошлого.
  То есть именно что ото всякого так более чем весьма зловонного наследия рабства, а также и от более чем самодовольного господства тех, кто присвоил себе право стоять выше других.
  Кто-то вполне искренне решил вырвать с корнем прошлое и начать все заново с того чисто уж белого листа.
  И то было не серая толпа, а люди - аристократы духа, до чего уж высокие в своих мыслях и устремлениях.
  И ведь главное они и впрямь исключительно искренне желали одного лишь как есть сколь безупречно же поистине наилучшего.
  Однако все это было слишком вычурно и абстрактно чтобы на самом вот деле действительно стать более чем доподлинной пользой всего же народа.
  Да и сами как они есть вполне естественные потребности людей чрезвычайно простого, практического склада ума были при всем том уж совсем так бесконечно далеки от крайне разгоряченного сознания тех титанов мысли, в которых неудержимо кипел восторженный энтузиазм самого бескрайнего и безудержного разрушения.
  И они и впрямь на деле были вполне готовы разом избавиться от всего того, что вполне наглядно казалось им самым уж вовсе невыносимым пережитком всего того былого угнетения масс.
  Ну а самая уж повседневная забота о народе - не в личном, а в широком общественном смысле - оставалась при этом полностью чуждой тем, кто витал в облаках до чего утонченного духовного абсолюта, столь откровенно пресыщенного благами всякого вот возвышенного духовного бытия.
  И потому нередко люди образованные, интеллектуально развитые, но чрезмерно восторженные, с жаром требуют гибели какого-нибудь попросту будто бы и впрямь-таки чудовищного общественного зла - словно ядовитого монстра, который, возможно, и вовсе не существует, но вполне отчетливо представляется им сущим воплощением самого предельного ужаса.
  
  189
  Причем тут сколь еще явно же следует прежде всего обратить внимание на одну ту безусловно так исключительно важную закономерность: всякое сияющее благо будущего общественного переустройства почти всегда оказывается прочно привязанным к чему-то вполне конкретному и исторически обусловленному.
  То самое добро, призванное низвергнуть извечную нечисть прошлого, может прозываться, например, большевистским или арийским.
  Но та самая подлинная человеческая доброта - всеобща.
  Она не принадлежит ни одной идеологии и потому нетленна, как и всякая подлинная истина.
  
  И именно здесь кроется одна из главных причин великих бедствий нынешнего человечества.
  Создание более-менее реального, вполне осязаемого общественного блага всецело потребует прежде всего позитивных действий.
  Ну а напротив всякие попытки разрушить и осквернить прежние 'пантеоны зла' чаще вот всего разве что воспроизводят их - в несколько иной, но нередко еще только поболее уродливой форме.
  То есть стоит только 'всесокрушающему добру' на деле вступить в борьбу со злом его же средствами - и оно само до чего постепенно вскоре перерождается в новое, еще поболее жестокое недобро.
  Ну а чисто поэтому всякое общественное зло следует не растаптывать, а преобразовывать - медленно, трудно, а заодно еще и крайне последовательно.
  Ни ярость, ни мстительная страсть разгневанных масс не способны здраво противостоять широкому и никак не личному злу.
  Противопоставить ему будет возможно одно - широкое просвещение, духовно раскрепощающее человека.
  Правда оно при этом должно быть не узкоспециализированным, не половинчатое, а именно сколь еще вполне всесторонним.
  Именно вот будучи таковым оно и рассеивает мрак в душах людских.
  Все остальное куда почаще разве что поболее его до чего явно разве что значительнее сгущает.
  Да только буквально всякое просвещение при всем том на деле должно быть вполне ведь явно так лишено всякого уж приторного пафоса и восторженной риторики.
  Оно никак не должно давить на сознание чрезвычайно воинственной идеологией.
  Иначе оно разом так вовсе уж перестает быть просвещением движущим народ вперед и превращается всего лишь в куда только поболее утонченную форму всякого насильственно принуждения.
  
  190
  Настоящее никак непредвзятое просвещение прежде всего учит мыслить - строго, последовательно и логично обо всем рассуждать.
  Тот, кто несет людям свет знания, никак не станет разжигать в них лютую ненависть к тем, кто выше по положению или весьма благополучнее устроен в этой жизни.
  Лучшее просвещение никак не подпитывается всякой черноротой злободневностью.
  Грубой силой навязав обществу должный и будто бы единственно правый путь, конечно, уж можно сравнительно так быстро уничтожить чисто внешние проявления вековой безграмотности.
  Но все это лишь разве что чисто наружная сторона дела.
  Причем точно тем же способом не менее легко будет навязать массам до чего жесткое, примитивное и негибкое мировоззрение.
  И вот во время того самого как есть только чрезмерно крутого исторического поворота главные симпатии интеллигенции могут оказаться именно на стороне тех, кто поднял на щит самое мгновенное облагораживание всего и вся.
  Причем никто ведь не стал внимательно заглядывать в прорези масок заменяющих лица тем, кто сколь старательно облагораживал все окружающие реалии.
  А там между тем было скрыто не одно только ехидное лукавство, но и лукавство идейное, пропитанное чудовищным самовозвышением на пьедестал самых лучших друзей всего мирового пролетариата.
  Но тут уж совсем никак не обошлось без тех кто поддержал извне тех, кто стал самим оплотом родины начисто выев всякую ту чисто прежнюю ее сердцевину.
  А на подобное можно было решиться лишь тогда, когда реальность попросту никак совсем не видят именно таковой, какова она есть, а воспринимают ее разве что сквозь самую отдаленную розовую дымку совершенно же надуманных о ней представлений.
  У кого-то душа может впрямь-таки гореть пламенным энтузиазмом в пепел сжечь все темное прошлое в печи революции.
  А она не рассевает тьму, а наоборот только лишь ее всячески конденсирует и нагнетает.
  Свет нового никак не может возникнуть из пепелища старого.
  Дом не перестраивают сжигая все его содержимое полностью так совсем дотла.
  Причем никто тут не говорит, что общественное зло надо бы именно умасливать, однако насилие внутри единоутробного общества должно быть именно точечным и никаким иным.
  Поскольку сколь уж совсем несправедлива ярость, мстящая за унижения далекого или недавнего прошлого, когда ее удары обрушиваются и на тех, кто ничем не запятнан чужой кровью.
  Правда вот густая тьма серого невежества никак не различает добрых и злых среди прежних господ - она видит одну безликую массу виновных.
  
  Да только кто это вообще решил, что люди, движимые слепой ненавистью, способны создать действительно новые и достойные человеческие отношения?
  Смерть прежнего порядка нередко означает не рождение нового гуманного мира, а возрождение первобытной дикости - лишь прикрытой внешним блеском урбанистической цивилизации.
  Главными устоями нового строя становятся фетиши идеологии, а все остальное оказывается отброшено в сторону, словно ненужный груз.
  Толпу ведут в некое 'будущее' под строгим конвоем - не через тернии к звездам, а через вязкое болото к далеким берегам светлых дней, которые все время остаются лишь где-то разве что на самом далеком горизонте.
  При этом непроглядная ненависть к прошлому и приторная ложь о розовом грядущем явно так оказываются самым действенным оружием нынешней власти.
  Причем хуже всего то, что сладкая патока иллюзий разогревает и без того возбужденную людскую массу - и она начинает творить совсем уж тогда неведомо что.
  Но все это никак не возникает из сущей пустоты.
  Раз с самого еще начала массовое сознание явно питается обрывками оптимизма, которые ему бросают всякие левые интеллектуалы.
  А ведь призывать к общественным переменам можно было и без всего того оглушительного пафоса разрушения.
  Поскольку вполне можно было жить и мыслить несколько иначе.
  Истинное искусство, будучи напрочь лишенным всякой прекраснодушной морализаторской цели, само вот по себе никак не является вполне резонной предтечей всего того революционного кошмара.
  А все-таки высокохудожественные произведения XIX века со временем действительно стали столь еще явственным пьедесталом, на котором и воздвигли затем фигуру вождя, зацикленного на совершенно безумной идее общемировой переделки.
  И те исключительно мрачные годы его всесильного правления вполне еще оказались сколь удивительно же озаренными яркими огнями торжественно сжигаемого прошлого.
  И ведь понятно, что он сумел стать всем будучи по сути своей абсолютно ничем по целому внутренних, а также и внешних чисто политических причин.
  Это более чем само собою явно так неоспоримо.
  Но вся та официальная государственная идеология сегодняшнего дня формируется несколькими десятками прошлых лет.
  И вся тьма нынешних общественных отношений производное того, что колеса духовного прогресса слишком уж сильно увязли в грязище прошлого и от желания подтолкнуть общественную колесницу куда-то далеко вперед проку никакого не будет.
  Поскольку перед ней надо выстраивать дорогу, а только потом и толкать ее куда-то строго вперед.
  И вот именно мысль и чувство, выношенные в глубине авторской души, на деле способны стать предвестниками более светлых времен - пока еще далеких, но вполне при этом возможных.
  Да вот уж действительно приблизить это светлое будущее к серой реальности будут способны только те, кто никак не предается праздным мечтаниям о мире идеальных идей, а вполне верно обращается к живым и самым насущным вопросам.
  И в принципе есть довольно же немало писателей, которые не заостряют внимание на крайних формах зла, но создают выпуклые образы живых людей - со всеми их достоинствами и слабостями.
  Они не предлагают поспешных рецептов всеобщего спасения и не сочиняют схем мгновенного освобождения общества всех застарелых вериг его далекого прошлого.
  Но есть и другие - для которых борьба с 'абстрактным злом' становится главной творческой задачей.
  В русской литературе к таким относятся, например, Герцен с его остро поставленным его романом вопросом 'Кто виноват?' и Чернышевский с его программной книгой 'Что делать?'.
  Однако было при этом и множество авторов, спокойно и настойчиво сеявших простую человеческую доброту - общую для всех безо всякого исключения.
  Ну а яркое, красочное и сочное добро, почерпнутое из книг, призывающих к беспощадной борьбе с абстрактной несправедливостью, неизбежно формирует самые одноплановые и воинственные жизненные приоритеты.
  Мечты людей могут быть вовсе так совершенно во всем явно не одинаковы.
  Но будущее у человечества все равно раз и навсегда всецело до конца едино.
  
  191
  И все же то как есть безгранично светлое - по крайней мере на бумаге - грядущее, вполне так сотканное из прекраснейших мечтаний, чаще всего послужит именно тем призывом, что поднимает народные массы на борьбу с некой 'лютой нечистью', которую, как оно ныне утверждается, всецело же необходимо уничтожить полностью и безо всякого остатка.
  Причем даже и у великого Виктора Гюго в романе 'Отверженные' можно вот без труда встретить строки, явно до конца проникнутые подобной крайней воинственной решимостью:
  'Так вот, монархия - это и есть внешний враг; угнетение - внешний враг; 'священное право' - внешний враг.
  Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому как вторжение врага нарушает границы географические.
  Изгнать тирана или изгнать англичан - в обоих случаях значит освободить свою территорию.
  Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея.
  Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает.
  Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет.
  После Эсхила - Фразибул; после Дидро - Дантон.
  Народ стремится найти руководителя.
  В массе он сбрасывает с себя апатию.
  Толпу легко сплотить в повиновении.
  Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями.
  Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их.
  Отсюда необходимость набатов и битв.
  Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии.
  Долой тирана!'
  
  И именно такова логика великого и никак не изощренного в разуме исторического прорыва прямиком назад в сущую первобытность: идея должна воспламенить, толпа - ослепнуть светом спасения, действие - завершить то, что замыслила мысль.
  Но именно здесь и возникает главное противоречие: где проходит грань, за которой ярое вызволение из пут прошлого превращается в 'освобождение' в точно тех же оковах которые при этом только лишь укрепляются и во всем том дальнейшем они вопьются в тело народа разве что только с самой так удесятеренной силой.
  
  192
  И главное вот и сегодня будущее никак не в безопасности из-за того, что его могут узурпировать при помощи всяческих 'славных идей'.
  А между тем на все те сколь откровенно фанатичнее слова бывшие в той выше процитированной цитате можно ответить - и ответить именно словами самого Виктора Гюго, но уже из другого его великого романа - 'Девяносто третий год'.
  Там он фактически дает предельно ясное и исчерпывающее представление о том, чем в действительности являются две неразрывные части единого, хотя и внутренне расколотого общественного организма:
  'Признаемся, что эти два человека - маркиз и священник - были в каком-либо отношении как бы одним существом.
  Бронзовая маска гражданской войны двулика - одной своей стороной она обращена к прошлому, другой - к будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны.
  Лантенак был первым, а Симурдэн - вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари'.
  
  И именно в этом - вся неустранимая двойственность исторического перелома.
  Прошлое и будущее, реакция и революция, разрушение и освобождение - все это не противоположности в чистом виде, а два лица одной и той же трагедии.
  Одно скрыто тьмой уходящего мира, другое озарено светом мира рождающегося - но страдание, жестокость и неумолимость остаются равными по обе стороны исторического разлома.
  Гражданская война никогда не бывает только борьбой старого с новым.
  Она всегда есть столкновение двух правд, каждая из которых уверена в своей неизбежности - и потому обе при этом будут совершенно так одинаково беспощадны.
  
  193
  Однако та заря, со столь самозабвенно налитыми кровью глазами, куда поболее всего собою напоминает не освобождение народа из до чего еще стародавнего рабства, а самое уж весьма вот неотъемлемое наличие нового, и впрямь-таки самого ведь беспощадного рабовладельца.
  И на этот раз он явно потребует от человека не только покорного труда, но и самого конкретного ему подчинения в самой же внутренней области человеческого существования - мысли.
  И если некогда прежде раб обязан был работать руками, то теперь от него потребуют еще и иметь в душе более чем должный же строй единственно верных логических построений.
  Ну так и главное должен он был быть собственно таковым каким оно будет кем-то вполне вот отныне более чем в самых узких рамках дозволено.
  
  И именно как раз в этом и заключена наиболее главная побудительная причина всякого новоявленного идеологического деспотизма.
  Слишком уж много в каждом из нас - слепых амбиций, непререкаемых постулатов, священных догм, внушенных еще в том исключительно ведь узком семейном кругу, а также яростных и почти никак неосознаваемых кем-то предрассудков.
  И все это, до чего еще вдоволь накопленное в душе отдельного человека, сколь явно стремится стать вполне полноценной нормой для всех остальных.
  Причем любой великий талант, всякая мощная личность действительно на деле способна щедро поделиться своим внутренним миром со всеми окружающими.
  Но вместе со светом духовной силы он нередко распространяет и собственные убеждения, а также и все свои самые явные более чем глубоко укоренившиеся предвзятости.
  Так луч солнца, исходящий от чужого величия, освещает не только путь - он еще и явно отбрасывает довольно длинную тень.
  
  194
  Автор художественного произведения вовсе не мыслит одним лишь праздничным светом и отвлеченным добром.
  Он пропускает через себя весь окружающий мир - в той мере, в какой тот вполне доступен его духовному зрению и мировоззрению, - а затем широким потоком выносит его наружу, придавая ему форму слова.
  
  И потому его образы далеко не всегда бывают вполне же безупречно чистыми и нарядными.
  В них неизбежно присутствует пыль несбывшихся надежд, глубинные раны разочарований, следы странствий по миру чужих фантазий, которые в момент вдохновения причудливо переплетаются с его собственными.
  Художник не создает мир из ничего - он перерабатывает пережитое, услышанное, прочувствованное.
  И в этом сложном сплаве личного и общего, света и тени, мечты и боли затем и рождается подлинное произведение искусства.
  
  195
  Причем речь тут идет именно обо всех видах творчества!
  Тьмы в нем зачастую никак не меньше чем яркого света.
  И уж тем более тот приторно-слащавый обман, неизбежно присущий вычурно приукрашенной, осыпанной блестками елейного вымысла художественной и 'высокоидейной' литературе, вовсе не может являться для верного читателя самым безупречным светочем во тьме египетской всякой той еще обывательской серости.
  В книгах же, до самых краев наполненных не сладкой, а горькой правдой, автору почти так никак не остается совсем ведь ничего иного, кроме как сколь искусно же проводить самые условные и весьма неизбежно размытые границы - там, где кончается светлое добро и начинается темное зло.
  И именно потому в них все уж вполне поневоле сплетается в тугой, часто неразрывный узел.
  Да и вообще - использовать литературу как самую безусловную меру бытия во всякой практической сфере повседневной жизни будет явно совсем как есть вовсе неправомерно.
  Это ведь явно ведет не к всеобщему свету и счастью, а разве что к новым, до чего еще подчас совсем уж на редкость напрасным страданиям.
  Раз это где-то отсюда и зарождается холодная, расчетливо взвешенная целесообразность - та самая сухая и бездушная логика, которая вполне способна оправдывать насилие, не имеющее права существовать вне мира слепой борьбы неразумных существ за свое вполне должное выживание.
  Раз человек - существо вполне уж до конца сознательное, то и никак он явно не вправе руководствоваться теми механизмами, что вырабатывались миллионами лет в мире хищной плоти и столь же упрямого сопротивления всякой ее травоядной добычи.
  Человеку никак не может быть предостаточно одной лишь и только биологической логики - он обязан отвечать за свои решения пользуясь при этом именно разумом.
  И главное, как раз об этом с исключительно тонкой иронией и говорит Сергей Довлатов в его повести 'Филиал':
  'По-моему, - говорю, - литературе нельзя доверять свою жизнь.
  Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как и в природе'.
  
  И действительно - в литературе добро и зло вполне сосуществуют рядом, как самые уж вовсе непримиримые противоположности.
  И они могут там соприкасаться, отражаться друг в друге, вот только что не сливаются окончательно.
  И редкие исключения лишь подтверждают это вполне общее правило.
  
  196
  И в сущности все тут дело именно в том, что у значительной части литературы действительно много общего с живой природой - там и там столь неумолимо действует закон слепой и безжалостной целесообразности.
  А именно потому в ней зачастую явно уж никак не остается места для всякой подлинной гуманности - той самой, что и впрямь способна проявляться как вполне разумное снисхождение к тому сколь уж ныне так окончательно поверженному злу.
  Правда внутри той вполне естественной природы сколь еще откровенно действуют силы, никак не имеющие почти уж ничего общего с нравственными достижениями человеческой духовности.
  Однако культура, созданная человеком, возникла уж точно вовсе иначе - как результат безупречно добровольного и постепенного единения душ, соединенных общими устремлениями: без принуждения, без ожесточения и, главное, без единой обязательной цели, навязанной всем и каждому откуда-то явно извне.
  И именно потому свет никак ненавязчивого добра всегда был сколь тесно связан со всем тем большим многообразием искусства и с самой идеей человечности.
  И он точно совсем так никогда не мог быть заключен в пределах одного лишь частного проявления культуры - каким бы значительным ни было это самое проявление.
  Причем в самой полной мере - это касается и всей ведь художественной литературы.
  Живая ткань человеческой судьбы развивается непрерывно и всеобъемлюще - по до чего сложнейшим законам эволюции, включающим бесчисленное множество факторов и взаимосвязей.
  И потому было бы вовсе нелепо сводить этот процесс к узкому историческому отрезку, словно вся полнота человеческого опыта умещается в пределах нескольких поколений, не имея за собой бесконечной череды зим и лет, испытаний и ошибок.
  То есть создатели чисто своей искусственной природы просто вот живут в чисто так совсем искусственной оболочке.
  И они сколь еще откровенно видят весь окружающий мир именно через ее довольно узкую призму.
  
  И да мать природа - ярка, величественна и мудра, но при этом совершенно беспощадна.
  И это ее самое до чего еще вовсе более чем неотъемлемое право.
  Но это точно не право человека - существа ограниченного, подверженного предрассудкам и нередко склонного к поспешным и самым вздорным решениям.
  И именно потому подчас уж бывает крайне опасен тот огромный мир литературы, а в особенности когда его почти вот буднично превращают в остро отточенный скальпель - инструмент холодного и беспристрастного рассечения всей ныне существующей действительности.
  А ведь при данном раскладе он сам собою неизбежно становится сущей карикатурой на всякое разумное восприятие жизни.
  Главная же соль всего бытия заключается совсем вот именно в чем-то другом.
  Да, действительность порой бывает безнадежно жестокой и крайне суровой.
  Но сама ее лютая суровость еще никак не дает права лихорадочно искать виновных, совсем не разобравшись в причинах всего того ныне происходящего.
  И уж тем более она не требует всех тех до чего немедленных, поспешных действий, продиктованных одной лишь тревогой или гневом.
  Не всякая боль требует мгновенного ответного удара.
  Иногда она требует самого внимательного понимания всех причин своего так сказать еще изначального своего возникновения.
  
  197
  Впрочем, литература действительно может стать самым вот исключительно наглядным и вполне ведь действенным инструментом более-менее вдумчивого анализа всей окружающей реальности.
  Но - лишь в самых так всецело же разве что весьма размыто общих ее чертах.
  Она никак неспособна быть единственно верным ключом к познанию всего того доселе неведомого в этом мире и уж тем более никак не сможет она стать самым безупречным эталоном на все времена, утверждающим, что именно на деле есть те самые более чем безукоризненные житейские истины.
  
  Литература - средство понимания, но не окончательный приговор буквально всему в этой жизни.
  Когда же великие духовные богатства начинают насильственно втискивать в узкие, не предназначенные для них рамки, это приводит не к нисхождению в мир света высших форм любви и счастья, а к сгущению туч лютого фанатизма.
  Духовное превращается в серую догму, а людской вполне естественный душевный подъем - во внушенные чисто извне воззвания.
  И именно так зачастую обстоят наши общие дела: все то нравственно недозрелое , превращенное в обязательную формулу для всех, неизбежно утрачивает свою изначально живую природу.
  Оно становится всего лишь символом прикрывшись которым себялюбивое зло будет катить вперед один только каток всех разом сходу уравнивающего мировоззрения.
  И ведь главное без крайне восторженной разумом и чувствами интеллигенции у не у большевиков не у нацистов совсем ничего серьезного более чем явно не вышло.
  Следовательно, всякий интеллигентный, но праздно мыслящий человек вполне может невольно стать явным соучастником великого зла - руководствуясь при этом самыми восторженными принципами 'светлого добра'.
  Сознательно или бессознательно он может встать под знамена всеобщего счастья, никак не замечая, что счастье, объявленное обязательным и одинаковым для всех, вовсе перестает быть хоть сколько-то счастьем.
  Ибо благо, навязанное силой, неизбежно оборачивается своей более чем вполне конкретной же противоположностью.
  
  198
  Как правило, именно тот, кто громче всех и до чего только радостнее прочих кричит о всеобщем благе, чаще всего желает заняться никак не решением всех тех весьма насущных человеческих проблем, а самой уж так совсем низкопробной политикой.
  Ему ведь до самой крайности важна не реализация права народа на лучшую жизнь, а разве что само право во всей свой голос заговорить от имени некой попросту всесильной идеи.
  Причем именно чтобы вполне до конца сходу придать своим словам безупречно полнейшую же серьезность всякому невероятно деятельному демагогу будет сколь еще предостаточно до самого нутра на редкость бесконечно проникнуться духом 'единой на всех' славной доктрины.
  Ну а затем он более-менее смело уж явно так начинает вещать именно от ее имени, прикрываясь при этом чисто абстрактным, победоносно сияющим, но в сущности на деле весьма отчаянно бледным ликом некоей так и сияющей вдали блаженной цели.
  Да только вот тот яркий свет в конце длинного туннеля тяжких страданий общества при этом более чем легко уж будет истолковывается весьма поверхностно и крайне схоластично.
  Он должен будет быть исключительно потому что никак иначе оно и быть вот вовсе-то никак не может.
  И главное всю ту его весьма благую грядущую суть безо всякого труда явно притягивают за уши к чьим-либо более чем единоличным и далеко не скромным интересам.
  Величавая идея в грязных лапах до чего вскоре превращается в очень даже удобный инструмент, весьма так откровенно сходу оправдывающий всякие личные притязания на чисто царскую роскошь.
  Причем самым верным базисным тезисом превратившим сказки о грядущем рае в самую безрадостную и серую быль чисто вот безнадежно сталинского жития-бытия и было то, что слишком многие восторженные интеллектуалы были подвержены фантазиям, что сколь еще наспех были вынуты из всякого чересчур вычурного книжного заумья.
  
  И вот из всего того доселе сказанного сам собой напрашивается тот весьма простой вывод: книги и подлинные духовные ценности никак не обязаны оказаться чисто так намертво соединены в пределах чисто одной же человеческой души.
  Можно быть очень даже здорово начитанным - и оставаться при этом нравственно во всем совершенно пустым.
  Можно восхищаться высокими словами - и использовать их как одно только прикрытие для весьма приземленных целей.
  Более того, литература порой бывает способна расширить сознание подлого негодяя, придав его мерзостям куда только поболее изощренный и продуманный вид.
  
  199
  На каждые ста тысяч образованных людей в этом мире сколь наверняка уж найдутся в том числе и целые сотни тех до чего изощренных и холодных умов, которые вполне сознательно оказались причиной чьей-то безвременной смерти - одного человека или, быть может, нескольких, а в том числе и совершенно случайных жертв.
  И те перед кем-то в чем-то уж весьма виноватые люди гибли именно так в результате сколь еще тщательно продуманных, порой по-дьявольски изобретательных преступных замыслов.
  Причем иногда все сколь явно начиналось именно с намерения весьма же сходу расправиться разве что только с кем-то одним, однако в действительности под удар вполне могли подпасть в том числе и те, кто оказался рядом совершенно случайно.
  
  Да только вот по поводу подобных 'сопутствующих обстоятельств' редко кто проливает горючие слезы.
  И речь здесь идет о тех страшных вещах, по которым зачастую никто и нигде вовсе не возбуждает вполне настоящего судебного разбирательства.
  Возмездие за них не приходит - по крайней мере в этом нашем земном измерении.
  И разве что только и может оно прийти в том чисто уж воображаемом пространстве вроде того самого острова из романа Агаты Кристи 'Десять негритят', где воздаяние настигает виновных по до чего тщательно выстроенной драматической схеме.
  Но в реальной-то жизни подобная справедливость случается куда только явно пореже.
  
  200
  Ну а коли безо всякого увеличительного стекла до чего так внимательнее присмотреться к людям, которые осознанно - хотя далеко не всегда злонамеренно - или вовсе вот чисто по неосторожности причинили кому-то самые тяжелейшие душевные страдания, то список тут окажется, куда только шире и весьма необъятнее, чем то вообще вот на деле принято же считать.
  И нередко тот самый всеми уважаемый человек, самоуверенно совершивший безмерную подлость, остается в глазах всего своего окружения кристально порядочным и безупречно достойным членом общества.
  Для тех, кто знаком с ним лично, его образ не рушится - напротив, он явно вполне до конца сохраняет ореол все того же большого почета.
  
  И все это так только потому, что лавры общественного признания - наилучшая защита от обвинений, особенно если они кому-то вот явно покажутся 'совершенно необоснованными'.
  И что особенно примечательно - подобные вещи почти всегда свойственны не тем, кого принято считать невежественными или грубыми, а людям культурным, образованным, хорошо знакомым и с самой элементарной этикой, и с высоконравственной книжной моралью.
  Доскональное знание самой сути добра еще никак не означает весьма последовательное следование ему.
  Да и вообще никакая общая образованность вовсе не гарантирует нравственной безупречности.
  
  201
  И все это так чисто потому что книги никак не являются распахнутым окном в мир высокой и светлой духовности.
  Куда скорее они, в наши дни более всего собою напоминают самые бесчисленные осколки некогда разбитого зеркала, что более чем всеобъемлюще на деле являлось самой сутью должного отражения высших истин, которые, при всей своей возвышенности, остаются почти недосягаемыми во всякой повседневной жизни.
  
  Даже то, что мы действительно способны безупречно понять и осознать, далеко не всегда становится частью нашей внутренней природы.
  Знание может быть усвоено одним только умом, но так и не превратиться во вторую натуру.
  И ничто вот никак не способно заменить самого процесса воспитания личности - последовательного, вдумчивого и кем-то столь старательно направленного в самом еще верном ключе.
  Причем начинаться данный процесс должен был едва ли не с первых шагов человеческого становления, если не с самого еще его зарождения.
  Потому что все то внимательно прочитанное вполне может озарить разум светом благих идей, но только прожитое и усвоенное способно преобразить самого человека.
  
  202
  Книга - это прежде всего до чего сложный и очень даже многослойный учебник с яркими иллюстрациями, но при этом куда поболее трудный для понимания, чем любая тригонометрия.
  Она требует не только приложения вполне трезвого ума, но и полной внутренней зрелости.
  А потому постичь через литературу по-настоящему стоящую того мораль - без живых наставников и реального человеческого примера - почти так вовсе совсем невозможно.
  Слова способны указать направление, но не способны заменить личного опыта и вполне так живого воспитания.
  
  Школа, семья и люди, которые окружают нас - вольно или невольно, - оказывают куда только более глубокое и долговременное влияние, чем любые литературные произведения, покоящиеся на пыльных полках общественных или даже частных библиотек.
  Книга может довольно-таки многое подсказать.
  Но саму душу человека формирует именно та столь плотно окружающая его жизнь.
  
  203
  Да и вообще в сказочно огромном мире литературы весьма ведь немало до чего уж тщетной суеты, и пустой маеты.
  И лишь немногие представители писательской братии действительно высекали буквально каждое свое слово словно бы из цельного мрамора - хотя и данный мрамор тоже добывался на точно той же каменоломне сколь еще величавого, да только при всем том никак уж совсем вовсе не святочного художественного вымысла.
  
  И даже у тех довольно немногих, несоизмеримо великих авторов, без сомнения, хватало собственных грандиозных и воинственно амбициозных заблуждений.
  Ну а за восторженные иллюзии XIX столетия человечество впоследствии разом и заплатило самую страшную цену.
  Многие люди отдали свою жизнь за никогда на деле не существовавшее призрачное царство 'всеобщего счастья', которое жило вполне реальной жизнью в одних лишь и только розовых мечтах и броских лозунгах.
  И еще довольно вот долго нам придется расплачиваться по старым, давно просроченным счетам нашей былой истории.
  Причем платить придется не только уж всем ныне живущим, но и тем поколениям, которые только вот некогда затем еще народятся на белый свет.
  И, быть может, единственное утешение тут может быть только в том, что мы пока вот не заплатили за эти иллюзии всей вот разом своей собственной жизнью.
  И в том есть самая явная доля счастливого случая - а может быть, и результат того, что политические руководства стран, обладающих всесильным ядерным оружием, все же никак пока не решились действительно довести этот мир до самой полной и окончательной катастрофы.
  Но многим из нас все равно довелось провести жизнь в сколь бесконечной же очереди за счастьем, которое так и не наступило - счастьем, разве что только кому-то приснившемся в некоем идеалистическом и тревожном сне.
  Эти доморощенные иллюзии, словно тяжелое и удушающее одеяло, накрыли мысли сразу вот нескольких поколений.
  И потому столь еще многие люди вполне же оказались явно погружены в густую и почти непроницаемую тьму ласково лживых надежд.
  
  204
  И вот кабы на деле объявился на свет божий этакий великий человек - тот самый, которого нам будто бы явно уж совсем нам вот только и не хватало в эти наши нынешние томительные часы слишком так весьма поспешного перехода от неторопливого гужевого бытия к совершенно невероятным космическим скоростям...
  Но коли прежде ничего подобного явно так не произошло, а сегодняшний мир стал куда весьма поболее прагматичным, то вот вряд ли уж его можно будет на деле увлечь теми чисто прежними идеалистическими миражами.
  
  И все же остается вполне открытым вопрос: изменится ли жизнь человечества к лучшему - или нынешние беды станут разве что лишь предтечей куда только поболее суровых катастроф?
  И не окажется ли ускоренный прогресс всего лишь прологом к самому так более чем еще необратимому затем упадку?
  Слишком долго мы верили в печатное слово как в откровение, словно всякая талантливая мысль автоматически превращается в новое Синайское пророчество.
  Однако уж ясно тут только ведь то одно: руководствуясь принципами безответственных политических игр, человечество вполне способно загнать себя в самый полный тупик.
  А из такого тупика выход либо унизительно медленный - почти на карачках, обратно к первобытности, - либо его не будет так вовсе.
  И если быть откровенным, техногенная цивилизация явно не стала бы столь одержимо играть клыкастыми амбициями, если бы за ее спиной не стояла та самая разгоряченная и нетерпеливая философская мысль.
  Ну а так вместо спокойного и постепенного поиска путей разумного преобразования реальности современное любомудрие до чего нередко занято одним лишь только совсем бесплодным самокопанием, что полностью так равнодушно к судьбе всего этого мира.
  
  205
  Хотя в сущности все это одна лишь и только возвышенная философия.
  И, к самому наилучшему примеру, Лев Толстой вовсе так не был тем самым 'гигантом светлой всеразрушающей мысли'.
  Однако многие его личные, подчас наивные взгляды объективно так смогли до чего во многом препятствовать относительно спокойному и последовательному развитию российского общества.
  А значит - и мира в целом, поскольку Россия никогда не была страной исключительно регионального значения.
  
  А точно также неоспорим и некий иной вывод: появись вот в русской литературе гений, одержимый по-настоящему разрушительной идеей, то уж именно он и мог бы увлечь человечество к куда более опасным последствиям - вплоть до фанатического саморазрушения.
  И если подобный 'палач народов' так и не родился - или умер во младенчестве, - то едва ли это заслуга тех, кто был бы готов внимать его страстным речам с самой ведь откровенно восторженной доверчивостью.
  Читатели XIX века обладали самым уж весьма вот обостренным чувством сопричастности к мыслям великих авторов.
  Они вполне вот стремились не только понимать, но и подражать прославленным 'героям'.
  И если литературные персонажи расшатывали вековые устои, то почему бы благодарным читателям не последовать в точности их примеру?
  Впрочем, ни один из классиков XIX столетия не стал исполином по-настоящему катастрофической мысли.
  И даже если у Толстого в романе Анна Каренина и промелькнула мысль, способная встревожить и поколебать внутреннее равновесие читателя, но то точно уж не было чем-то таким действительно страшным:
  'И было одно средство - смерть.
  И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
  Но Левин не застрелился и не повесился, и продолжал жить'.
  
  И ведь как-никак, а данные строки - при всей их трагической напряженности никак не являются предвестием вселенской катастрофы.
  Они лишь свидетельствуют о внутренней борьбе человека, о драме личного сознания, а не о призыве к разрушению мира.
  И потому не всякая тревожная мысль, высказанная гением, становится до чего еще и впрямь роковой для всего человечества в целом.
  
  206
  И все же никак нельзя отрицать, что Лев Толстой - пусть и косвенно - повлиял на формирование той уж самой духовной атмосферы, которая впоследствии более чем вполне поспособствовала становлению государства, названного Рональдом Рейганом 'империей зла'.
  Разумеется, это определение относилось к политической системе, а не к рядовым людям. Да и, кстати, в самих ведь Соединенных Штатах начала XX века, судя по произведениям О. Генри и Джека Лондона, простому человеку жилось уж далеко так вовсе совсем не безоблачно.
  Однако, сколь так очевидно же опасаясь повторения российского сценария, американские привилегированные слои проявили до чего прагматичную расторопность: они начали реформировать социальную систему, создавая для своего общества куда поболее устойчивые и комфортные условия - чтобы люди жили в просторных домах, а не в условных 'хижинах дяди Тома'.
  В то же самое время в СССР общая картина складывалась считай так мрачнее некуда.
  Пламя революции подняло на поверхность все то имперское бездушие, которое прежде было хоть как-то вот скрыто под покровом старого строя.
  Официозно провозглашенные права советских граждан зачастую оказывались сущей фикцией.
  
  Власть советов, действуя популистскими методами, действительно устранила открытую безработицу - но вместе с тем новоявленный 'пролетарский строй' нередко превратил право на труд в самое так чисто принудительное распределение, а право на отдых - в чистую формальность.
  И в этом никак нельзя не видеть исторической предтечи.
  Российские классики XIX века громко и страстно объявляли войну тупой праздности и барству.
  В том числе и Лев Толстой в ту же сторону весьма самоуверенно клонит со своим тем своим нравственным максимализмом и крайне жестким отрицанием всем давно привычных форм общественной жизни.
  Правда с его личной, глубоко моральной позиции подобные взгляды могли ведь показаться на редкость оправданными.
  Но во всем том широком общественном масштабе они довольно уж невольно подпитывали атмосферу резкого, и никак не поэтапного и разрушительного переустройства, которое впоследствии уж явно так воплотилось во всем том сколь еще трагическом советском опыте.
  
  207
  Несколько ниже можно будет до чего еще вполне наглядно лицезреть самый так конкретный пример мышления всемирного гения и классика - Лев Толстой.
  В романе Анна Каренина он весьма резко и настойчиво подвергает сомнению саму жизненную необходимость всеобщего сподвижничества в деле самого так последовательного, а вовсе не спонтанного просвещения народа.
  При этом Толстому приходится прибегать к самым различным словам и рассуждениям, однако по существу лишь для того, чтобы весьма увереннее и шире раскинуть в душе представителей родовой аристократии до чего только своеобразные сети умственных и нравственных предрассудков.
  
  И главнейший из них состоит именно в том, будто бы нет ничего важнее того своеобразного, самоустраненного счастья, которое принадлежит знатным, образованным и зажиточным людям.
  И идти к нему следует исключительно так собственной, разве что совсем вот частной дорогой.
  Между тем все это выглядит самым откровенным заблуждением и едва ли может считаться вполне достойным ориентиром для людей действительно всесторонне развитых, желающих обустроить на своей родине исключительно так совсем спокойную и светлую жизнь.
  Ибо такой она может стать лишь благодаря самому разумному и последовательному вмешательству в те подчас до чего беспокойные и сложные дела общественной жизни.
  
  208
  Однако автор и близко никак не рассчитывает доказать нечто подобное одному из тех безупречно всезнающих людей, для которых именно такое представление о судьбе цивилизации и о наиболее справедливых принципах общественного существования как раз и является чем-то вот максимально близким и вполне естественным.
  Поскольку именно подобные взгляды они и почитают с особым усердием - ведь ничто иное столь полно не соответствует их личным вкусам, а также и тем наиболее главным жизненным приоритетам, которыми они до чего повседневно так более чем неизменно же руководствуются.
  И вот они слова Льва Толстого из его всемирно известного романа Анна Каренина:
  'Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным.
  Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
  Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил.
  Для меня земские учреждения просто повинность - платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
  - Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
  - Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение крестьян было другое дело.
  Тут был личный интерес.
  Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: 'Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?' - 'Ась?'
  Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
  Но Сергей Иванович пожал плечами.
  - Ну, так что ты хочешь сказать?
  - Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить - я не понимаю и не могу'.
  
  209
  Да, действительно, хоть сколько-нибудь посильно участвовать в общественной жизни - дело порою весьма и весьма неприятное, а подчас и более чем откровенно так нечистоплотное.
  И потому по сей день им зачастую занимаются именно те, кто никогда не забывает о своем собственном, широко оттопыренном кармане.
  
  А следовательно, всему тому прежнему самодовольному мздоимству, по самой его природе, как будто и суждено вполне проявлять себя в прежнем, весьма скверном виде.
  И это как раз именно таковым ему и быть собственно уж и впредь по крайней мере до того самого поворотного момента, когда, быть может, российская интеллигенция вполне научится видеть окружающий мир в несколько ином, куда менее прекраснодушном свете.
  Причем то самое весьма безмерное благодушие к самой уж себе, столь еще сладострастно ею любимой, у нее до чего так нередко и неотъемлемо сочетается с тем разве что наспех прикрытым фиговым листочком мнимого радушия сущим вот, самым откровенным презрением ко всем прочим простым обывателям.
  И у того же Лев Толстой было отнюдь и впрямь не самое худшее отношение к простонародью его века и страны.
  И все-таки этакое высокородное презрение к простому мужику, при не слишком тщательно скрываемой зависти к нему самому и ко всему его сословию, буквально неистово проступает из всего творчества, без всякого сомнения, великого графа Льва Николаевича.
  
  210
  И если вполне всерьез, в полный же голос, заговорить о довольно сильном влиянии художественной литературы, то легче всего оно приживается и начинает давить на человеческий ум именно тогда, когда ведет не к свету высших и величавых истин, а во тьму всевозможных предрассудков.
  Вот еще один довольно яркий пример из творчества Лев Толстой, где он весьма усердно расшатывает старые догматические постулаты, но при этом никак не насаждает ничего нового.
  Вместо этого он лишь поспешно низводит на нет прежние устои тех самых господских забот и утех, которые, по его мнению, еще изначально были совершенно неправедны.
  И вот он фрагмент из романа Война и мир:
  'Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему - закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью'.
  Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое всякий раз изумляла его.
  'Я понимаю эту ложь и путаницу, - думал он, - но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее.
  Стало быть, так надо! Но мне-то, мне куда деваться?'
  Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - способность видеть и верить в возможность добра и правды и вместе с тем слишком ясно видеть зло и ложь жизни, чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие.
  Всякая область труда в его глазах соединялась со злом и обманом.
  Чем бы он ни пробовал быть, за что бы ни брался - зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности'.
  
  211
  Однако, чего - это тут вообще можно будет поделать, коли весь этот мир снизу доверху переполнен всевозможной злобной скверной, и никакое серьезное его улучшение никому из нас не сулит чистых рук.
  Остается порой лишь суметь отличить, где грязь, а где напрасно пролитая кровь.
  
  Да только кое-кому нечто подобное попросту уж совсем явно так непонятно.
  Ибо тот самый кратчайший путь вполне оказывается до самого предела кровав и жесток, зато, как им кажется, вовсе он совсем так не грязен.
  А потому и идти по нему будто бы можно вот сколь так еще широко, светло и раздольно.
  Ведь всю ту черную работу, безо всякой тени сомнения, возьмет на себя кто-нибудь явно другой.
  И именно потому как раз и настало время самым тщательным образом подготовить к грядущей эпохе всеобщего радостного света хорошо же для того вспаханную идеалистическую почву.
  И это как раз-таки дабы приблизить ее наступление, явно ведь и следовало, со всей светлой убежденностью, разом и заняться до чего особенно же ревностным обличением той самой, будто бы врожденной никчемности стародавнего российского царизма.
  
  212
  Причем, конечно, все это явно делалось никак не ради всеобщего порабощения каким-либо самым откровенным же злом.
  Напротив, тогда повсюду раздавались весьма вот громкие и страстные воззвания, призывавшие всех и каждого немедленно устремиться к тем как есть так необъятным, и вовсе-то пока не освоенным просторам светлого добра.
  Однако при этом те мнимые блага, которые рисовались где-то далеко за горизонтом, на деле напоминали лишь тот самый небесный рай, до которого своими ногами никому уж точно будет явно не дойти.
  Правда, люди, некогда обещавшие всем и каждому наступление новых времен, зачастую вполне искренне верили в собственные слова.
  А потому суровую казнь прошлого они считали вполне приемлемой, хотя и чрезвычайно жесткой мерой.
  Для них она представлялась чем-то полностью так явно оправданным в свете того безупречно наилучшего грядущего, славные дни которого должны будут наступить только вот для тех поколений, что должны были прийти в этот мир несколько позже.
  Однако при этом явно ведь следует со всею серьезностью разом заметить: тяжкие заблуждения искренних праведников в конечном итоге до чего уж нередко обходились человечеству куда только дороже, чем все происки самых откровенных злодеев.
  
  Причем даже и тогда, когда из чьих-то смелых замыслов и выходило нечто более или менее сносное, а не откровенно пагубное, результат все равно оказывался совсем не таким, каким он представлялся в чьем-либо весьма богатом на иллюзии идеалистическом воображении.
  Да и вообще любые светлые намерения крайне так редко осуществляются во всей своей еще первоначальной форме.
  Ведь всякая же теория неизбежно требует долгой и суровой обкатки на той еще самой чисто житейской практике.
  И именно потому всякое доподлинно правое дело, каким бы возвышенным ни казался путь великих исторических преобразований, вовсе не должно строиться на кровавых деяниях, направленных на насильственное устранение прежней долгими столетиями укоренившейся власти.
  Причем даже если в самом лоне государства и впрямь сколь давно поднакопилось великое множество всяких вопиющих несправедливостей, это еще никак не повод разрушать вековые устои вполне устоявшейся общественной жизни целой страны.
  Яростное свержение старой, совсем уж прогнившей от коррупции власти само так по себе никак не прибавляет праведному гневу народа ни четкой ясности целей, ни созидательной силы.
  И тем более нечто подобное никак будет на деле способно действительно же изменить всю систему еще вот стародавних общественных отношений.
  Нет - прежде всего будет необходимо устранить саму первопричину безгласности и безропотности значительной части простых граждан.
  А для этого народу следует дать хотя бы элементарные знания о его гражданских правах, не забывая при этом столь же ясно и обстоятельно разъяснить ему и все его самые так прямые обязанности.
  
  213
  Но добиться всех тех действительно серьезных успехов на данном поприще никак так ведь попросту совсем не удастся, если пойти по в корне неверному пути самого поспешного обрушения всей же общественной пирамиды, какова она и поныне вот вполне существует .
  Ибо она состоит из одних и тех же, по сути неизменно идентичных и взаимозаменяемых частей.
  Просто одних она всей своей тяжестью безжалостно придавила, тогда как другие по праву рождения оказались на самом остром кончике ее всевластной вершины.
  Причем какой-либо действительно существенной разницы между теми или иными людьми, по большому счету, нет - как нет да, пожалуй, и быть ее вовсе никак так не может.
  
  Те, кто находится наверху, всего лишь получают в свои руки рычаги управления - и пользуются ими.
  Но делают они это точно вот не ради счастья безликих масс, а главным образом ради удовлетворения собственных, нередко весьма обширных амбиций.
  И если прежних злосчастных сибаритов совсем начисто смести с дороги, то, как ни крути, на их место неизбежно придут другие - столь же властолюбивые молодчики, у которых точно те самые амбиции будут явно сочетаться еще и с самым так нелепым слепым невежеством.
  И это именно они вполне еще окажутся на деле способны совсем не оставить в стране даже и камня на камне от всего того, что было хоть как-то ведь связано с какой-либо вообще человечностью и самым-то доподлинным гуманизмом.
  Да и как есть так именно вследствие столь уж бессмысленного разрушения той самой общественной пирамиды, что долгие века существовала, пусть и не без изъянов, но все же довольно-таки вполне устойчиво, до чего многое более чем неизбежно придет в состояние никак неконтролируемого дикого движения.
  И почти немедленно на месте прежнего, довольно величественного общественного здания возникнет некая иная форма коллективной жизни - связанная уже куда более жесткими и насильственными узами.
  Причем по своему существу она может сохранить почти тот же самый облик: исчезнут лишь наиболее хрупкие элементы прежней конструкции, тогда как все остальное останется практически без изменений.
  Более того - многие из самых отвратительных ее элементов могут лишь еще отчетливее проявиться и весьма заметнее укрупниться.
  
  214
  Так что какой-либо подлинной пользы - равно как и безупречно великого блага для народа - от всех этих до чего искрометно многообещающих революций нигде и никогда, по всей сути свой, явно так не бывает.
  Правда, порою они весьма вдохновенно преуспевают и прежде всего в деле самого так окончательного и бесповоротного сокрушения того зла, которое долгие века существовало и столь тщательно укоренялось во всей широкой общественной жизни.
  
  Однако практической пользы от этого все равно нет - как не было ее прежде, так и быть ей, по большому счету, явно не может.
  Революционные веяния приносят с собой целый ворох восторженных слов, но на деле нередко сеют один лишь великий вред, ибо во многом обладают всеми признаками стихийных и разрушительных бедствий.
  Правда, как говорится, нет худа без добра: без темных тупиков едва ли возможно будет когда-нибудь потом достигнуть того ослепительно яркого света, к которому человечество всею душою стремится.
  И все же, восторженно славословя и почти боготворя те безнадежно темные, а не просто совсем никак неудачные социальные эксперименты идеалистического прошлого, некоторые люди совершенно при этом забывают о той непомерно тяжелой цене, которую за них уж пришлось некогда так затем заплатить.
  Да только вот между тем, словно бы произнося некие заклинания и заискивающе ласково говоря о якобы совсем так случайно неудавшемся будущем этих попыток, можно, не дай Бог, вновь подтолкнуть общество к новым вооруженным восстаниям.
  Причем именно так будто бы для того, чтобы и впрямь полностью отыграться за все те суровые беды только лишь совсем недавно минувших времен.
  Но для кого-то всего важнее это увидеть радугу на горизонте после всеочищающей социальной грозы.
  Эти люди живут в мере, где добро и зло вычурны и абстрактны...
  И вот, по мнению этаких прекраснодушных либералов, именно в тех считай еще первоначально весьма неясно и противоречиво сформулированных целях и идеалах и была заложена та искра разума, которой и надлежало раздуть великий и всемирный очищающий пожар.
  Но на деле первопричина столь откровенного запустения и обездоленности людских серых масс заключалась вовсе не в тех или иных привилегированных классах, правивших обществом.
  Нет - главная беда состояла в общей необустроенности всего общественного уклада, который просто вот оказался неспособен обеспечить достаток и благоденствие для всех своих членов.
  И коли на действительно разумной основе начать исправлять врожденные недостатки существующего общественного порядка, то уж делать это следовало бы всем миром - сообща и постепенно.
  Ибо, до чего слащаво натравливая людскую толпу на ее, пусть и далеко не безгрешных, правителей, можно лишь медленно, но верно создать самую благоприятную среду для массового размножения еще более отвратительных паразитов власти.
  Причем зачастую ими оказываются люди, которые совсем недавно, без году неделя, вышли из того самого более чем откровенного простонародья
  
  215
  И ведь довольно уж ясно, что какой-либо подлинной пользы от всей той разнузданной и кровавой свары внутри единого общественного организма не будет ровным счетом совсем ни на грош.
  От любой революции чаще всего можно было ожидать одной лишь нравственной и культурной деградации всего же существующего общества.
  И ведь совсем так никакое светлое будущее будет попросту и невозможно разом создать на истлевших костях мрачного прошлого: оно уж самым неизбежным образом сохранит ту же самую тень никак не съежившуюся на свету революционного празднично кровавого расцвета.
  Разве что лица чиновников станут еще только тверже и холоднее, ибо власть, обнищавшая умом, сделает своей главной страстью никак не заботу о всем честном народе, а разве что собственное до чего великое над ним возвышение.
  Однако понять - это бывает чрезвычайно же трудно, а в особенности тем, для кого весь окружающий мир был вот явно так попросту загнан в те еще как есть только жесткие рамки именно книжных о нем представлений.
  Нет подлинного света там, где нет вполне трезвого осознания всей глубины общественной тьмы.
  Да и вообще людей, лелеющих надежду одним махом создать наилучшую жизнь, нередко одолевает одна лишь страсть к самым бесплодным рассуждениям о вещах, которые они и близко так вовсе не собираются воплощать в суровые будни той еще считай каждодневной действительности.
  Они лишь разве что громко искрят мыслью - и только.
  
  Зато уж те весьма вот яростные чаяния грядущего разрушения чего-либо старого и опостылевшего приводят в самый тот еще настоящий восторг тех, кто под видом беспощадного уничтожения темного прошлого на самом деле стремится разве что лишь еще крепче утвердить его дух.
  Причем - с тем только весьма обязательным и самым так наглым во всем том собственным же во всем том участием.
  И одним из главных козырей в их руках нередко становится именно то обстоятельство, что идеалистически настроенная литература весьма так охотно и до чего непримиримо строила гневные обвинения всему существующему настоящему - тому настоящему, которое действительно было пропитано множеством самых так ретроградных и мрачных тенденций.
  
  216
  И ведь именно так во многом и обстояло дело с тем еще поздним творчеством великого Чехова: его светлые и по-настоящему достойные мысли так и не смогли прочно укорениться в русской почве.
  Зато куда легче прижились иные - куда более плоские и неразумные суждения, которые стали словно барабанным боем тревоги: вставайте, мол, люди, против того неимоверно злосчастного угнетения.
  И все это происходило в то время, когда явно следовало разве что только куда погромче требовать от тогдашней власти прежде так всего решительного и неотвратимого наказания для тех, кто сколь неизменно загребал своими лапищами народное добро.
  В особенности как есть разом учитывая при этом именно тот вполне непреложное обстоятельство, что уж точно никто из них явно не поучаствовал даже и в самой малой мере в его самом так как есть первоначальном и действительно же весьма продуктивном создании.
  Причем это ведь само по себе самая простейшая констатация факта, что уж всякий тот беспутный и бесхозяйственный помещик довольно так быстро растратит все свое состояние, тогда как взяточник и вор на государственной службе, напротив, способен весьма уж проворно этим самым добром только лишь разве что сходу разжиться.
  
  И речь здесь вовсе вот не идет о чем-либо таковом, что хоть как-либо будет иметь даже и самое косвенное отношение к каким только угодно интеллектуальным усилиям человека, на самом так деле направленным на благо всего существенного общества.
  Ибо те деньги, добытые неправедным путем, он вовсе не поливал ни своим потом, ни своей кровью - а ведь и то и другое вполне может существовать и в самом прямом, интеллектуальном смысле.
  
  217
  Умный человек, без всякой тени сомнения, явно будет способен довольно уж быстро создать нечто такое, что принесет обществу подлинную пользу.
  Силой своего могучего интеллекта он может заложить основу такого дела, благодаря которому целый край будет затем долгие годы - а то и века - богатеть и процветать.
  И вот тогда его большой дом и всевозможные удобства, которыми он пользуется, становятся вполне справедливой платой за весь его ратный интеллектуальный труд.
  И именно такого рода богатство во всем в корне отличается от того добра, которое кто-либо поспешно и жадно нахапал из вовсе никак не безразмерного общего кармана.
  
  Тем более что подобные происки личной и корыстной выгоды нередко наносят прямой ущерб всякому так сказать общественному процветанию.
  Однако, по-видимому, Антон Чехов и Лев Толстой, столь увлеченно мечтавшие о самом наилучшем грядущем, обо всем этом либо вообще не задумывались, либо просто вот не желали о чем-либо таком вполне же всерьез размышлять.
  А потому, вместо того чтобы вполне укреплять в обществе начала светлого, вечного и доброго, они во многом посеяли семена плохо обоснованного и почти безусловного неприятия той самой тоскливой обездоленности, которая действительно существовала во всей окружающей их повседневной и весьма непритязательной же действительности.
  
  218
  И, конечно, тем уж самым они лишь только выражали все особенности противоречивого дыхание своего времени, словно уж держа руку на его пульсе.
  И, кстати, все их неуемные и патетические рассуждения о великой скуке и о всеобъемлющей жажде любого труда были, без сомнения, разве что только лишь сентиментальными отголосками тех до чего бесконечных интеллигентских споров и дискуссий, которые бурлили в ту столь далекую теперь эпоху.
  Ибо то самое 'горе от ума' как раз и происходило из душ людей, которые весьма многодумно и мечтательно отстранялись от всякого доподлинно созидательного труда, если только он не укладывался в сколь еще узкие рамки их собственной профессиональной деятельности.
  
  Зато вот воевать с ветряными мельницами - исключительно так при помощи громких слов - становилось для всех их занятием самым так вовсе привычным и даже, можно сказать, вполне так на деле обыденным.
  Этим они нередко и заполняли все то время, которое оставалось у них свободным от тяжелых и обязательных трудов всей их личной жизни.
  
  219
  И им и впрямь, по всей на то видимости, стало довольно уж скучно жить на самом краю Европы - в той невообразимо далекой от подлинной просвещенности и великих идей стране, где, как им казалось, не происходило вовсе так никакого же духовного перевоплощения мира в его новое и более совершенное качество.
  Им сколь страстно захотелось именно в России воплотить все то, что столь лучезарно сверкало перед их ученым взором из весьма тяжелых и уже порядком так совсем заплесневелых фолиантов европейских философов и схоластов.
  
  И вот вместо того чтобы постепенно и терпеливо приучать простой народ думать и читать, им вдруг явно понадобилось до чего еще поспешно и безо всяких колебаний весьма вот сходу так его вдохновить самыми различными, зачастую пока весьма уж сырыми и крайне утопическими идеями.
  А между тем подобного рода стремления возникали ведь главным образом именно потому, что для слишком прекраснодушного сознания восторженной интеллигенции зачастую оказывалось почти же недоступным всякое простое и трезвое понимание самых элементарных житейских истин.
  
  220
  Правда, та весьма уж незапамятная российская духовная знать, жившая в XIX столетии, примерно наполовину - как, впрочем, и сегодня явно так состояла из точно тех же восторженно благодушных идеалистов.
  Однако это вовсе не означало, что все они были до конца ослеплены одними лишь разве что только книжными истинами.
  Напротив, очень даже многие из них прекрасно понимали жизнь - причем нередко вплоть до самых ее мелких и совсем неброских подробностей.
  
  Но все дело заключалось прежде так всего в чем-то совсем другом: люди светлой души, эти славные интеллектуалы, просто никак не были готовы поступиться хотя бы чем-то из своих железных и крайне прямолинейных принципов.
  А наиболее главным среди них было почти уж абсолютное их нежелание даже вот и случайно так перепачкаться в мрачных миазмах широкой общественной жизни.
  И в этом, собственно, и заключалась вся сущность их отношения к той действительности, которая столь назойливо и суетливо их окружала.
  Иными словами, вся эта мелко копошащаяся вокруг них общественная жизнь воспринималась ими с одной стороны - восторженно идеалистически, а с другой - с самым так непримиримым и окончательным отстранением от всего того, что казалось им явно же дурнопахнущим и низменным.
  Так было тогда, и во многом так остается и поныне и прежде всего из-за извечного стремления подобных умов к чему-то возвышенному, одухотворенному и как будто и вправду на деле стоящему выше всей повседневной бытовой суеты.
  Ну а подобный подход неизбежно приводит к самому постоянному поиску чего-то исключительно необычайного, тогда как на самом-то деле подобные вещи почти целиком существуют разве что лишь на страницах всякой изящной словесности.
  Да и вообще абсолютно любые светлые идеалы никак так нельзя безо всяких оговорок приравнивать к чему-либо реально существующему.
  Их уж скорее следует воспринимать как некую чисто заоблачную грань - как горизонт, к которому можно стремиться, но который будет совсем невозможно весьма так непосредственно же перенести в ту самую ныне существующую действительность.
  Точно так же никак невозможно при помощи столь далеких от жизни идеалов измерять всю сложность, грязь и неустроенность реального человеческого быта.
  И человек сам по себе тоже не может быть полностью оценен лишь с точки зрения его душевных или интеллектуальных качеств, поскольку среда, в которой он живет, определяет слишком многое в его повседневном поведении.
  Поэтому прежде чем искать в ком-то доброе начало, нередко необходимо сначала это доброе начало весьма осторожно и терпеливо в нем взрастить - а затем уже и можно будет дождаться всех его долгожданных всходов.
  Правда это, разумеется, не может занять слишком долгое время.
  Но многие уж явно поступают прямо так самым противоположным образом.
  А между тем подобный подход наносит до чего еще серьезный ущерб здравому смыслу, который постоянно напоминает: настоящее добро может быть найдено лишь там, где для него заранее были созданы все соответствующие условия.
  Если же таких условий не было, то кому-то неизбежно придется извлекать это добро буквально из самых нечистот - либо из глубин человеческой души, либо, что еще труднее, из тяжелых и зловонных недр самой общественной жизни.
  
  221
  И уж, судя по всему тому на редкость бескрайне безапелляционному максимализму с которым автор и впрямь-то ведь оказался совсем поневоле всецело знаком, кто-либо всенепременно так незамедлительно вымолвит.
  '- Ну и как - это какой-либо интеллигентный человек безо всякой оглядки разом уткнет свое чистое лицо в сущую скверну той еще самой всепоглощающей общественной грязи, он же почти тотчас незамедлительно станет вполне до конца сколь вот естественной ее частью'?
  А самый верный ответ на данные инсинуации будет примерно таков, да этого ему и близко окажется совсем же не миновать, но только в том единственном случае, коли он весь в ней полностью увязнет.
  Ну, а коли будут у него не столь безупречно чистые, пусть даже и вечно так дурно пахнущие руки...
  Да только главное оно тут именно в том, чтобы в сердце не было пламени лютой ненависти без вполне твердого знания, чего это именно ты ненавидишь, а то ведь праведник ненавидящий темное зло невежества подобен зрячему попирающего ногами слепого за то, что он слеп.
  И это вот только тогда, когда яркий свет возвышенных душ весьма безупречно так станет чисто всеобщим светом людским и вправду будет возможным к подобному делу начать подходить сколь на редкость уж вовсе иначе.
  Да вот, однако, коли чему-либо подобному и окажется дано, некогда на деле действительно произойти, то вот случится это разве что лишь тогда, когда этот мир никак не будет буквально до самых его краев считай так именно переполнен всяческой чисто человеческой и крайне отчаянно гадкой скверны.
  
  222
  Причем автор до чего уж только на редкость резонно считает, что коли руки совсем наотрез отказываются хоть сколько-нибудь замарать липкой общественной грязью, то очень скоро может случиться и так, что они явно окажутся по самый локоть обагрены чьей-либо вовсе напрасно и безвинно пролитой кровью.
  И ведь в самом том широком общественном смысле подобного рода представления вполне еще оказываются и впрямь так особенно тягостными.
  
  Прежде всего потому, что, не разобравшись как следует, где грязь эгоизма, а где одно лишь слепое невежество собственника, можно считай так навеки сгубить самые благие намерения и в конце концов утопить собственный народ в крови его прежних, осанистых господ.
  Причем именно такие представления, в той или иной мере, посеяли на русской почве Антон Чехов, Лев Толстой и Максим Горький - распространяя крайне близорукие взгляды на всякое мирское обустройство жизни.
  Причем это как раз Антон Чехов, Лев Толстой, Максим Горький и посеяли на русской почве семена чисто уж подобного рода крайне так близоруких представлений обо всем том мирском бытии, делающих дело и тех, кто громко и отвратительно чавкая, весьма беззастенчиво пожирает плоды чьих-либо тяжких трудов буквально от века и впрямь достопочтимо же праведных.
  
  223
  И как раз этакая сколь чрезвычайно горькая пилюля всесокрушающей правды, как и следовало ожидать, была весьма уж быстро затем усвоена тогдашним общественным организмом, а потому вскоре и всколыхнулась волна самого дикого насилия.
  Причем в некоторой вполне уж известной мере она была спровоцирована также и словесными излияниями великих творцов мировой - а не только исконно российской - литературы.
  
  Между тем им следовало бы хоть сколько-нибудь поступиться всеми своими чисто абстрактными общемировыми ценностями и заняться делом куда поболее конкретным и насущным.
  Да и намеки на это им, надо сказать, подавались вполне так более чем совсем недвусмысленные.
  Именно с подобными мыслями, по-видимому, и отправился Антон Чехов на тот самый далекий и суровый остров Сахалин.
  
  224
  Однако в целом все это было для Антона Чехова слишком так мелко и внутренне чуждо.
  Ведь его извечно юному сердцу куда так поближе была до чего величественная европейская культура, а также вообще и заря новой мысли, чтобы он мог вполне сознательно сеять на русской почве какие-либо иные семена - те самые, что дали бы куда более добрые всходы.
  
  При этом вполне возможно, что Чехов, Лев Толстой и Достоевский вовсе не собирались воздвигать великое ханство будущего хозяина всей русской земли - от края и до края.
  Однако, как ни крути, а именно они весьма усердно и даже охотно сколь явственно поучаствовали во всяком том чисто теоретическом обосновании всех его только грядущих всевластных притязаний.
  В их книгах исподволь и почти незаметно ведется речь о некой совсем неизбежно же только вот чисто грядущей эре всеобщего труда, а также о некоей вполне созидательной благости, будто бы на редкость равномерно распределенной промеж всеми кто того и впрямь действительно достоин.
  Причем речь там неизменно идет о чем-то таком, что словно само собой должно возникнуть из ничего - во имя всеобщего грядущего счастья.
  Надо, дескать, разве только нисколько не раздумывая полностью отказаться от всякого насилия, поспешно сблизиться с народом, проникнуться его мудростью - и тогда все остальное якобы свершится само уж только собой.
  И на этом, собственно, вся картина создания самого наилучшего будущего собственно так сходу разом и заканчивается.
  
  225
  Правда, вполне еще возможно и то, что многие люди попросту никак не связывают прочным узлом обыденную жизнь со всем тем величайшим на свете книжным вымыслом.
  Да только люди высокой духовности подчас уж делают это почти неосознанно, искренне так явно не понимая всей меры действительно происходящего.
  
  И прежде уж всего то самое сколь ведь суровое возведение некоторых книжных формул в ранг абсолютной и непогрешимой истины и приводит к той самой до чего еще поразительной отрешенности от самых простых и очевидных реалий всей повседневной жизни.
  К тому же люди, живущие одними иллюзиями, невольно создают самую благоприятную почву для возникновения государства, в котором главными болтами, скрепляющими остов всей его несущей конструкции, более чем неизменно становятся одни лишь праздные и пустые мечтания.
  И та многовековая химера коммунизма до сих самых пор продолжает держаться на плаву, имея своих весьма убежденных и насупленных сторонников.
  Что же касается потомков тех, кто некогда подготовил почву для процветания этаких лживых идей, то вот многие из них и по сей день мыслят и чувствуют весьма поверхностно, продолжая купаться в точно той атмосфере самых прекрасных ожиданий и мечтательных веяний.
  Эти люди не в едином глазу никак не видят черных туч беспрестанно сгущающейся тьмы, будучи вконец ослеплены призрачным светом чудесных, но точно не чудодейственных совсем уж исключительно абстрактнейших благ.
  И в этом вопросе уже значительно так больше столетия вовсе вот нет никаких перемен
  Сколь многие в России некогда столь упорно же ожидали яркого и праздничного рассвета - а дождались кровавого заката, тем более ужасного на фоне исключительно благих и возвышенных первоначальных намерений.
  И ведь лучшие произведения литературы того времени нередко были насыщены слащавой демагогией и восторженными ожиданиями неких исключительно светлых грядущих времен.
  Однако влияние их оказалось чрезвычайно значительным, ибо многое в нашем современном мире - это самое прямое производное крылатых фраз и духовного наследия тех еще величественных гигантов пера.
  И главное вот чего весьма проникновенно сказал обо всем этом Сергей Снегов в своих блистательных 'Норильских рассказах':
  'И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке.
  Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него - это набор сменяющих одна другую хлестких фраз.
  "Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую", "Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа - и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, - они не нужны; а если то, чего в Коране нет, - они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство - это я!"...
  Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан.
  Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия?
  Не верю!
  Не могу, не должен поверить!
  Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело.
  Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово".
  Он сказал: "И вижу я - деяние в начале бытия".
  Да, именно так: деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия'.
  
  226
  И с каким вообще ураганным же ветром общественных перемен и впрямь донеслось к нам откуда-то издалека этакое самое беспорядочное изобилие слов, которые вскоре разом и стали всесильно властвовать над всем так и вся?
  И этакие на редкость беззастенчиво липкие, словно смола, ярлыки оказались самым ведь верным орудием в руках до чего уж отчаянно беспощадной 'фемиды правосудия' той еще как есть совсем беззаконной сталинской власти.
  
  А она между тем совершенно так одинаково карала и правых, и неправых, ибо ей было вовсе не до всяких сентиментальных разбирательств.
  И главной ее задачей оставалось лишь разве что то одно - полностью устранить всякую возможность вполне еще возможного грядущего своего свержения.
  Господам комиссарам никак не хотелось вновь оказаться никем и ничем, а потому они и были готовы абсолютно на все ради должного сохранения всех своих должных прав и гигантских привилегий.
  Большевики были именем народа до чего уж высоко вознесены над промозгло-серыми буднями всего своего отчаянно бурного времени.
  А простые, и сколь неприметные люди тогда оказались в тех еще самых революционных тисках уже никак не обществом себе подобных, а скорее неким сообществом общественно полезных насекомых, где существуют рабочие особи и те самые несусветные трутни.
  И всем тем трутням, разумеется, само собой предназначалась самая уж быстрая и сколь еще только страшная погибель.
  Причем к числу этаких бесполезных трутней новая власть без всяких колебаний причислила почти всех, кто не имел счастья родиться в семье рабочих или крестьян.
  И буквально все в одно мгновение тогда оказалось разом так подчинено той самой единственно всевластной идеологии.
  И этакая мертвенно-бледная личина всего тогдашнего существования фактически уничтожала всякое же возможное разнообразие взглядов - даже и на самые простые и обыденные вещи.
  Отныне все вот делилось на два совершенно противоположных лагеря: либо чей-то поступок был образцом кристальной честности перед народом и революцией, либо - примером предательского двурушничества во имя 'буржуазной морали'.
  И с подобными вещами следовало обращаться именно так, как в те времена выражались с особой прямотой.
  Поэтому никак неудивительно, что все эти яркие фетиши революционной правды и совести очень быстро впоследствии превратились в самое удобнейшее орудие фанатиков - а также тех, кто поспешно к ним примазался: льстивых холуев и откровенных прохиндеев, слепо преданных их солнцеподобному вождю.
  Однако корни всех этих событий лежали значительно глубже.
  Они произрастали из того самого чрезмерно лучезарного мировоззрения, которое всячески противопоставляло суровой и непривлекательной реальности богатый светлыми иллюзиями книжный здравый смысл.
  И именно этот книжный идеализм разом так затмевал в глазах многих людей все то, что без особого труда мог увидеть любой непредвзятый взгляд.
  А если кто-нибудь все-таки примечал грязь под своими ногами, то уж начинал он указывать на нее с такой пафосной яростью, будто само так ее существование всячески оскорбляло его до безумия нежную натуру.
  
  227
  И вот когда люди большого ума столь откровенно пышут яростными восклицаниями по поводу всего того, что им никак не нравится в общественном обустройстве собственной страны, подобный негатив более чем неизбежно же явно накапливается.
  И в какой-то момент самое простое население начинает испытывать почти непреодолимое желание начисто смести все существующие институты власти.
  И именно это во многом и позволило росткам своеобразного абсолютизма столь прочно укорениться на российской почве, а затем и прорасти, дав те самые вовсе так совсем неподходящие всходы.
  И вот он один из тех достаточно уж самых так весьма наглядных примеров.
  Антон Чехов, 'Невеста':
  '- И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, - продолжал Саша. - Поймите же: если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабушка ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой; вы заедаете чью-то жизнь. А разве это чисто, не грязно?'
  
  Суровая борьба со всеми теми, кто живет осточертело праздной жизнью бездельников, на самый первый взгляд действительно выглядит занятием куда более нравственным и чистым, чем с виду так до чего бесполезная же возня в навозной куче будничного общественного неустройства.
  И потому доктор Чехов, по-видимому, нередко выбирал именно такую среду - как наиболее удобную почву для выявления сколь так глубоких и неизгладимых общественных пороков.
  
  228
  Ну а если бы Антон Чехов во всю силу своего таланта и впрямь еще стал без всякой устали призывать к ответу всех тех жуликов, что нагло разворовывали - считай, до самого же фундамента - тогдашнее российское государство...
  Ведь, как-никак, а даже и не становясь всею твердой стопой на тот самый строгий социалистический путь, Антон Чехов все равно успел занять позу едкого и на редкость язвительного критика не в меру двуличного общества своего времени.
  А между тем столь большому писателю следовало бы светить ярким лучом надежды, а не рвать в мелкие клочья все неустройство и неблагополучие той страны, что была ему до боли родной.
  Да вот ведь видать был уж Чехов человеком достаточно узких взглядов и ему никак уж недоставало широких просторов души как правило свойственных многим представителям его народа.
  И вот уж, к примеру, Чехов в своем до чего удивительно ярком рассказе 'Именины' весьма откровенно обнажает всю глубину лицемерия светской жизни того еще дореволюционного мещанского общества.
  И при этом он словно в сердцах так и возносит руки, будто умерщвляя само будущее - будущее, в котором будут точно так же присутствовать беспардонная ложь и казенные личины, тщательно натянутые на те самые отчаянно постные физиономии.
  Но все это в то же время разве что лишь разжигало и разжигало пламя, которое, как предполагалось, должно было на редкость яростно сокрушить все вокруг.
  Ну а тем до чего еще безжалостно же обезглавить того самого 'змея Горыныча' более чем безнадежно старого социального зла.
  
  А между тем на деле было ведь необходимо нечто совсем уж иное, а именно всею силой откровенного слова так и высекать искры, обвиняя тех, кто действительно виновен в запустении людских душ.
  А впрямь надобно было тогда выводить на чистую воду тех, кто напрочь погряз во всех грехах, столь неприлично нежась на перинах неправедно нажитого богатства.
  И делать это следовало не абстрактно, а прямо и в лоб, не взирая на лица, яростно глаголя обо всех тех темных делишках больших и малых взяточников и казнокрадов.
  Причем тут и спорить нечего: дореволюционное общество тоже было далеко не чистым.
  И, следовательно, в случае меткой и крайне агрессивной критики в свой адрес многие его представители наверняка наградили бы именитого писателя целым ворохом гнуснейших и отвратительнейших ярлыков.
  И вполне вот возможно, что при таком раскладе Чехов не стал бы тем более чем безупречно великим общемировым классиком.
  Зато, быть может, его светлое отечество ныне и близко не зависело бы столь еще сильно от взлетов и падений цен на нефть.
  И для этого вполне могла быть весьма веская и до чего серьезная же причина.
  Ведь как-никак, а довольно немалое число представителей интеллигенции едва унесли ноги из страны вечных советов, а из тех, кто остался, совершенно выбыли из числа живых уже в первые послереволюционные годы.
  Правда далеко не всегда это происходило чисто физически, однако вот кто были начисто парализованы страхом свой творческий потенциал никак совсем так не реализовали.
  Причем точно тогда с лишком же хватало всех тех, кто попросту никак не выжил затем в сталинских лагерях, где жизнь была хуже чем смерть.
  А вот кабы вся история 20 столетия пошла уж несколько так значительно поменее крутому маршруту, то и сам воздух ныне, быть может, был бы куда только значительно чище.
  А впрочем и вообще российское государство могло бы тогда довольно-то жестко диктовать цены на экологически чистые и значительно более эффективные энергоносители.
  Да только уж всеми теми безотчетно резкими словами Чехов и впрямь-таки весьма ведь надолго обязал народы России до чего беспрерывно трудиться, словно белка в колесе.
  И все это - во имя того самого сколь еще нелепейшего миража умопомрачительно светлого будущего.
  Причем все то 'мнимо лучшее житье-бытье' как уж было оно самым эфемерным призраком, так вот именно им оно затем и осталось.
  Ну а самое малейшее сомнение в строго избранном партией пути стало тогда попросту равносильно смерти.
  И потому при том новом и 'самом наилучшем' в мире строе вполне буднично было принято расстреливать - беспощадно и безо всякого вообще разбору.
  Причем не только за ярко выраженные контрреволюционные взгляды.
  Нет - в том числе и просто на всякий случай, за одну лишь отвратительно мерзкую для большевиков даже и сколь еще тщательно скрытую - буржуазную социальную принадлежность.
  Причем только лишь потому, что она ныне стала сколь безумно же ненавистна всякому новому пролетарскому духу.
  Ведь тем самым на редкость безродным товарищам-большевикам все эти 'бывшие' были отныне попросту явно так ни к чему.
  Никак так нечего было всякой той еще контре путаться у господ-товарищей под их торопливо бредущими в светлое будущее бойкими сапогами.
  Ибо они могли бы явно так помешать блистательно и молниеносно строить в том самом чисто аморфном будущем истинно райскую жизнь.
  Причем господа большевики имели же тех вполне достойных предшественников - в лице тех бравых и сытых мечтателей, что обильно сыпали соль горьких слез в суп всякой той прежней жизни.
  К примеру, тот же достопочтимый Лев Толстой был без тени сомнения готов валяться на сеновале на свежем сене и искренне изображать из себя простого мужика.
  Хотя барину этого делать вовсе не следовало - ведь подобное поведение неизбежно рождает у народа весьма нездоровые иллюзии.
  
  229
  Простонародность интеллигенции в этакой весьма же специфической области была и остается сколь неизбежно вредной, поскольку в некоторых аспектах ей-то - по самому ее назначению явно - надлежит весьма резко и значительно возвышаться над своим сколь еще весьма разноликим народом, дабы тем самым и обеспечить в стране вполне вот полноценный и нормальный порядок.
  Да и как вообще может быть иначе, коли каждый индивидуум непременно должен твердо осознавать свое правильное и более чем естественное место?
  
  И, кстати, главной общественной задачей для абсолютно любого представителя интеллигенции неизменно является именно то, по сути, вполне естественное отстаивание подлинных и весьма ныне насущных интересов всего своего народа.
  И в точности то же самое с любой стороны явно касается и по-настоящему разумного управления рабочими кадрами.
  Поскольку всякий человек, имеющий за свой труд вполне достойную плату, для разумного работодателя, безусловно, окажется куда только предпочтительнее, нежели тот, кого можно без особого труда обобрать до последней нитки, выжимая из него все его соки.
  Ну а сколь нехотя разве что только ведь и давая ему лишь то самое, без чего он попросту явно никак не сможет продолжить всякое свое чисто повседневно скотское существование...
  Да уж при подобном отношении к делу будет совсем так не позволительно думать хоть как-либо значительно повысить всякую продуктивность и общую емкость производства.
  
  230
  И вот что именно написал по данному поводу, во многом удивительно же односторонне гениальный писатель Лев Толстой в своем романе 'Война и мир'.
  'Вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю.
  Все это поэзия и бабьи сказки - все это благо ближнего.
  Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и все.
  Для этого нужен порядок, нужна строгость...
  Вот что!' - говорил он, сжимая свой сангвинический кулак.
  'И справедливость, разумеется, - прибавлял он, - потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает'.
  
  Но то был кряжистый и статный хозяин, и все, чем он владел, находилось у него прямо-таки под боком.
  Он и вправду мог своему работнику кое-что умное довольно так дельно и вполне здраво подсказать.
  Это уж вовсе не та совсем отчаянно безголовая (хотя и рукастая) большевистская власть, дававшая одни лишь советы самой ведь до чего разнузданной и несуразной глупости.
  В принципе, в экономической сфере буквально всякая власть зачастую бывает сколь еще явно во всем непроходимо глупа, поскольку ею подчас движут лишь чисто сиюминутные, меркантильные интересы.
  И уж точно не те ею во всеуслышание до чего ведь громко заявленные - будто бы великие и сколь так и впрямь весьма многозначительно общественные.
  Политические деятели могут всякими броскими слоганами разве что чисто внешне и вправду более чем весьма смиренно прикрыться, словно тем вот самым фиговым листочком.
  Однако все деньги у них, как правило, совершенно так явно чужие, своим потом и кровью никак не заработанные.
  Ну а потому и тратят они их не по уму и не по сердцу, а так, как им самим до чего блажно и вовсе беспутно только уж в голову взбредет.
  
  231
  Причем хуже всего это оказалось именно в том государстве, которое и впрямь без конца и края было всеобъемлюще объято пламенем самого безудержного энтузиазма по поводу совершенно так нелепого и чрезвычайно поспешного построения некоего изумительно нового, иного мира.
  А между тем нечто подобное, безусловно, являлось разве что лишь сущей химерой - нагляднейшим образцом прелестно сладостных грез, которые и близко неосуществимы в той самой ныне существующей реальности.
  А следовательно, ради самого наглядного приближения того как есть так изумительно наилучшего грядущего всей своей великой страны следовало никак уж до чего еще посильно не подводить под то исключительно древнее рабство некую новую, догматически единственно верную основу.
  Напротив, необходимо было весьма последовательно и вдумчиво излечивать язвы прежнего порабощения, не брезгуя при этом вовсе так никакими же средствами.
  
  И именно во имя этого и следовало безо всякого стеснения и самой малейшей тени льстивого благодушия всеми вот силами вытеснять барскую и холопскую темень и ложь яростно огненосными словами.
  Но при этом никак нельзя было со всей страстью давить тяжелым кирзовым сапогом на до чего еще старую и больную мозоль общества - ибо дело это безнадежно неправое.
  Ведь наиболее главные отрицательные качества общества проистекают прежде всего из одного лишь блаженного неведения, то есть именно что из самого откровенного невежества.
  И его вполне следовало бы сколь еще тщательно искоренять именно в душах тех, кто никак пока не достиг всякой же духовной зрелости.
  Однако куда полегче и, на первый взгляд, праведнее было давить и давить всякое явственное зло, тем самым лишь до чего наглядно преумножая количество голов у той ведь самой как есть только проклятой гидры социального неравенства.
  И что самое тут печальное - при власти отпетого быдла тягостному угнетению трудового народа вовсе не приходит некий вполне здравый конец.
  Напротив - тот самый прежний хлыст становится лишь сколь еще значительно же длиннее.
  Причем той самой наиболее основной первопричиной столь заметного укрупнения всех этих новых невзгод, возникших в результате совершенно чудовищного общественного переворота, можно прямо назвать не только лютую инерцию человеческого мышления, но и сам подход тех, кто решил делать трепанацию черепа при помощи первобытной дубины.
  А между тем для того, чтобы общественного зла действительно стало несколько так меньше, следовало бы научиться куда более выборочному и индивидуальному подходу.
  Правда, нечто подобное неизбежно потребовало бы, чтобы люди, вычищающие общественный нужник, наконец вот полностью перестали столь старательно беречь свои нежные пальцы.
  Причем некоторые высокие духом и мыслью интеллектуалы без конца мечтают о таком мире, где на трон взойдет и будет царствовать свобода, основанная на неких крайне аляповатых абстракциях отвлеченно книжных философских истин.
  А между тем заранее ясно, что ничем действительно добрым это закончиться никак не может.
  Ведь очевидно: чтобы приблизить тот светлый день грядущий, вовсе не обязательно было совсем уж не оставлять камня на камне от всего того прежнего густого мрака, который столь отчаянно обволакивал общество и не давал ему продохнуть от всех тех извечных поборов и унижений.
  Довольно резко изменить жизнь к лучшему чем то не сладостная мечта...
  Однако на деле все уж вышло совершенно иначе.
  Все зловонное и непотребное, вырвавшись наружу, мгновенно заполонило собой все и вся, напрочь смыв тот тонкий слой плодородной почвы, который прежде создавался культурой и мыслью и который, как-никак, был щедро сдобрен искренней жизнерадостностью и вполне здравым сарказмом.
  И именно потому последним приютом для многих славных людей стали стылые бараки в том невообразимо жутком заполярье.
  И как водится, день за днем делить нары образованным и ни в чем не виноватым людям тогда вот довелось именно с самыми низшими слоями общества.
  И то была суровая плата за лютое вспучивание всего того неподъемно огромного пласта простого народа.
  А ведь для создания более-менее разумных условий будущего общественного бытия - то есть для того, чтобы действительно научить новое поколение поднять голову над всею серостью своего темного прошлого - было необходимо постепенно так реформировать всю систему начального образования.
  У того поколения, которое столь оптимистично начинало свою жизнь в самом начале XX века, вполне могла быть совершенно иная судьба.
  Потому что их дальнейшая жизнь вовсе не обязана была превращаться в сущий ад грандиозно пламенного революционного будущего.
  То есть если бы в глазах праздных интеллектуалов XIX столетия было меньше наивной восторженности - возможно, великой империи и не довелось бы ныне пожинать плоды столь горькой комиссарско-крепостнической жизни.
  
  232
  Интеллигенция и вправду должна была еще задолго до Февральской революции активно участвовать в делах общественно полезных преобразований, а не устраивать бесконечные дебаты о якобы самой так насущной необходимости более чем незамедлительного сокрушения всех же основ совершенно неправого нынешнего бытия.
  Причем сколь еще слезно и всею душой она столь откровенно призывала народ в до чего беспристрастные свидетели своей всеобъемлющей правоты, столь вот горестно вздыхая о его извечной немоте и самом бескрайнем долготерпении под гнетом векового барского кнута.
  
  А между тем от подобных бравых дел можно было ожидать лишь одной - невпример большой и непоправимой беды.
  Именно из подобных бесконечно слащавых и пафосных дискуссий все вскоре и пришло в движение, перевернувшись при этом фактически с ног на голову.
  И тот самый простой народ, который был интеллигенцией рьяно и безоглядно разбужен от векового сна, столь стремительно обезглавил свою страну, посадив на новоявленный трон подлинного сатану.
  Причем это никакое не злое ерничанье, а лишь простой и вполне естественный факт.
  Буквально всякие революционные изменения на заскорузлом теле Российской империи раз за разом заново возрождали все то пасмурное и бурное, что только знавала история внезапно осиротевшей - без твердой власти - державы.
  А между тем во имя будущего процветания родной отчизны интеллигенции следовало принимать весьма деятельное участие в сколь еще широком общественном движении.
  И если бы оно и впрямь во весь голос явно потребовало от правительства до чего наскоро предоставить необходимые бюджетные средства для того, чтобы наиболее достойные представители простого народа могли бы на деле получить самое так обычное высшее образование...
  Нет уж тогда тяжелая телега российского быта вовсе вот не была бы поставлена впереди лошади и совсем поперек всякой здравой дороги.
  Но как уж могло случиться хоть что-то подобное, когда столь многие 'вельможи духа' всею же душой всему тому разом воспротивились?
  То есть, как это собственно могли восторжествовать идеи разумного осушения тех еще болот никак уж вовсе неправого социального обустройства?
  Если бы все шло по пути разумного усовершенствования всех тех до чего давно заржавленных общественных механизмов, то уж никак тогда не было и речи о буксовании духовного прогресса в самой глубокой грязи тупого мещанства и склочничества.
  
  233
  Причем самой же явной всему тому предтечей были именно ведь все те авторы, что сколь нигилистически вдохновенно порочили реалии своего века, а также столь отчаянно они ему пророчили самый скорый и более чем неизбежный вполне уж трагичный конец.
  И это вместо того, чтобы умиротворять этот мир - не убивая громкими словами общественное зло, а разве что только стараясь по возможности постепенно так переродить его во всякое светлое добро.
  Да только тот же Лев Толстой, 'ясное солнышко нашей души', совсем иное - вкрадчиво сеял, а именно всякую свою ересь, словно с пылу с жару предлагая ее всему тому остальному обществу.
  Лев Толстой он вообще о столь ведь широких и чисто абстрактных понятиях мыслил во многом крайне же праздно и полностью отвлеченно.
  И при всем том его явно распирала гордость от некоей своей до чего только явной так сопричастности к весьма суровому быту простого народа.
  Но что же - следуя его примеру, интеллигенции и впрямь вот следовало бы более чем опрометчиво смешиваться со всей той безнадежно серой и бессмысленно плывущей по течению жизни толпой?
  
  А та, как и понятно, от подобных бравых поисков якобы уж самой 'доподлинной народной правды' лишь поболее явно так рассвирепеет.
  И именно потому серую толпу сколь еще неизбежно потянет всем уж миром еще попытаться действительно потянуть вожжи власти именно на себя, приняв при этом самое непосредственное участие в управлении собственной гражданской жизнью - совершенно ничего в этом деле явно не понимая.
  И как же при подобном положении вещей той самой суровой первобытности было вот никак так совсем не возродиться вновь?
  А чисто потому-то довольно так значительная часть весьма праздных во всяком интеллектуальном смысле слов Льва Толстого и привела простой народ лишь к еще большему закабалению - фактически в тех же древних рамках до чего только вездесущего Средневековья.
  И, как то уж заранее ясно, хоть сколько-нибудь приблизить подлинное, а не мнимое освобождение мятежного народного духа из оков нищеты и извечного рабства вполне так могло одно ведь разве что нечто основанное на вполне разумном примирении людей.
  Ну а нечто основанное на еще только большем обострении их сурового классового разобщения могло только значительно усугубить все те и без того имеющееся в общества сколь так глубокие же противоречия.
  
  234
  Причем те, кто сколь многозначительно предопределял все те дальнейшие пути развития общества, были точно не люди 'в валенках на босу ногу'.
  И большие писатели вовсе вот не несли какую-либо отсебятину - они до чего ярко выражали позицию того общества, в котором им доселе довелось жить и творить.
  
  И Лев Толстой, хотя и был невообразимо велик как писатель, однако в своих чисто житейских высказываниях оставался на редкость простым и довольно недалеким обывателем, слезно и благодушно желавшим той самой обезличенно абстрактной справедливости.
  Причем именно в той ее внешней форме, почти полностью лишенной какого-либо более или менее конкретного содержания.
  И вот весьма яркий пример его достаточно пренебрежительного и обиходного отношения к русскому мужику, совсем так незатейливо взятый автором этих строк из все той же незабвенной 'Анны Карениной':
  'Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями.
  Рабочий наш только одно знает - напиться, как свинья, и, пьяный, испортит все, что вы ему дадите.
  Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать.
  Ему тошно видеть все, что не по его.
  От этого и спустился весь уровень хозяйства.
  Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось.
  Если бы сделали то же, да с расчетом...'
  
  235
  Да только коли тот суровый и праведный расчет - это именно то, что столь незатейливо предлагает нам Лев Толстой...
  То тогда тут явственнее некуда наблюдается одна блажь отставного поручика, то что было самой неразрывной нитью связанно именно чудовищной серостью всех его прежних военных будней.
  
  Да и вообще в любых гражданских делах Лев Толстой, по сути, понимал не более, чем его конюх в артиллерии.
  А потому и его суждения о сущем перераспределении всей имеющейся собственности никак не могли быть увязаны с тем бесподобным величием его необъятного - безо всякой иронии - невообразимо грандиозного интеллекта.
  А между тем у всякого барина, живущего реальным, а не надуманным и до конца чуждым - заморским - здравым смыслом, подобных иллюзий возникнуть попросту так явно не могло.
  Откуда же тогда могли взяться все эти сладострастные мечтания, вдруг возникшие и столь прочно въевшиеся под самую его кожу?
  И разве тот вконец взбаламошенный и неугомонный хозяин поместья мог на деле удумать нечто подобное тому...
  То есть как такому чудаку и впрямь могло прийти в голову, что коли он с утра пораньше выйдет в поле с косой, то этим он до чего непременно сумеет вполне заслужить самое искреннее уважение со стороны своих приземистых мужиков.
  А между тем все, что ему следовало бы сделать на деле, - это только вот вполне действительно заинтересовать их в самом простом и вполне конкретном финансовом смысле.
  И этого одного было бы вполне так достаточно, чтобы до чего многое сразу же изменилось.
  Да и вполне ему следовало наказывать их рублем за невежество и тупость - однако подобное неизбежно так потребовало бы самого непосредственного и прямого участия во всяческих мелочных хозяйственных дрязгах.
  Но у Льва Толстого, видите ли, была тонкая и нежная душа поэта.
  А следовательно, ничего иного ему, по сути, и не оставалось, кроме как взять косу и день-деньской начать орудовать ею в поле.
  
  236
  А между тем вполне доподлинно стоящий метод хозяйствования - тот самый, при котором все, как-никак, держится на одном лишь сколь еще всеобъемлющем и вполне корыстном интересе, - будет понятен даже и круглому дураку.
  Поскольку нечто подобное максимально же приближено ко всей той беспредельно суровой вещественной действительности, а потому для каждого человека в отдельности оно неизбежно так окажется вполне благодетельным и, что главное, явно во всем уж действительно выгодным.
  
  Ну а тем как они есть слащаво-абстрактным выводам всякой же премудрой философии вполне ведь следовало бы оставаться лишь в самом так весьма и весьма надлежащем для них месте - в довольно жестковатом книжном переплете.
  И во все те до чего еще неотесанно грубые дела простой, безыдейно обыденной жизни всему тому всеблагостному литературному мудрствованию вовсе не должно было быть позволено столь беспардонно совать свой нос.
  Правда, надо бы тут сколь еще сходу разом заметить, что даже вот будучи весьма же поверхностно вооруженным знаниями чисто абстрактной теории, всегда еще можно попытаться найти хоть какой-нибудь более-менее верный доступ к сердцам простых практиков.
  И именно тогда уж и появится хоть какая-то вообще возможность всем вот миром сообща поднять ту принципиально устаревшую обработку земли до того нового, куда только поболее продуктивного и производительного уровня.
  Причем для хоть сколько-нибудь ощутимого успеха на данном поприще нужно было, по сути, лишь разве что то одно: всерьез поговорить обо всем этом со своими крестьянами, хотя бы немного так для того овладев их простонародным языком.
  Ну а для более-менее полноценного взаимопонимания барину следовало бы, кстати, еще и отдать своим крестьянам вполне на деле причитающуюся им долю самого доподлинного уважения.
  
  237
  Ну а из всех тех крайне навязчивых и ворчливых уговоров могло выйти одно - поистине так чудовищное зло.
  Ибо подобным путем можно было только еще поболее разжечь и без того довольно-таки глубокую разобщенность, разом уж до чего безоглядно ее умножив.
  Однако всего этого ни Левины, ни Толстые и близко не понимали.
  Жили они в мире и благоденствии внутри своего, во многом чрезмерно ограниченного 'я' и беспрестанно, почти воинственно дорожили одним лишь разве что собственным задушевным благополучием.
  
  Ну а о том, что народ живет хуже некуда, они вспоминали исключительно так только тогда, когда их души внезапно воспламеняла мысль о некоем принципиальном переустройстве всего бытия - в какую-то иную, якобы исключительно праведную сторону.
  И что же - бездонное море крови, столь бездарно пролитое во имя светлых идеалов, хоть сколько-нибудь приблизило те самые лучшие и светлые дни и ныне столь же безнадежно далекого будущего?
  И неужто все это неистовое разрушение самих основ человечности и гражданского сознания действительно было необходимо ради того чисто идеалистического грядущего счастья?
  Причем это именно учение Льва Толстого во многом и перемешало все - в том самом разудалом виде, как некогда все же смешалось в доме Облонских.
  И если прежде тьма и грязь таились где-то в самых низинах общественной жизни, то теперь они были, весьма должными стараниями толстовцев, будто бы и впрямь весьма победоносно вознесены вверх - едва ли не на самые небеса.
  А именно потому и были зачаты пламенем несбыточных надежд все эти уж сколь еще как есть бесконечные чаяния о куда только более светлом и справедливом бытии.
  Да только при всем том в них явно не было ничего, что можно было бы назвать самым полноценным ощущением всякой же более-менее реальной жизни.
  Ведь, по сути, совершенно ясно: люди, мыслящие категориями вселенского добра и пытающиеся смешать все и вся в единое целое, могут оказаться правыми разве что лишь в принципе.
  Но тот путь, который был избран Львом Толстым, оказался при этом до чего еще явно весьма так порочным.
  Он хотел спустить господ вниз, вместо того чтобы поднять головы рабов вверх - так, чтобы они на деле перестали быть всего только лишь рабочим инвентарем в помещичьих усадьбах.
  А между тем задача заключалась совсем в ином: сделать господ такими же людьми, как и все остальные.
  Но при этом и сами господа должны были сохранять человеческое достоинство, а не растворяться без остатка в той самой бесформенной массе, где человек легко превращается в безгласного и бездумного холопа.
  
  238
  Другое дело, что простых сельчан явно следовало бы воспитывать несколько по-иному - причем едва ли не с самого малолетства, - а вовсе не щеголять перед ними якобы более совершенными знаниями в области сельского хозяйства.
  А вот Лев Толстой, видите ли, именно так в свое время и поступил: придумал он, по его собственному разумению, на редкость 'толковый' способ и столь уж глубокомысленно передал его всем другим в самое посильное пользование.
  Мол, нате вам - берите и пользуйтесь.
  Еще, дескать, спасибо мне когда-нибудь скажете за то, что это именно я, от всей своей необычайно широкой души, столь еще радостно и навеки просветил вас всеми этими до чего мудреными мыслями.
  
  А между тем для тех действительно существенных и благих перемен в том самом дореволюционном обществе вполне еще следовало прежде так всего позаботиться о воспитании грядущего поколения - куда поболее образованным и вполне сведущим.
  Ну а те самые бесконечно праздные разговоры с мужиками, которые вел Левин...
  Нет, все это было даже не 'коту под хвост', а скорее явно так напоминало оно попытку сунуть красную тряпку прямо под нос разъяренному быку.
  И главное вот он еще один весьма показательный пример из той же 'Анны Карениной', наглядно показывающий, чем оборачивалось это самое до чего навязчивое 'врачевание простонародных мужицких умов':
  'Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель'.
  
  239
  И конечно же, у них было то самое - долгими столетиями из поколения в поколение выстраданное, глубоко укоренившееся и еще никак совсем не изжитое никаким просвещением суровое недоверие.
  Ты сначала, как говорится, человека хоть в чем-нибудь просвети, помоги ему хотя бы немного подняться над прежним уровнем понимания, - а уж затем разговаривай с ним на равных, сколь угодно вальяжно и даже несколько менторски.
  
  А иначе он попросту не способен будет понять тех вещей, которые столь старательно и убедительно пытаются ему внушить, не подняв предварительно ни его ум, ни его душу на хоть сколько-нибудь более образованный уровень.
  Причем если простой мужик чему-то и внимает, то это вовсе не означает, что он этому сколь еще запросто поверит.
  Он ведь вовсе так не может быть уверен, что посредством всех этих барских нововведений хоть что-нибудь перепадет и ему самому на хлеб насущный.
  А именно, что хоть какая-то вообще доля живых денег и вправду затем окажется в его извечно пустом кармане.
  И так оно было буквально во всем, а не только в каких-то отдельных мелочах.
  Тот нищий духом и телом народ попросту никак не верил в саму возможность какой-либо лучшей жизни.
  Барин же, напротив, истово в нее верил - но верил лишь потому, что жил всеми теми томными надеждами, которыми до него грезили светлейшие умы Европы.
  Однако крестьяне, с самого детства не привыкшие смотреть на помещика иначе как исподлобья, попросту не могли увидеть в этом благожелательно провозглашаемом равенстве ничего иного, кроме возможности разрушения - низведения дворцов до уровня тех самых давно покосившихся хижин.
  
  240
  Для них был вовсе никак неведом сладостный миг познания чего-либо нового - им куда привычнее был горький и едкий корень всякой книжной премудрости.
  А потому и прозябают они в своей - для них самих ничуть не хуже прочего уютной - социальной лужице и, надо сказать, безмерно довольны этаким весьма милым для них обстоятельством.
  И всякий, кто без особой причины попытается извлечь их из этой лужицы, предвещая при этом неизбежный и тяжелый интеллектуальный труд, - в их глазах неминуемо предстанет как подлый враг их векового покоя и столь привычного им умственного совершенно бездейственного (в сугубо интеллектуальном смысле) благоденствия.
  
  Да вот ведь тому, кто начнет елейно призывать их всем сердцем соприкоснуться с каким-то крайне призрачным и вовсе безликим счастьем, в которое нужно лишь безоговорочно поверить, - они будут внимать, широко раскрыв рот и развесив уши.
  Особенно если для этого им потребуется всего лишь только одно: отринув вериги той веры, которая многим из них уже давно опостылела, заодно при этом разом избавиться от всех тех, кто столетиями доселе их всячески притеснял.
  Именно таковое видение грядущего всеобщего счастья темным, невежественным и веками забитым массам простого народа и оказалось, что называется, медом по сердцу.
  То есть человека, который с ядовитой страстью, но при этом блаженно и вдохновенно разглагольствует о грядущем всеобщем счастье, эти темные и невежественные люди способны понять сразу - буквально с полуслова.
  
  241
  И ведь едва ли можно было придумать средство более действенное для привлечения огромного множества людей, чем тот самый заплесневелый французский сыр, сколь еще соблазнительно положенный в революционную, широчайше идейную мышеловку.
  Ну а все те вполне так здраво и разумно изложенные житейские мысли для серых масс простого народа звучали разве что лишь как весьма назойливое жужжание мухи, зажатой чьей-то рукой в крепко сомкнутом кулаке.
  И автор тут имеет в виду прежде так всего силу речей - задиристо клыкастой агитационной критики, которая со всей серьезностью взялась перемалывать косточки всему тому 'проклятому' прошлому, что само собой отмирать уж точно так никак не желало.
  И все это некогда с неистовой страстью возносилось в пламенных, по-пролетарски вычурных речах, поднимаясь при этом на высоту, прежде и вовсе так явно недосягаемую.
  Но возвышалось оно при этом главным образом на тех самых чисто блажных и чрезмерно обобщенных утверждениях.
  
  И именно они тогда и гуляли по стране, столь откровенно вынашиваемые людьми, чья душа, быть может, и вправду была светлой, но ум их при этом явно так оставался до самой крайности абстрактным.
  Они вполне могли бесконечно говорить о великом зле общественного угнетения.
  Но о том, как это вполне на деле более-менее более чем разумно перестроить весь общественный организм, - не имели ни малейшего же понятия.
  Зато столь откровенно причитать о проклятом прошлом и проклинать и проклинать серое безвременье настоящего они умели во весь же голос - так, что пыль столбом стояла.
  И слишком многие тогда явно услышали эти слова.
  А потому и поднялось - сначала глухо, а затем все громче и громче все то так и нарастающее гудение разбуженных толп.
  Толп, накаленных до предела всем тем внешним социальным неравенством, которое бросалось им в глаза буквально на каждом шагу.
  Но при этом всякое чувство подлинной общественной ответственности в них почти полностью напрочь уж разом отсутствовало.
  И именно поэтому разбуженная толпа оказалась куда более готовой разрушать, чем чего-либо вполне созидательно строить.
  
  242
  И как бы то не было печально, а именно длинные тени ученого люда и завели страну в этот сколь безнадежный же тупик.
  Автор тут имеет в виду тех самых людей, которые вовсе никак не замечали, как их социально праздная демагогия постепенно превращается в щит и меч новоявленного рабовладельческого строя.
  
  Причем при Сталине этот строй был сколь беспринципно же рабовладельческим, правда не конституционно, а чисто так фактически - по всем своим самым обыденным признакам.
  И именно те почти уж бестелесные революционные реалии и породили то самое немыслимо обездоленное и понурое людское полусуществование, которое и стало тогда самой ведь вовсе так повседневной нормой.
  В те годы безумный страх беспрестанно сковывал члены до чего же многих людей.
  А вместо прежнего барского кнута нередко действовала сила внушаемого извне, до самой еще крайности раздутого энтузиазма.
  И всему этому люди ума во многом потворствовали, совсем невольно помогая новой власти создавать до чего широкую дымовую завесу.
  И разумеется, все это делалось якобы только во имя на редкость скорейшего же наступления тех еще самых наилучших времен.
  Но на деле это была разве что лишь жалкая фикция.
  Наглядное свидетельство святого неведения тех интеллектуалов, для которых громкие лозунги и бравые обещания надежно заслонили суровые будни самой же отчаянной всеобщей нищеты.
  А между тем для тех самых доподлинно настоящих перемен следовало вовсе вот никак не менять некий абстрактный 'дух страны'.
  Нет прежде всего нужно было укрепить в широких массах самое последовательное желание весьма достойно трудиться - во благо не только собственное, но и всеобщее.
  А для всего того было бы крайне необходимо, считай так заранее подготовить же почву для, куда только поболее широкого присутствия общественного разума в тех самых огромных кругах крайне закостенелого, полуфеодального государственного организма.
  Но о чем-то подобном тогда почти никто ведь вовсе не думал.
  Да и не по плечу было многим дореволюционным либералам думать о вещах столь весьма наглядно уж до чего приземленных.
  Их мысль слишком часто парила в синем небе возвышенных и радужных абстракций, то есть исключительно вот далеко от всей той суровой земли, на которой точно той жизнью, что и ранее вполне размеренно и продолжала жить вся их извечно самодержавная держава.
  
  243
  И ведь каждому должно быть полностью же понятно, что всем тем небожителям-интеллектуалам вполне следовало прежде так всего смотреть прямо вперед, тем самым до чего последовательно создавая условия для куда поболее верного усвоения народом самых так обыденных житейских истин.
  Но они явно предпочитали глядеть томным взором в синюю даль грядущего, совершенно при этом не замечая тех подводных камней, которых вполне хватало в бурном потоке времени, который разве что совсем медленно и безо всяких рывков и мог привести к этакому несколько иному будущему.
  
  Но эти люди хотели видеть одни лишь безумно яркие всполохи всеочищающего огня.
  А мысль о том, будет ли дорога массам освещена хотя бы малейшим настоящим огоньком надежды на лучшее житие-бытие, их почти никак так при этом вовсе не занимала.
  Эти широкообразованные интеллектуалы были слишком так далеки от той тихой и неприметной свободы духа, которая приходит к человеку вместе с самым же первоначальным образованием, а никак не посредством броских лозунгов и восторженно-кичливых воззваний.
  Немалую помощь на пути к более светлому будущему могла бы оказать литература - прежде всего та, что направлена на воспитание в людях самых наилучших проявлений их души.
  Но никак не та, что лишь злобно бередила раны униженного и оскорбленного, извечно бедствующего люда.
  Ибо подобная литература пробуждала в нем главным образом одну лишь пламенно-идейную классовую совесть.
  А продукт этот оказался слишком скоропортящимся.
  По сути он представлял собой один лишь бестолковый суррогат той духовной пищи, которая издавна так и служила человеку опорой и утешением.
  Красные знамена и лозунги почти полностью заслонили все то прежнее и некогда святое, что было связано не только с привычными общественными ритуалами, но и с самой живой человеческой совестью.
  И при этом серой плесенью повседневного быта покрылось все то, что прежде помогало людям ощущать хотя бы скромное, но подлинное соприкосновение с нравственным началом, впитанным ими еще в детстве из христианской или мусульманской веры.
  Во многом именно писатели, столь усердно проповедовавшие всякие суетные, а порой и откровенно бредовые идеи, и отравили общество своим духовным дальтонизмом.
  Они словно не понимали, что свет и тьма - это далеко не все, что существует во всей уж нашей человеческой жизни.
  А между тем серые массы прежде всего следовало научить различать самые многочисленные оттенки света и тьмы.
  Если же натравить их лишь на одну ту до чего откровенно темную сторону человеческого бытия, то при их самом так вполне естественном невежестве толпы невежд более чем неизбежно разве что вытопчут почти все ростки настоящей же культурной цивилизации.
  И потому многое из того, что породили великие классики XIX столетия, в социальном плане оказалось не только спорным, но порой и откровенно вредным - и это уже никак ныне невозможно исправить.
  Разумеется, каждый писатель был прежде всего ярким выражением всей своей эпохи, порой и впрямь никак нездоровой вот всяком том еще остро социальном плане.
  А в особенности это касается Достоевского - того самого открытого нерва своего времени.
  Однако в ту же эпоху могли появиться и несколько иные люди, наделенные не меньшим божьим талантом, но куда так значительно уравновешеннее.
  Это могло бы создать для общества куда только поболее пологую тропу развития.
  Ведь любой литературный гений передает своему и последующим поколениям не только величие своего дара, но и все слабости собственного характера.
  Писатели формируют параметры общественного сознания, а оно, в свою очередь, питается усвоенными догмами почти как повседневной пищей.
  И если бы классики русской литературы не были столь сильно подавлены мрачной серостью окружавшей их действительности, вполне еще возможно, они не ожидали бы столь страстно чудес от того никому заранее так вовсе неведомого грядущего.
  И вот именно тогда то только последующее поколение русских писателей и могло бы создать самые доподлинные сокровища иной литературы.
  Именно в такой литературе - медленно и последовательно развивающей нравственные ценности и заключалась бы самая так наибольшая общественная польза.
  Конечно, подобные книги не способны быстро и решительно изменить нравственные идеи общества.
  Но планомерное знакомство с плодами литературного творчества неизбежно ведет к более полноценному развитию личности.
  А когда человек становится более образованным и внутренне зрелым, с ним уже можно говорить и о морали - и такой разговор окажется никак явно так не напрасным.
  
  244
  А между тем книги, действительно созданные для самого полноценного и весьма существенного обогащения человеческих знаний, по своему стилю должны быть доступны практически каждому.
  Именно тогда всякий человек и сможет до конца уразуметь то, что в них изложено не туманно и не вычурно, а ясно и прозрачно.
  
  Популяризация науки - дело поистине же святое.
  Особенно если речь идет вовсе не о распространении подробных инструкций, как в кустарных условиях изготовить какое-нибудь сильное взрывчатое вещество.
  Нет, подлинный смысл ее состоит в том, чтобы всякий более-менее добросовестный работник смог по-настоящему же понять, какую именно пользу следует ожидать от тех дел, которые нередко затеваются без его участия, словно бы через его голову.
  Человеку необходимо хотя бы приблизительно понимать, есть ли вообще какой-нибудь смысл в тех действиях, которые он ежедневно и рутинно совершает.
  А для этого ему необходимо хотя бы самое элементарное образование - пусть даже и самое начальное.
  Ибо лишь тогда он сможет осознать, какую роль играет его труд в общем деле.
  
  245
  И если бы простой мужик в какой-нибудь мудреной книжке сумел разобрать для самого себя хоть что-нибудь полезное, то тогда он, быть может, и вправду понял бы, что все то затеянное барином - вовсе не одна лишь его прихоть, а вполне возможно и действительно самое так полезное нововведение, причем и для него самого тоже.
  В этом, между прочим, и заключалась бы суть куда более здравого и праведного подхода к прогрессу - прогрессу, который никак нельзя навязывать, полностью абстрагируясь от всех насущных нужд и забот нашей вовсе непростой и подчас весьма тяжкой жизни.
  
  Но Лев Толстой, судя по всему, о подобных вещах попросту никак совсем не задумывался.
  Когда этот всеми признанный гений русской словесности с воодушевлением писал свою великую 'Анну Каренину', его по всей видимости занимала главным образом одна - по его собственному убеждению - чрезвычайно светлая мысль.
  Денно и нощно он размышлял о том, что России не следует оставаться в своем прежнем, сколь еще изначальном и стародавнем облике.
  И потому Льву Толстому явно так захотелось всей силой своего несомненного таланта по возможности приблизить образованных людей к простому народу, которого они столь нередко весьма откровенно презирали.
  
  246
  Да, нередко оно бывает и так: книга выходит в целом замечательная, высокодуховная, исполненная искренних чувств - да только и вреда от нее оказывается весьма так немало.
  
  Ибо, как это ни странно, великий граф Лев Николаевич Толстой порою вполне решительно возражает против широкого народного образования.
  А между тем именно это с его стороны и было одним из наиболее тяжких заблуждений.
  И вот слова, в которых подобная мысль выражена им вполне так более чем откровенно.
  Автор приводит далее отрывок из того же во многом изумительно гениального романа 'Анна Каренина'.
  'Но я все-таки не знаю, что вас удивляет.
  Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, - вот и все.
  - Но как же образовать народ?
  - Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
  - Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития.
  Чем же тут помогут школы?
  - Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". - "Давали: хуже".
  - "Попробуйте пиявки". - "Пробовали: хуже". - "Ну, так уж только молитесь богу". - "Пробовали: хуже". Так и мы с вами.
  Я говорю политическая экономия, вы говорите - хуже.
  Я говорю социализм - хуже.
  Образование - хуже.
  - Да чем же помогут школы?
  - Дадут ему другие потребности.
  - Вот этого я никогда не понимал, - с горячностью возразил Левин.
  - Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние?
  Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить их.
  А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять.
  Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет.
  Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить".
  Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
  - Ну вот, вы сами говорите!
  Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно... - весело улыбаясь, сказал Свияжский.
  - Ах нет! - с досадой сказал Левин, - это лечение для меня только подобие лечения народа школами.
  Народ беден и необразован - это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит.
  Но почему от этой беды - бедности и необразованною - помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести.
  Надо помочь тому, от чего он беден.
  - Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать...
  - Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, - и тогда будут и школы'.
  
  247
  И прежде так всего следует сказать уж вот ведь именно что: взрослое население тогдашних русских деревень вовсе не было по-настоящему глупым.
  Эти люди были разве что только нисколько так вполне достаточно неразвиты, а потому и казались темной, безгласной серой массой.
  
  Но всякое, пусть даже и самое элементарное образование более чем неизбежно делает человека куда поболее разумным членом общества.
  И тогда из среды самых простых людей со временем и начинают выделяться те, кто способен подняться на весьма значительную высоту - в тех самых запутанных, а порой и довольно скользких коридорах власти.
  И именно такие люди и будут способны изменить, в самом существенном смысле, весь тот бездушный подход заносчивого чиновничества к простому труженику.
  Да и сам этот труженик со временем научился бы куда увереннее отстаивать свои человеческие права.
  Ибо незнание - это самый тяжкий бич всякого безграмотного народа.
  И всякая власть исподволь питающаяся людским невежеством только лишь и создаст самое так всеобъемлющее рабство духа.
  
  248
  И откуда бы только затем ни пришла та самая большая и страшная беда, отсутствие всякой образованности неизменно несет в себе один лишь величайший вред.
  Вот и весьма показательный, хотя при всем том до крайности прискорбный пример из 'Записок юного врача' Михаила Афанасьевича Булгакова.
  '- Вот что, - сказал я, - видите ли... Гм... По-видимому... Впрочем, даже наверно... У вас, видите ли, нехорошая болезнь - сифилис...
  Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается...
  Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.
  - Сифилис у вас, - повторил я мягко.
  - Это что же? - спросил человек с мраморной сыпью.
  Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежнобелой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора венеролога... Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы молнии... За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось, и летел первый зимний снег.
  Я заставил пациента раздеться еще больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.
  - Застегивайтесь, - заговорил я, - у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..
  Тут я запнулся, потому что, - клянусь! - прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
  - Глотка вот захрипла, - молвил пациент.
  - Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь...
  Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.
  - Мне бы вот глотку полечить, - вымолвил он.
  'Что это он все свое? - уже с некоторым нетерпением подумал я, - я про сифилис, а он про глотку!'
  - Слушайте, дядя, - продолжал я вслух, - глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться - два года.
  Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: 'Да ты, доктор, рехнулся!'
  - Что ж так долго? - спросил пациент - Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки...
  Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце...
  - Вы женаты? - спросил я.
  - Женат, - изумленно отозвался пациент.
  - Жену немедленно пришлите ко мне! - взволновано и страстно говорил я. - Ведь, она тоже, наверное, больна?
  - Жену?! - спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
  Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я - в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали черную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашел то, что мне было нужно.
  Ртутная мазь - великое средство.
  - Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день... вот так...
  И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат...
  - ...Сегодня - в руку, завтра - в ногу, потом опять в руку - другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите...
  - И глотку? - спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове 'полоскание' он оживился.
  - Да, да, и глотку.
  Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
  А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:
  - Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит... то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, - вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает'.
  
  И ведь главная беда того мужика заключалась именно в том, что его еще в детстве ничему путному толком не научили.
  Иначе он, быть может, сумел бы хоть сколько-нибудь лучше воспринять те ученые речи, которыми врач явно пытался объяснить ему всю серьезность его болезни.
  А так, несмотря на то что по-своему он вполне мог быть довольно толковым человеком и в своем деле достаточно грамотным, но это при этом касалось лишь тех вещей, в которых он разбирался по собственному житейскому опыту.
  Во всем же остальном - в том, что требовало хотя бы начального образования, - он оставался человеком почти беззащитным перед сущим непониманием самых элементарных вещей
  И потому все эти слишком мудреные разговоры для его невежественного ума звучали словно сушеный горох, ударяющийся о бетонную стену.
  
  249
  Да и люди столь однобокого, подслеповато амбициозного ума были явно так никак ничуть не лучше.
  Прочитанные кем-то книги порой становятся одной лишь изящной ширмой, возносящей душу к небесам, за которой кому-то весьма вольготно сидится.
  Ну а вокруг к самым небесам возносится сплошной железобетон, да и вообще все вокруг до чего еще старательно обматывается толстой колючей проволокой.
  
  И главное именно подобного рода духовные веяния постепенно же превращаются в самую неотъемлемую часть казарменно-серых будней общественной жизни.
  И все ее наиболее главные житейские постулаты начинают зиждиться как раз-таки на том, что люди, прикрываясь прочитанными книгами, словно фиговым листком, весьма так восторженно при этом маскируют все свои на редкость изысканные 'духовные начала'.
  А между тем вся эта их изумительно светлая, переливчатая сущность до чего еще нередко оплачена самым наивным незнанием самой сути вещей - тех самых тщательно скрытых от их взгляда помойных ям более чем на редкость вездесущей действительности.
  И чисто потому таким людям довольно ведь редко бывает на деле уж свойственно вполне ощущать тот на редкость удушливый запах самого чудовищного зловония, которым весьма нередко пропитана сама ткань человеческой жизни.
  Во имя того, чтобы чья-нибудь нежная душа вполне уж оставалась действительно светлой, чистой и безупречно белоснежной, ее весьма так заботливо прикрывают от всей той крайне нелицеприятной социальной действительности.
  И именно здесь вот и кроется тот самый более чем наглядный источник подобного безудержного и безгрешного самолюбования.
  Литература во множестве случаев действительно расширяет горизонты познания, делает душу тоньше и светлее.
  Но одновременно с этим она порой отодвигает зрелую действительность на самый дальний план, воздвигая перед человеком чудовищные миражи и лишь подстегивая и без того весьма разгоряченное читательское желание во что бы то ни стало до них действительно же дотянуться.
  Более того, она иной раз до чего еще только весьма искусственно превращает саму ту серую и сколь невзрачную обыденность в самую так необъятную безводную пустыню.
  И разумеется, что никак не все авторы столь рьяно старались беспрестанно водить круги по воде, всецело стремясь более чем незамедлительно вывести весь свой народ из какого-то довольно-таки мнимого чисто же новоявленного египетского рабства.
  Но произведениями Льва Николаевича Толстого люди некогда зачитывались почти столь вот упоенно, как фанатически верующие - Священным Писанием.
  И это, признаться, несколько затруднительно будет назвать каким-либо вполне разумным явлением.
  И ведь совсем случайно Льва Толстого некогда отлучили от церкви.
  Значит, действительно было за что.
  Причем еще уж весьма так возможно, что это именно Лев Толстой в значительной мере и породил ту самую разруху в головах, о которой столь горько и проникновенно говорил булгаковский профессор Преображенский.
  
  250
  Великий талант, помимо всех своих прочих достоинств, в том числе и явно оказывает до чего необычайно сильное нравственное влияние на то общество, среди которого он живет и здравствует, вполне разделяя со всеми прочими людьми точно ту же повседневную жизнь.
  При этом свое собственное поколение гениального человека почти так всегда понимает гораздо лучше, нежели чем те поколения, что приходят в этот мир спустя годы и десятилетия.
  
  Современники видят тяжелые реалии своего века в совершенно ином ракурсе, чем потомки, для которых все это уже становится лишь самым отдаленным прошлым.
  И чего тут только поделаешь, если светлой душе Льва Николаевича прежде так всего хотелось безмятежного нравственного покоя.
  Вот как раз потому он и стремился навязать свое умиротворяющее миросозерцание всему тому адски кипящему котлу российского общественного бытия, в котором на раскаленных углях народного недовольства более чем беспрестанно же бурлила жизнь всей той огромной страны.
  
  251
  А между тем в истории Российской империи был и человек совсем так иного склада - боевой офицер Антон Деникин, вполне достойно покрывший себя вечной славой на полях сражений.
  И именно он вовсе так не удалился от мирских забот и тревог в какое-нибудь тихое, и весьма дорогое его сердцу родовое имение.
  Да и никакого имения у генерала Деникина, по сути, никогда и не было.
  И это именно он в своем многотомном труде 'Очерки русской смуты', размашисто водя пером, словно саблей, весьма наглядно излагает прямые и косвенные причины общественного застоя своего предреволюционного времени.
  Вот его слова:
  'С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти и кровь от крови русского народа.
  А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции'.
  
  252
  Да только было ли дело товарищам большевикам, сколь откровенно действовавшим во имя пламенной революции до тех вполне конкретных задач, что столь остро стояли тогда на повестке дня?
  Увы, эти бравые деятели нередко оставались к ним совершенно так на редкость явно безучастны.
  Их вообще уж никак не занимало хоть какое-то собственно распутывание каких-либо вполне насущных проблем то есть именно тех самых вещей, до чего немедленное же решение которых было необходимо как раз для того, чтобы люди наконец смогли обрести хоть немного тишины, покоя и простого житейского уюта.
  А между тем, коли вполне трезво учитывать реальные условия той прежней России, то вот для ее дальнейшего процветания требовалось вовсе так не стремительно умерщвлять прошлое, которое само по себе не было столь однозначно никак неправым.
  Прежде вот всего было необходимо сколь еще постепенно же перестраивать саму жизнь, переводя ее на некие новые, более разумные рельсы.
  
  Однако господ большевиков явно интересовала вовсе не медленная перековка застарелых общественных отношений.
  Гораздо поболее их занимала поспешная и довольно лукавая подгонка всей действительности под их собственные идеологические нужды.
  И во всем том им до чего еще немало помогли именно те люди, что весьма страстно любили абстрактную справедливость и более чем необычайно щепетильную совесть, столь хорошо согласующуюся со всякими отвлеченными идеями.
  В тех книгах, которые они читали и писали, почти так не находилось места для практического и здравого ума.
  Там присутствовало одно лишь его бледно-розовое отражение на безупречно белой бумаге - бумаге, которая никогда ни от чего точно ведь совсем не покраснеет.
  А между тем этакие величественные книжные абстракции, отбрасывающие густую и тяжелую тень, нередко оказываются весьма удобным орудием в руках фанатика - человека, который считает себя самым наилучшим практиком в сфере должного осуществления всяких великих идей.
  Такой вот верный идее деятель, ослепленный собственным усердием, беспрестанно скармливает серым массам сухие, обезличенные и якобы непогрешимые истины.
  И нередко его распирает от почти безмерной же гордости.
  Вот почему от приказов, которыми он столь щедро разбрасывается, и впрямь начинает тянуть порохом дешевого популизма - настоянного на одной только холодной, бесчувственной черствости его души.
  И порою этакая серая бесчувственность оказывается способной на такие поступки, на какие не решились бы даже души, насквозь прожженные откровенным злодейством.
  Отчаянная дерзость имеет свои довольно четкие пределы.
  Тупая же серость - почти никогда ни в чем неограниченна.
  Впрочем, общей справедливости ради следует признать, что свою роль здесь сыграли и некоторые чисто внешние обстоятельства.
  
  253
  Этот мир нынче и без того вполне же заполнился лязгом и звоном самого разного железа.
  Но страшнее всего оказалось то, что вместе с этим железом безупречно стальными стали и сердца идеологически закованных правителей СССР.
  Яростный фанатизм и богомерзкое преклонение перед ничтожным вождем, ставшим сущим олицетворением умственной и нравственной убогости, постепенно превратились в самую обыденную реальность той новой, якобы бесклассовой и чистокровно беспородной эпохи.
  И совершенно ясно было, к чему все это еще должно привести.
  А именно к самому так последовательному уничтожению всего того, что хоть сколько-нибудь возвышалось над средним уровнем серого и туповатого мещанства, теперь еще и приправленного сладковато-приторным идеологическим вкусом.
  Создав чертежи некоего абстрактно прекрасного будущего буквально из ничего, эти бравые мыслители нашли себе весьма удобное занятие - пропитывать мозги трудящихся масс агрессивно отупляющей идеологией.
  Она же усердно топтала прежние нравственные устои, заменяя их в сознании нового поколения аморфным скопищем вычурных лозунгов и штампов.
  Но человек вовсе не является живым механизмом.
  И потому его сознание невозможно будет до чего бездушно выплавить по заранее приготовленной форме.
  Можно улучшить лишь те или иные скромные обстоятельства общественной жизни.
  Сами же люди никогда не станут идеальными по чьему-то заранее начерченному чертежу.
  Да и вообще, принеся на кончике ядерной иглы чудовищно же верную смерть всему человечеству, совсем невозможно будет ничего доказать в жарких спорах о грядущем планеты Земля.
  В таком случае не осуществится ровным счетом вовсе вот ничего из того, что некогда сколь благочестиво намечалось в сияющих мечтах о грядущем рае.
  Об этом, между прочим, весьма наглядно предупреждал мир Джек Лондон в своей антиутопии 'Алая чума':
  'Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен'.
  
  И тогда ту самую до чего прекрасную и одухотворяющую литературу, которой так гордится нынешнее просвещенное человечество, с куда только большим вниманием станут читать крысы и изучать черви.
  И, пожалуй, даже с большей пользой, чем это сегодня делаем мы.
  
  254
  Зато именно в литературе сколь еще так нередко с самой удивительно же пряничной красочностью вполне создается та самая почти сказочная иллюзия жизни, которая подменяет собой все ее подлинные и объективные реалии со всеми их крайне неисчислимыми коллизиями.
  О чем, пусть и несколько нехотя, но все же весьма наглядно написал граф Лев Николаевич Толстой в своей для всех нас никак незабвенной 'Анне Карениной':
  'На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку.
  Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, - надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно'.
  
  255
  И именно в этом и заключается основная разница между тем, кто творит, и тем, кто лишь с весьма праздным же удовольствием поглощает плоды его весьма тяжкого труда.
  Их усилия столь же различны, как и сами типы людей, так или иначе вполне же причастных к творческому процессу.
  Один постоянно размышляет о том, как бы это весьма ведь созидательным путем постепенно так изменить весь окружающий мир.
  Другой же воспламенен суровой идеей сокрушить оковы старого рабства, подпилив сами основы государства, которое представляется ему до самой крайности отвратительным и безнадежно отжившим.
  В его глазах оно сколь насквозь закостенело в великодержавной косности, а потому блистательные перемены должны наступить сколь еще немедленно - сейчас, сию же минуту, а вовсе не когда-нибудь потом, в самом так неопределенно далеком будущем, когда для них может оказаться уже слишком поздно.
  Во времена гражданской войны среди представителей левой интеллигенции было немало тех, кто всей душой поддерживал полыхающий тогда красный террор, видя в нем едва ли не самое безупречное преддверие нового, справедливого мира.
  Однако сколь еще многое зависело и от того, под чьей именно властью в данный момент находились эти люди.
  Когда та власть позволяла спорить и возражать, то почему бы, собственно, никак так не предаваться самым же смелым рассуждениям и громким обвинениям?
  Ну а наиболее рьяно левые либералы так ведь и распылялись в критике чрезмерно жестоких действий Белой армии.
  А тот восставший народ им и вправду казался почти божьим праведником.
  И даже вся его сколь яростная и мрачная жестокость вполне представлялась для них тем еще священным правом угнетенного, который наконец вот вспомнил о своем попранном человеческом достоинстве.
  И потому в тот самый момент, когда на деле следовало проявить до чего строгую рассудительность, они вдруг разом переполнялись самым так возвышенным человеколюбием к ближнему своему - даже если тот согрешил весьма серьезно.
  Но подобное великодушие пламенные левые интеллектуалы проявляли главным образом тогда, когда находились под властью, которая никак не спешила затыкать им рты комиссарской пулей.
  И вот он тот до чего только весьма наглядный пример из 'Записок барона Врангеля':
  'В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни.
  В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе.
  Царицын ожил.
  Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши.
  Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже.
  Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных - к низшим наказаниям.
  Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города.
  После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились'.
  
  256
  И это тогда явно восторжествовала та самая более чем безупречная справедливость, ибо со всяким разнузданным злом следовало бороться со всей той еще официальной жестокостью государственной власти.
  Тем более - в то самое жуткое время до чего еще отчаянной гражданской резни.
  Людей никак уж вовсе нельзя силой тянуть вверх к высшим ценностям, однако им вполне стоит предоставить должный пример, чего это только бывает с тем кто выходит за всякие рамки общедозволенного.
  Ну а взлет общей морали наспех осуществленный за счет пламенных идей может окончится одним только общим падением нравов ниже самой последней черты.
  Ибо всякое искусственное возвышение над вполне естественным уровнем этики людских масс почти неизбежно приводит лишь к тому, что всякая общественная совесть явно начинает вязнуть в трясине пылкой и пустой демагогии.
  А между тем у самой обыкновенной, ничем не украшенной совести есть вполне так свои на редкость естественные и здравые корни.
  И потому подлинной первопричиной героического самопожертвования вовсе не может быть какой-то надуманный и полумифический альтруизм.
  Нет и тысячу раз нет.
  Истинным побудительным стимулом к настоящему героизму чаще всего становится разумно переосмысленный эгоизм да тот самый эгоизм, который попросту вот выходит за пределы исключительно животного дрожания за собственную, столь горячо любимую человеком шкуру.
  И даже у животных в их инстинкте самосохранения нередко заложена готовность заботиться о потомстве - иногда даже ценой собственного, казалось бы, столь бесценного существования.
  
  257
  Да только для нас мать природа уж точно совсем никак не указ.
  Мы ведь и сами безо всякого стеснения готовы до чего сходу ей указать, как именно ей вполне следовало бы поступать, а заодно и показать ей кузькину мать, раз уж она кое-где и кое в чем, по нашему разумению, нас сколь явно более чем зверски обделила.
  А именно потому, дабы суровой силой вырвать из ее рук все то, что она будто бы чересчур ведь надежно упрятала в самых дальних своих тайниках, нынешнему человеку попросту уж необходимо разом так вооружиться до зубов - тем самым на редкость воинственным долготерпением.
  
  И вот почему он роет да роет землю, столь откровенно пытаясь отыскать таинственные клады всех тех пока еще никак не разгаданных механизмов, которые и поныне, словно вслепую, управляют всей этой нашей никак непростой жизнью.
  И именно ради того, дабы люди когда-нибудь явно смогли хоть сколько-то вообще прикоснуться душой и телом к тем несоизмеримо великим благам далекого будущего, необходимо сколь еще всячески ускорять темп технического прогресса, который, в свою очередь, должен привести к развитию технологий, пока еще почти ныне недостижимых.
  И все это, разумеется, где-то еще как-никак впереди - по курсу.
  Но курс этот окажется верным разве что лишь в том самом случае, коли кто-то вполне сумеет куда внимательнее и вдумчиво учитывать все те рифы и мели, которые способны в одночасье разрушить в том числе и то, что было некогда создано вовсе не нами.
  И это как раз-таки казалось бы всяких же сколь еще мелких частностях в особенности ясно проявляется главное - та до чего еще тревожная склонность современного человека к собственному саморазрушению.
  Да и вообще многие люди слишком уж любят всю ту голую правду о тех других - и почти никогда не любят правду о самих себе.
  Причем льстивую ложь охотно принимают не только откровенные негодяи, но и вполне приличные люди, которым просто никак не свойственна всякая самокритичность.
  Но возможен при этом и тот совершенно обратный случай.
  Иногда кому-то и впрямь доставляет до чего еще судорожную радость сколь бесконечно лить и лить поток грязи на какого-то другого человека.
  И начинается все это, как правило, уже после того, как время для разумных и своевременных действий давно вот прошло.
  А ведь сколь так многое следовало бы предпринять именно как раз тогда - в тот самый момент, когда события только лишь начали действительно же разве что еще разворачиваться.
  Но об этом, по-видимому, некоторые вовсе так никогда явно уж не задумывались.
  А между тем разрывать чужую душу на мелкие куски на основании каких-то до чего усредненных представлений - это все равно что измерять среднюю температуру по больнице, включая, разумеется, и морг.
  И, между прочим, вполне находятся люди, которым куда же приятнее жить именно так - демонстративно выпячивая свое полное пренебрежение к чужим бедам, о которых они зачастую никак не имеют ни малейшего понятия.
  Ведь их собственная жизнь, как правило, текла спокойно, мягко и вполне сладко.
  
  258
  И разумеется, все доселе сказанное выше вполне будет можно соотнести и с чем-то совершенно конкретным - с тем, что порой становится весьма наглядно зримым и вместе с тем по-настоящему прискорбным.
  Например речь тут может идти о самом очевидном отсутствии чего-либо вполне же полноценно положительного в человеке, который на первый взгляд может показаться вполне приятным и очень даже вполне привлекательным.
  Но до чего уж еще совсем нередко вся та чья-либо сущая неправильность точно не является чем-либо совсем вот окончательно так никак исключительно неисправимым.
  Иногда все это одно разве что самое уж очевидное следствие вовсе так неудачно сложившихся жизненных обстоятельств.
  И надо бы осторожно докопаться до их сути, а не лепить на человека совершенно так на редкость нелепые ярлыки.
  
  Да и вообще к подобным душевным ранам следовало бы прикасаться весьма осторожно разве что самым легким движением снимая покров с того, что до чего давно болит и никак вот не может зажить.
  Причем если уж окажется, что эти раны вовсе не носят откровенно себялюбивого и гнилостного характера, тогда разумнее попытаться спокойно и взвешенно разобраться в проблемах данной личности, а не бросаться на нее слепо и напролом.
  Другое дело - откровенно злые и низменные поступки.
  Здесь подобная осторожность попросту же явно неуместна.
  То есть о всяких явно никак недостойных человека деяниях следует судить весьма строго и беспристрастно.
  Ведь всякая мерзкая грязь чрезвычайно липка.
  И если начать слишком долго и углубленно копаться в причинах душевной подлости, духовного мрака и невежества, то можно будет тогда совсем так незаметно начать вот оправдывать то, что никакому оправданию точно не подлежит.
  И все же подобная строгость уместна лишь тогда, когда речь идет о подлых поступках, а не о самом простом отсутствии поступков хороших.
  Правда бездействие - тоже своего рода поступок.
  Но за бездействием, в отличие от действия, нередко скрываются самые разные и далеко не всегда более чем очевидные причины.
  И потому отсутствие даже корней того самого добра, которое, казалось бы, вполне естественно так было ожидать от человека, - это совсем не то же самое, что откровенное и ярко проявленное зло.
  Ибо настоящий омут зла всегда досыта питается несчастьями других людей.
  И он вполне наслаждается ими, а потому и он действует никак не слепо, а вполне сознательно и последовательно, с самой так упорной злокозненной волей.
  Причем даже и самое так темное невежество все же можно попытаться просветить пониманием подлинных и верных жизненных принципов.
  И потому вовсе не следует пренебрегать возможностью хотя бы немного вот взбаламутить ил той души, которая, быть может, увяла лишь оттого, что ее слишком долго никто не тревожил.
  
  259
  И действительно бояться соприкосновения души с крайне так мятежной и воинственной тьмой следует лишь тогда, когда подобное соприкосновение способно вызвать довольно опасную встряску своей собственной души.
  То есть в том самом случае, когда чужое душевное уродство начинает не просто отталкивать, а странным образом манить за собой.
  Если же оно вызывает лишь естественное отвращение, то в этом нет никакой опасности.
  
  Однако людям, привыкшим пить чистую родниковую воду из светлого источника знаний, подчас кажется никак недостойным наклониться к самой земле, чтобы испить из грязной лужи чужих страданий.
  И в немалой степени этому способствовала именно литература, научившая некоторых людей льстивому и восторженному самолюбованию, а также вот бесконечному покаянию перед собственными, порою весьма сомнительными идеалами.
  При этом такие люди нередко склонны к весьма своеобразному духовному самоуничижению - к умерщвлению собственной души, - но вовсе не к настоящей внутренней стойкости в борьбе с подлинным, а не вычурно придуманным злом.
  Да и вообще тот самый вполне определенный род богоборческой писательской мысли словно же распинает человеческую душу на новом, современном кресте.
  Она и впрямь вполне заставляет человека верить в некие высшие абстрактные ценности, находящиеся где-то совсем за пределами его воображения и, уж во всяком случае, до чего еще далеко за границами всякого его житейского опыта.
  А между тем этакие возвышенные книжные идеалы нередко оказываются столь уж заоблачными, что становятся они почти так совсем неприменимыми в деле хоть сколько-нибудь реального переустройства весьма многогрешной человеческой натуры.
  Более того - устремляясь к тем сколь еще далеким и недосягаемым звездам, люди зачастую теряют всякую твердую опору под ногами и превращаются в своеобразных небожителей, едва ли понимающих, что происходит на той самой земле, которая столь вот щедро одаривает их всеми своими грехами.
  И потому они до чего еще легко оказываются полностью зачарованными быстрыми и якобы весьма простыми решениями тех весьма вот давно наболевших общественных вопросов.
  Причем иногда подобная склонность выражается и в чем-то другом - в слепом, почти ритуальном следовании старым традициям.
  И у большевистского племени второго, третьего, а тем более четвертого поколения подобные традиции уже приобрели почти сакральный и чрезвычайно помпезный смысл.
  
  260
  И вот какими же поразительно яркими и живописными красками описывает подобные проявления человеческой природы классик мировой литературы Майн Рид в своем замечательном романе 'Квартиронка'.
  И, что особенно примечательно, за прошедшее с тех пор время эти наблюдения нисколько не утратили своей более чем должной выразительности и актуальности.
  '...Новой Англии - колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая религия и строгая мораль.
  Но странным это кажется только на первый взгляд.
  Один южанин так объяснил мне это явление: как раз в тех странах, где распространены пуританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки.
  Поселения Новой Англии - оплот пуританизма - поставляют наибольшее число мошенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудивительно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества.
  Истинную веру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обрядности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отходит на второй план, и им пренебрегают'.
  
  261
  Советский пуританизм, столь безапелляционно утверждавший, что 'первым делом, первым делом - самолеты', тоже представлял собой весьма своеобразную разновидность ханжеского фанатизма - только вот сколь ответственно направленного на самое полное отрицание самой идеи Бога и всякого высшего замысла мироздания.
  А потому и появление тех самых качеств человеческой натуры, которые столь еще кратко и выразительно описал Майн Рид, было явлением вполне естественным и, по сути своей, легко объяснимым.
  Создавая вымышленные иллюзии, невозможно не 'убрать под сукно' самую так простую человеческую естественность и подлинный, а не вычурно пламенный гуманизм.
  А между тем вполне настоящее человеколюбие должно быть обращено прежде всего к конкретным живым людям, а не к тем наспех скроенным абстрактным понятиям, которые нечестивыми белыми нитками до чего наспех так пришиваются к действительности и затем сколь беспардонно же выдаются за некие высшие нравственные идеалы.
  
  262
  И все это весьма откровенно парадное самопожертвование только же чужими жизнями неизбежно приводит к тому, что почти всякий человек, далеко продвинутый властью, в извечном пороховом дыму восторженных и напыщенных словопрений рано или поздно теряет именно то, что и должно было им по-настоящему двигать.
  А именно - любовь и веру в лучшее будущее своей великой страны.
  И, разумеется, подобное поведение, нарочито звеня шпорами громких лозунгов, постепенно убивает и в серых массах людских тот бурный энтузиазм, который до чего нередко принимает форму стадного чувства.
  
  И тогда вместо подлинной веры в себя и в собственную силу остается лишь пустая иллюзия коллективного воодушевления - там, где прежде могла бы существовать личная и вполне осознанная, индивидуальная сопричастность каждого человека к делу защиты своей родины от ее врагов.
  Единение масс под общим флагом действительно способно породить общий порыв, способно на время сделать людей братьями и сестрами.
  Но если подобное единение и может возникнуть надолго, то его корни должны прорасти изнутри, а не быть насильственно привиты извне.
  Ибо внешнее, агитационно мощное и насильственное воздействие на темную и невежественную психику масс способно привести народ лишь к одному - к полной и безнадежной апатии.
  О чем-либо ином здесь говорить попросту не приходится.
  И при столь усердном и чрезмерном напряжении духовных сил конечный результат почти неизбежно оказывается прямо противоположным тому блаженному идеалу, к которому столь страстно стремились его создатели.
  
  263
  И именно благодаря этакой чисто внешней, разве что сколь еще яростно навязанной человеку морали он весьма так нередко и превращается в сущего зверя, подчас даже и не помнящего, зачем его вообще когда-то вот породили на белый свет.
  И всеми действиями подобного интеллектуально убогого фанатика начинает заправлять уже вовсе не здравый смысл, а особая логика того социума, который возникает вследствие безотчетного сплочения рядов под тягчайшим давлением всепроникающего страха.
  Буквально каждый человек при любом тоталитаризме явно боится даже и ненароком выбиться из той до чего строгой и безжалостно выстроенной общей шеренги.
  И не только ведь потому, что явно страшится утратить свою сколь еще мнимую кристальную чистоту перед священным ликом всесильной идеи, но и потому, что одному ему вдруг становится никак непривычно и вовсе неуютно.
  
  Особенно же гибель самых простых человеческих навыков и естественных чувств заметнее всего при этом проявляется у натур паразитических - у тех морально слабых людей, которые по всей своей природе стремятся прежде так всего урвать самый лучший кусок из общественного пирога.
  Именно такие люди быстрее всего и потянутся к той самой чрезмерно идеологизированной власти.
  Они безропотно исполняют все ее приказы, при этом явно надеясь, что подобное рвение будет должным образом оценено.
  А это неизбежно означает и другое: подобным рьяным блюстителям широких государственных интересов при случае легко спишут все их бесчинства - особенно если они совершались по прямому заказу самого государства.
  И ведь главное все то совсем беспричинное кровавое зло всякого смутного времени со временем постепенно же забывается.
  А то самое до чего еще тщательно отполированное 'светлое прошлое' в конечном итоге собирается в некую единую копилку героической эпохи - эпохи великих свершений, побед и... репрессий.
  И затем все это как есть уж подается на том на редкость широком блюде той сколь еще большой исторической перспективы как трудный, но якобы вполне необходимый процесс перевоспитания народа в духе новых, светлых идей.
  Потомки, живущие уже в развитом индустриальном обществе, вполне могут растрогаться от подобной картины и безо всяких особых сомнений признать прежние усилия власти жесткими, но якобы вполне уж исторически до конца вот оправданными.
  Да только так рассуждают обычно лишь те, кто дальше собственного носа ничего и близко не видит.
  Причем этот кто-то до чего гордо стоит над вечно же обокраденным народом всегда зная, что тот лучшей попросту никак и не был достоин.
  А тот народ, долгие годы обманутый совсем так напрасными ожиданиями некоего грядущего счастья, верит обещаниям лишь до тех пор, пока беда не ударит по нему гулким набатом.
  И когда она наконец приходит - вера ломается мгновенно, как та самая хрупкая яичная скорлупа.
  
  264
  И это именно вслед за теми более чем внезапно на всех разом обрушившимися днями сколь же чудовищной Второй мировой войны многие люди вдруг разом вырвались из плена тех самых ярких иллюзий, которыми оно прежде вот повседневно жили.
  И они и вправду тогда начали довольно-то быстро, подчас даже и невольно, прозревать - и потому неизбежно приходили они своим собственным, сугубо так практическим умом к тем самым весьма безрадостным выводам.
  То есть им тогда пришлось весьма трезво осознать один уж вовсе так совершенно очевидный факт: тот самый, казалось бы, до чего еще величественный инкубатор славных идей на деле оказался разве что лишь непомерно огромной и зловонной ямой.
  
  А от подобных, сколь еще болезненно колючих для всякого человеческого сердца выводов и до самой настоящей измены порой оказывается не так уж и далеко.
  И Великая Отечественная война как раз и стала наиболее наглядным проявлением того подчас никак ничем не прикрытого, отныне не заретушированного словесной фальшью весьма так пренебрежительного отношения советской власти к собственному народу.
  И потому та самая до чего трусливо прятавшаяся за чужими спинами, но при всем том необычайно смелая в одной лишь патетической фразеологии советская партократия весьма же яростно продемонстрировала свою главную способность - нести смерть прежде всего своим собственным людям.
  Главным стимулом ее действий было одно только нагнетание всеобщего страха перед наказанием за невыполнение любого, даже самого откровенно самодурского приказа штабного начальства.
  И потому солдатская - да и офицерская - смерть становилась тем страшнее, чем ближе линия фронта неумолимо подкатывалась к тому государственному монстру, которого каждому тогда предписывалось защищать до самой последней капли крови.
  
  265
  А впрочем, власть Сталина никак не была столь однозначно чудовищной, как это иногда некоторые уж себе явно так представляют.
  Потому что окажись у руля власти тогда кто-нибудь вовсе ведь совсем иной и трудовые лагеря вполне могли бы сколь еще естественно стать самым основным пристанищем для шестидесяти, а то и девяноста процентов населения СССР.
  У многих большевистских деятелей человеческого сердца, по существу, и не было - вместо него у них существовали одни лишь твердые, словно гранит, фанатически выкованные убеждения.
  А что еще было нужно человеку, чтобы совершенно так бесслезно и без всяческих колебаний отдавать приказ о расстреле нередко ни в чем не повинных людей?
  
  Да и во время Великой Отечественной войны эти бездушные чинуши проявили себя самым что ни на есть 'должным' большевистским образом.
  Именно эти отборные кадры весьма тщательно процеживали вернувшихся из окружения солдат через сито фильтрационных лагерей.
  И вся эта несгибаемая прямолинейность всецело подпитывалась их до чего только гордым сознанием всего того, что именно партия - непогрешимая и всезнающая - доверила им столь и впрямь 'исторически важную' миссию.
  Именно им - людям с кристально чистой от всяких сомнений душой - поручалось без всяких колебаний отстреливать паникеров и дезертиров.
  А если у кого из них и дрогнула бы рука, то вот при данном раскладе его самого как есть еще весьма немедленно тут же и отправили бы на тот самый близкий и смертельно опасный фронт.
  Ну а сама мысль о подобной участи у многих из тех 'правильных ребят' до чего еще мгновенно же так и подымала шерсть у них на загривке .
  
  266
  И главное - всем этим подлым и низколобым людишкам сколь наспех тогда весьма ведь недвусмысленно внушили, что именно они и являются первым эшелоном защиты родины.
  А там, на передовой, в грязи, темени и крови, копошится уж никак не иначе, а тот второй эшелон и главное именно тот самый, который, стоит им хоть немного ослабить поводья, тут же, как им то казалось разом вот, разбредется по своим домам и огородам.
  И приказ 'Ни шагу назад!' как раз и был по сути тем самым высшим проявлением чиновничьего оккультизма:
  на бумаге все выглядело совсем ведь не так, как это происходило в суровой действительности.
  
  Просто призыв 'лечь костьми за родную землю' нередко звучал как голос муравьиной королевы, обращенный к своим безропотным защитникам, а именно к самым бездумным же насекомым.
  Да и, откровенно говоря, разумное геройство во времена всеобщей паники - тоже явление весьма вот относительно редкое.
  Потому что человек, как ни крути, существо все-таки стадное.
  
  267
  Во времена всеобщего разгула осатанелой анархии наружу почти неизбежно выходит все самое темное и низменное, что только скрывается в самой глубине человеческой природы.
  А между тем именно то, что вполне должна была прививать возвышенная литература, - это умение вовремя подавлять бунт звериных инстинктов, чтобы в решающий момент разом отсечь корни человеческого малодушия, не проливая при этом реки той совершенно же напрасной крови.
  И великие писатели XIX века, как-никак, а вполне ведь могли подготовить для всего того весьма плодородную почву.
  Но вместо этого они во многом крайне так болезненно самоустранились от подобной задачи - а порой и вовсе разве что лишь подливали масла в и без того ярко разгорающееся пламя как есть до чего бесноватых человеческих страстей.
  
  268
  И именно на этой почве и возникает тот самый вопрос: нужно ли было Льву Николаевичу Толстому столь настойчиво 'выдавливать из себя раба', если подобные идеи впоследствии столь легко превратились в один из факторов формирования уже совсем иного - советского - рабства?
  Ведь чисто со временем это мировоззрение и стало почти уж никак вполне так вовсе неотделимой частью общественного сознания целой исторической эпохи.
  Причем до чего страстно прививать сладостное умиротворение дело весьма так более чем занятное...
  А вот удобрять почве зернами разума через силу насаждая несколько иные жизненные принципы всегда так бывает довольно же трудно и прежде всего потому, что правильная дорога почти всегда оказывается крайне тяжелой для того, кто идет по ней медленно и смотря при этом под ноги, а не в глубь своего искрометного ума.
  Правда будет гораздо так легче, словно на лихой тройке, унестись ввысь и громыхать оттуда, подобно Зевсу, метая молнии во все то будто бы крайне греховное и отчаянно несовершенное.
  
  Но, быть может, Льву Толстому вполне еще следовало жить прежде всего разумом, а не одним тем сколь уж неистово бьющимся сердцем и точно ведь никак не заимствованными извне абстрактными истинами, столь часто оторванными от самой почвы реальной жизни.
  Однако тогда ему пришлось бы не только выдавливать из себя того самого раба, о котором он писал, но и сурово идти против всего течения общественной жизни.
  А это всегда гораздо труднее, чем просто так безупречно во всем ему явственно следовать.
  
  269
  И именно в чем-то подобном и проявляется самое яростное бурлачество большой и светлой души.
  Однако Лев Толстой сколь нередко чисто же интуитивно следовал всем порокам своего века, которые, впрочем, разделяли и многие другие деятели добра его великой державы.
  И чего - это тут только поделаешь - немалое число из них, по правде говоря, было вообще безо всякого царя в голове.
  Им всею душой хотелось нести в серые массы яркий свет книжных истин, но для самих этих масс подобная пища нередко оказывалась попросту явно ведь совсем несъедобной.
  
  Потому что человеческий разум вполне способен воспринимать лишь то, что так или иначе уже подготовлено сердцем и жизненным опытом.
  А следовательно вполне успешно поглощать высокую духовную пищу без хотя бы самого так начального образования практически невозможно.
  Но некоторые люди смотрели на все - это вовсе вот совершенно иначе.
  Их явно ослеплял свет абстрактных идей, и потому они, со всякой восторженной решимостью нажимая на газ, сами же сталкивали обветшалый дилижанс прежней российской государственности в бездонную пропасть большевистского безвременья.
  
  270
  Антон Деникин в книге 'Очерки русской смуты' до чего еще более-менее прямо же пишет о том, во что это в конечном итоге явно ведь обошлась российской интеллигенции вся ее сколь непримиримая любовь к большой идеалистической литературе.
  Особенно коли явно уж учитывать всю ту необычайно подчеркнутую европейскую утонченность, которая столь сильно пленяла образованный слой русского общества.
  Эта утонченность выражалась прежде всего в особой склонности российских интеллектуалов к ярким и красиво сформулированным мыслям.
  Но вместе с тем никак нельзя не сказать и о той другой черте - о стремлении многих образованных людей, рожденных на русской земле, к внутреннему покою, который никто и ничто не должно было нарушать.
  Вот слова Антона Деникина:
  'Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала.
  Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное - той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения'.
  
  И ведь все это происходило во многом как раз из-за нежелания интеллигенции хоть как-либо запачкаться в той самой 'грязной работе', которая более чем неизбежно сопровождает любое реальное переустройство общественной жизни.
  Причем пусть существующий порядок и был во многом отвратителен - но вмешиваться в него, брать на себя тяжелый труд самого как есть постепенного улучшения народной жизни явно само собой означало до чего же неизбежно вот испачкать свои чистые и благородные руки.
  Хотя уж можно было бы наверное всеми-то силами явно впрячься в этот сколь еще грубый плуг - и со временем действительно улучшить общее человеческое существование, чтобы как-никак и зажить затем в самом подлинном духовном единении со своей страной.
  Да только зачем - это вообще идти на данные жертвы, если весьма неизбежно придется еще иметь дело с грязью?
  И именно этакое настроение очень даже точно уловил Антон Павлович Чехов.
  В его рассказе 'В родном углу' он сколь явственно показал ту самую на редкость плохо скрываемую склонность некоторой части российской интеллигенции более чем ответственно держаться несколько в отдалении от всякого настоящего народного просвещения.
  И вот оно то как обо всем этом пишет Чехов:
  'О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно - служить народу, облегчать его муки, просвещать его.
  Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему?
  Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях.
  Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, - нет, лучше умереть!
  И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, - какая это была бы комедия!
  Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом.
  И школы, и разговоры о невежестве - это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу.
  Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах'
  
  271
  И ведь главное доктор Чехов словно наотрез отказался же признавать тот один довольно-таки очевидный факт:
  естественное состояние человеческой души чаще всего связано именно с той средой, в которой человек живет изо дня в день и где постепенно, упорным трудом, кует свое маленькое человеческое счастьице.
  И, быть может, вовсе не стоило столь настойчиво отрывать человека от земли - особенно силой и грубым нажимом.
  
  Тот, кто действительно способен подняться выше, рано или поздно и сам возьмет свое.
  Да и брал - безо всякой помощи тех пропагандистов, которые с пеной у рта так и расписывали людям самые дальние дали некоей чисто абстрактной и будто бы куда поболее совершенной жизни.
  Однако именно для того, чтобы весьма же сходу создать образ нового человека, Чехову явно пришлось бы слишком вот многое перевернуть с ног разом на голову.
  Ему-то был нужен вовсе иной человек то есть некто явно уж озаренный зарницей всяких возвышенных идей.
  Как говориться, человек с ценностями, резко отличающимися от тех, которыми жил простой и часто незадачливый крестьянин.
  Но все эти благостные идеи разве что на мгновение мелькнули где-то на горизонте истории, так и оставшись далеким миражом в безводной пустыне.
  И кстати, доктора Чехова, по-видимому, совсем уж никак не устраивало, чтобы сельские мужики были ограничены одним лишь разве что обучением грамоте в самых начальных школах.
  Ему явно хотелось большего - университетского образования для всех, во имя некоего более чем эфемерно абстрактного равноправия.
  Однако в этой мечте было, пожалуй, куда больше всякой идеалистической самосозерцательности, чем хоть какого-то вполне трезвого понимания доподлинной реальности народной жизни.
  
  272
  А между тем тот очень тоже большой писатель Александр Куприн весьма верно приводит весьма показательный пример того, как уж трудно было людям, веками жившим безо всякого образования, хоть немного неверным шагом приблизиться к дороге знаний - где все для них оказывалось удивительно новым, непонятным и чуждым.
  Александр Куприн. 'Олеся':
  'Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
  - Ну, скажи, Ярмола, - "ма".
  Просто только скажи - "ма", - приставал я к нему.
  - Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так.
  Ну, говори - "ма"...
  Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:
  - Нет... не могу...
  - Как же не можешь?
  Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто "ма", вот как я говорю.
  - Нет... не могу, паныч... забыл...'
  
  И все же этот самый человек, живший в постоянном общении с лесом и землей, порой знал о них куда только побольше, чем о них мог знать какой-нибудь кабинетный ученый.
  Потому что в своей родной природной среде он ее чувствовал инстинктивно - так, как порой не чувствует ее даже и самый знаменитый профессор ботаники.
  
  273
  Со временем все то, что когда-то не столь уж невообразимо давно явно казалось почти так невозможно сложным, постепенно и незаметно для многих людей становится весьма так значительно проще.
  Хорошим примером здесь могут послужить те самые до чего элементарные основы геометрии.
  Две тысячи лет назад то, чему сегодня обучают обычных школьников в 7-8 классах, фактически считалось высшей математикой.
  И потому овладеть подобными знаниями в те далекие времена могли лишь разве что совсем немногие.
  Причем даже и сто пятьдесят лет назад изучение начал алгебры оставалось весьма трудным делом.
  Переход от простых чисел к буквенным обозначениям занимал тогда в несколько раз больше времени, чем это происходит сегодня.
  Вот небольшой, но весьма показательный всему тому пример.
  Александр Куприн. 'Яма':
  'Это неизбежно.
  Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре, когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего это делается'.
  
  И делается все это, между прочим, в том числе и для того, чтобы постепенно приучить еще несформированное детское сознание к иному - абстрактному - типу мышления.
  А подобные изменения в человеческом уме никогда не происходят слишком ведь быстро.
  
  274
  И та главная беда чрезмерно мечтательных людей как раз и состоит в том, что они слишком так искренне верят: будто мир можно быстро и решительно изменить, не считаясь ни с какими мелочами и не щадя сил собственного поколения.
  А между тем, сколь так не в меру стремительно устремляя массы простого народа к некоему исключительно призрачному 'завтрашнему дню', они до чего уж нередко только и возвращают к жизни самые страшные явления нашего позавчерашнего прошлого.
  
  И вот откуда на Руси вообще вот взялась вся эта тяга к столь стремительному и насильственно навязываемому преобразованию жизни?
  И почему вся та энергия столь уж часто направлялась на самое беспощадное искоренение пороков прошлого - тех самых пороков, которые вовсе-то совсем не спешат исчезать из этого нынешнего настоящего?
  Ведь общественные недостатки более чем глубоко же укоренены во всяком том или ином человеческом сознании.
  И каждый человек, проходя свой жизненный путь, совсем так нередко разве что только лишь приумножает то, что он впитал еще с детства.
  И вот то как есть по-настоящему новое можно будет заложить разве что в детях - и то только лишь до чего постепенно же, сочетая нечто подобное именно с теми довольно-таки осторожными и разумными изменениями в политическом обустройстве общества.
  Ну а разрушить всю структуру прежнего государства до самого его основания, чтобы именно на его обломках затем совсем незамедлительно же возвести нечто вовсе совершенно новое, - значит пытаться сходу создать то, чего человеческая природа прежде-то никогда и не знала.
  Подобные мечты о самом мгновенном преображении мира способны разве что лишь воскресить призраки старых и крайне губительных времен.
  И во многом эти мечты были порождены теми книгами европейских мыслителей и провидцев, которые в своих идеалистических видениях ожидали сколь еще чудесного зарождения нового света среди древней и всем так нас до чего только привычной человеческой тьмы.
  
  275
  Причем именно в России все эти чрезмерно слащавые благоглупости были сколь безжалостно и поспешно разом утрированы, приобретя в итоге почти гротескно извращенную форму.
  И во многом - это произошло как раз из-за того самого максимализма, который более чем неизменно был до чего еще весьма широко распространен среди представителей российской интеллигенции.
  И главное речь здесь вовсе не идет о чем-либо сугубо узконациональном. Скорее можно сказать, что подобные настроения были характерны для представителей самых разных народов, населявших шестую часть суши.
  Однако гении своего времени, оказавшие наибольшее влияние на горячие умы предреволюционной эпохи, были все же исконно русскими людьми.
  
  И вот, скажем, так один из их бравого числа.
  Совсем на то похоже, что достопочтенный писатель Чехов от всей своей сколь и впрямь благодушной души вполне искренне пожелал, чтобы рабочие и крестьяне начали учиться в университетах, а интеллигенция, напротив, чуть ли не пол подолом протирала - низко кланяясь во все стороны, лишь бы ничем не выделяться из простого народа.
  Эта тенденция довольно-таки наглядно прослеживается не в каком-то одном из его поздних произведений, а потому ее уж никак нельзя объяснить чисто той еще простой и самой досадной оговоркой или случайностью.
  Именно в этом Чехов, по-видимому, и видел тот тяжкий крест, который должны были нести вполне развитые люди - ради того, чтобы когда-нибудь все-таки явно же наступило всеобщее человеческое благоденствие.
  Все, по его суровым представлениям, должны были отныне трудиться от рассвета до заката и при этом непременно быть весьма полезными членами общества.
  Но подобная идея, как известно, имеет два конца одной и той же довольно острой палки.
  
  276
  И все это происходило как раз в то самое время, когда, по сути, не было ничего более важного, чем хоть как-либо вообще добиться того, чтобы высокие государственные должности отныне вот явно перестали обсиживаться всевозможными взяточниками и изощренными наследственными казнокрадами.
  Кроме того, никак так нельзя было допускать, чтобы тупицы и бестолковые невежды безмятежно и самодовольно командовали силовыми структурами, денно и нощно распоряжаясь ими как им угодно попросту же напропалую.
  Однако при всем том, в творчестве Антона Чехова - по крайней мере, на взгляд автора этих строк - почти ничего подобного фактически не встречается.
  Возможно, у него и найдется что-нибудь еще, кроме тех четырех коротких юморесок - 'Мелюзга', 'Надлежавшие меры', 'Разговор человека с собакой', 'Ушла'.
  Но о подобных вещах следовало бы писать целые повести.
  И именно в этом аспекте и следовало бы обличать российское общество, а не отыгрываться на злосчастных бездельниках и, к тому же, никак вовсе так не склонять людей интеллектуального труда к труду для них по сути бессмысленному - физическому.
  
  277
  Ведь физический труд сам по себе вовсе так не облагораживает человеческую душу. Напротив, подчас он лишь еще сильнее закабаляет ее.
  К тому же и сами плоды всеобщего труда до чего нередко весьма безнаказанно разворовываются теми, кто стоит у руля власти.
  Повсюду процветают взяточничество, кумовство, чиновничье невежество в делах, которыми эти невежды весьма самоуверенно и деловито всячески распоряжаются.
  
  Вот кого следовало бы писателю Чехову столь еще грозно пронзить острым гусиным пером!
  Но нет - ему, понимаешь ли, никакого покоя не дают всяческие бездельники со своей пустой и совершенно безыдейной праздностью.
  И такие его рассказы, как 'Неприятность' и 'Шило в мешке', положения дел, по сути, вовсе так никак не меняют.
  Вот еще один до чего характерный пример из его позднего творчества.
  Чехов. 'Невеста':
  'Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, - сказал он, помолчав немного. - Что ж, он прав! бесконечно прав!
  Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это?
  Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить?
  Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы?
  О, матушка Русь!
  О, матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных!
  Как много на тебе таких, как я, многострадальная!'
  
  278
  Вот уж действительно - слезы в три ручья, словно у Ярославны, ей-богу!
  А между тем само по себе довольно значительное число людей, сколь нередко встречающихся в западном мире и впрямь неспешно проживающих все свое немалое состояние, нисколько не мешает этому окаянному западу столь же традиционно и уверенно день за днем процветать.
  
  Иными словами, что правда - то правда: там, несомненно, живут и здравствуют целые толпы людей, которые всего лишь своевременно получили от своих предков весьма солидное наследство.
  И вот они его год за годом и проживают, медленно и бесцельно прожигая собственную жизнь.
  Кроме того, там вполне хватает и тех самых профессиональных безработных, которые живут за счет государства все время своего, порой весьма полусознательного, существования.
  Да и в прежней, царской России тоже хватало всяких растяп, фатов и мотов - причем именно из числа тех, кто в самый короткий срок столь откровенно проматывал все свое состояние в пух и прах.
  Однако крестьяне обширных российских областей вовсе не поэтому порой доходили до самого полного истощения.
  
  279
  А между тем на редкость вескую причину всех тех великих и безвинных страданий народа весьма ведь точно и убедительно описал Салтыков-Щедрин в своей книге 'История одного города':
  'Не то что в других городах, - с горечью говорит летописец, - где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят'.
  
  И то точно вот не злая сатира, считай доверху переполненная плохо скрываемым авторским презрением к своей собственной отчизне и именно потому столь уж беззастенчиво многое привирающая ради одного только красного словца.
  Нет уж это вовсе не так.
  И главное сколь же невзрачно вышеописанное положение вещей и в самом так деле тогда существовало практически повсеместно и, по сути, воспринималось как нечто житейски привычное и вполне вот обыденное.
  Никому, разумеется, явно не стоит бесцельно идеализировать ту старую Россию. Исторические корни большевизма находились в ней-то самой.
  Потому что и при том самом 'светлом лике' царизма народ во времена бескормицы нередко морили голодом в самом массовом порядке, единовременно с голодом вовсе бестрепетно вывозя за границу зерно, которое без всякого сомнения могло бы на деле спасти многие человеческие жизни.
  
  280
  А при тех самых вполне законных преемниках былого царизма - большевиках - точно вот не возникло какое-то считай уж особое, принципиально новое зло.
  Скорее, старое зло более чем весьма значительно обострилось, приобретя при этом иную, куда более уродливую и тяжелую внешнюю оболочку.
  Причем прежнее зло, при всей своей более чем очевидной негативности, подчас все-таки сохраняло хотя бы некоторую долю подлинной совести.
  И потому судьба нищего крестьянства тех господ все же где-то в самой глубине души хоть в какой-то мере действительно волновала.
  А вот новые хозяева жизни и смерти порой едва ли не с дикой досадой же отмечали, что необъятный лес вполне способен и без их помощи прокормить некоторых сельских людей - особенно в теплое летнее время.
  Причем была ли та старая жизнь тяжелой и во многом безыдейной? Безусловно так оно и есть.
  Но разве одни лишь ослепительно светлые идеи сами так по себе и вправду способны дать разум и ту самую верную хозяйскую хватку?
  Увы, вовсе ведь более чем однозначно же нет.
  Потому как на деле они прежде так всего до чего еще нередко порождают тех самых сытых дармоедов, которые день за днем с пафосом изрекают всякие пустопорожние речи, обладая хорошо поставленным голосом и стальными нервами.
  Однако какого-либо житейского ума, необходимого для вполне разумного планирования и трезвого распорядка безупречно праведных начальственных действий, эти люди зачастую не имеют так именно вовсе.
  Причем да уж, конечно, и при той старой царской власти существовали гуляки, которые подчистую совсем до конца пропивали все то, что их ближними и дальними предками было некогда доселе долгими годами столь старательно нажито.
  Однако сам по себе переход денежных средств из беспутных рук в более путные никак не является делом хоть сколько-то 'пожароопасным'.
  А потому, если тот самый герой рассказа Куприна Гуга Веселов (так и называется это произведение) в конце концов лишился всего своего состояния, то само имущество, им безрассудно промотанное, от этого нисколько не пострадало - а может быть, даже в чем-то и выиграло.
  И вот он яркий отрывок из этого произведения Александра Куприна:
  'Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек - наследств в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати, об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами'.
  
  А впрочем, все это к делу относится разве что косвенно.
  Питейные заведения во всем этом мире неизменно полны всякого рода беспечными гуляками, которые постепенно теряют там не только свое человеческое достоинство, но и все имеющееся у них состояние.
  Однако для остального общества в целом это вовсе не является той самой более чем всеобъемлющей и вполне настоящей бедой.
  
  281
  А между тем то, что действительно же угрожает всякой вроде бы вполне устойчивой государственности скорой и лютой гибелью в любой стране мира, - это прежде всего абсолютное безверие население ни в что святое, а также коррупция и своеволие, возникающие там, где центральная власть утрачивает надлежащий и четкий контроль над своими многочисленными наместниками на местах.
  При подобном положении дел любые лица, облеченные властью и полномочиями - как бы они себя ни называли, - неизбежно превращаются в маленьких царьков.
  И тогда именно от их благоволения начинает зависеть всякое хоть сколько-нибудь успешное устройство общественного быта, который при любой власти остается по сути своей почти одинаковым.
  При этом всем гражданам - от мала до велика - следовало бы помнить одну ту весьма простую вещь.
  
  На дворе ныне эпоха расторопных и услужливых холуев, которые униженно, словно с протянутой рукой, будут неизменно вымаливать у начальства право хоть что-нибудь сделать самостоятельно.
  А на дверях этого самого начальства по-прежнему незримо высвечивается надпись: 'Без вызова не входить'.
  Причем подобное начальство нередко бывает не только своевольным, но и воинственно безграмотным.
  Его почти вовсе так не заботит мрачное и тяжелое настоящее.
  Перед его мутным взором постоянно мелькает разве что лишь некое пресловутое 'светлое завтра'.
  И будет ли это завтра коммунистическим или капиталистическим - зависит, как правило, лишь от направления политического ветра и очередного выверта нынешней конъюнктуры.
  Да и вообще люди, властвующие над обществом, обычно крутят именно то кино, которое было им строжайше рекомендовано к его обязательному просмотру.
  Предназначено же оно всегда для безликих масс простого народа.
  Демагогия красного демона большевизма была не только всесильной и всеобъемлющей - она была еще и чрезвычайно изощренной.
  Единственно верный путь, как утверждалось, всегда существует только один.
  И даже коли сегодня более чем наглядно изменились сами планы строительства иного грядущего, то сама система при этом остается полностью прежней.
  Между тем строить то, что предписывает коллектив, чаще всего означает строить все то же бесправное рабство.
  Потому что чувство внутренней свободы от простой перемены экономических доктрин почти ни у кого явно так никак уж не прибавляется.
  Другое дело, что у многих людей подчас так вовсе не бывает никакого выбора.
  Коли имеется весьма четкое распоряжение вышестоящих инстанций, то именно этот путь и объявляется единственно правильным - тем самым 'верно выверенным' курсом в светлые дни более чем наилучшего грядущего.
  При этом простым людям бесконечно вдалбливают в головы все те же самые штампы, которые именно в данный момент объявлены не просто модными, а единственно правильными.
  Да и вообще в России испокон веков царствует одна и та же держава с ног до головы скованная цепями напрасных надежд - и все это происходит на фоне крайне суровых и тяжелых будней родной земли.
  И потому едва ли, что здесь вообще могло обойтись без того сколь еще своеобразного мученического венца, который неизменно уж выпадает на долю всякого человека, оказавшегося перед лицом власти.
  Причем перед своим начальством он почти всегда оказывается явно ни в чем неправ - что бы он только ни делал.
  Само же начальство, напротив, всегда и во всем считает себя вполне безупречно правым.
  Более того - воздев руки к небесам, оно нередко объявляет себя единственно так ответственным за все происходящее.
  И именно потому оно до чего нередко начинает ощущать себя чем-то сродни земному наместнику Всевышнего - обладающим правом беспощадно карать всякого, кто хотя бы на мгновение осмелится проявить даже и самую малую непокорность.
  
  282
  Причем само - это явление, разумеется, вовсе не было чем-либо экстраординарно новым: революция разве что только довольно-таки всерьез обострила те довольно давние социальные противоречия, которые существовали сколь задолго так до нее.
  И заодно именно она до чего во многом и поспособствовала всему тому, что лица новоявленных слуг народа сделались еще уж разве что поболее непроницаемыми и постными.
  
  Но ведь можно было никак так не создавать для всего того столь гиблую и на редкость благодатную почву.
  Великие классики мировой литературы, несомненно, могли бы куда только внимательнее заняться текущими проблемами своей родной земли.
  К тому же им совсем так не следовало, словно кислотой, выжигать сам дух всякой общественной и личной праздности.
  Да и то самое извечное угнетение никак так не стоило столь еще неистово и безудержно поносить впрямь на чем свет стоит.
  Ведь главные общественные язвы заключались совсем в иных, куда поболее болезненных явлениях - тех, которые, между прочим, до самого конца вовсе-то никак не изжиты и поныне.
  И это именно беспардонное воровство и коррупция, достигшие поистине невиданных масштабов, и послужили первопричиной многих российских бед.
  Но точно так вовсе не само по себе существование на ее земле некоторого числа праздных людей, которые при всем желании никогда не смогли бы - даже вот обладая самым так отменным аппетитом - съесть больше одного обеда или, на худой конец, особенно плотного ужина.
  
  283
  И главное все тут дело было явно не в тех до чего только пресловутых бездельниках.
  Гораздо вернее будет сказать, что вполне настоящая беда заключалась именно в тех считай так попросту же окончательно зажравшихся чиновниках.
  Для подавляющего большинства из них никак не составляло никакой проблемы держать у себя в тайниках столько золотых украшений, что хватило бы украсить добрую сотню рук, - и все им было мало, мало и мало.
  
  А между тем данная безмерная алчность, эта сытая и сладострастная неразборчивость в средствах обогащения со стороны людей, готовых присвоить все, до чего будут только способны дотянуться их волосатые лапы, почти не тревожила ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.
  Их сердцу и разуму было куда так явно поближе сколь бесконечно же играть со всеми теми изумительно нежными идеалами, уверяя себя, что заблудшие человеческие души как-нибудь сами собой, едва ли не на ощупь, рано или поздно все-таки выберутся к свету.
  И это как раз-таки именно в этаком розовом тумане ослепительных надежд на некое более светлое будущее и тонет всякое вполне трезвое и благопристойное начало.
  В особенности же неизбежно нечто подобное происходит как раз тогда, когда разрозненные мысли из плохо продуманной теории внезапно превращаются в прямое руководство к практическому действию.
  А между тем в условиях той еще самой невзрачно-обыденной практики общественной жизни действовать следовало бы совсем так явно иначе.
  
  284
  Люди живут по тем до чего еще безумно древним законам социума, которые сложились вовсе так никак не сегодня.
  И всяческие слишком резвые попытки их сходу так разом изменить чаще ведут не к свету, а, напротив, к еще только большей тьме и к более глубокому социальному неравенству.
  Антон Чехов, без сомнения, был гениальным писателем, однако его социальные взгляды нередко граничили с самой поразительной наивностью.
  Безделье, конечно, и впрямь вот является очень даже серьезным пороком.
  Да только вытравливать его следовало бы вовсе не каленым железом революционных переворотов, а разве что куда только поболее разумным способом, а именно вполне должным воспитанием нового поколения, то есть детей.
  Причем та самая нарочито безнравственная праздность действительно вызывает желание как можно скорее и до чего бесповоротно ее более чем сходу изгнать из всей же общественной жизни.
  И уж, все то на редкость редкостное убожество и ханжество ленивых господ весьма так нередко заслоняет собой лучи восходящего солнца деятельного и воинственного человеколюбия.
  Да и сама затхлость старого жития-бытия порою попросту так никак не дает человеку свободно дышать воздухом настоящей свободы.
  И потому, как это нетрудно понять, все эти тяжелые вериги проклятого прошлого Чехов, по-видимому, всерьез надеялся вытеснить светом тех езен на редкость проникновенно благих идей.
  Однако вот несколько позже другой великий лекарь человеческих душ - доктор Булгаков - чаще всего стремился не столько разрушать старое, сколько сеять в народе семена разума, чувственности, мечтательности, одухотворенности и подлинной человечности.
  
  285
  И здесь явно следует прямо и вполне ответственно отметить одну весьма важную вещь.
  Между Чеховым и Булгаковым действительно существует более чем уж на редкость существенная разница.
  С одной стороны, оба они самые так принципиальные российские писатели-идеалисты, и в этом смысле между ними немало общего.
  Однако в их сколь несоизмеримо прекрасном творчестве этот возвышенный идеализм весьма явственно проявлялся в совершенно разных плоскостях.
  Идеалист Чехов сколь еще нередко говорит от имени до чего определенного же круга людей, выражая их настроение и их надежды, вполне справедливо рассчитывая на то, что они несомненно сумеют вполне по достоинству оценить его талант, а потому и превознесут его литературное мастерство на самые те еще высокие высоты.
  И действительно, восхищенная публика и впрямь вознесла его творчество почти до самых небес, вполне отдавая должное тому, как тонко и точно он сумел полностью выразить их самые сокровенные ожидания и мысли.
  Булгаков-идеалист, напротив, проводил свою линию совсем так на редкость иначе.
  Он писал свои книги в эпоху, когда каждый честный писатель был вынужден жить в самой постоянной тревоге - с мыслью о том, что за весь его никак уж не пролетарский творческий подход его в любую минуту могут сходу отправить на Соловки, а то и вовсе применить к нему высшую меру так называемой 'социальной защиты'.
  Но он вполне сумел преодолеть этот страх.
  Преодолеть ту унизительную дрожь за собственную судьбу, которая легко могла бы заставить любого спиться или замолчать, а то еще и стать рупором вполне ныне нужных мнений.
  Но Михаил Булгаков писал как раз именно то, что он действительно думал о своей весьма тоскливой и мрачной эпохе.
  
  При этом также следует отметить: Михаил Булгаков вовсе никак не рассчитывал на какие-то прижизненные лавры.
  Максимум, на что он мог надеяться, - это хоть как-то вот избежать тех самых до чего наихудших преследований со стороны одной из самых жестоких властей во всей новейшей истории.
  И в действительности его спасло лишь одно обстоятельство - почти иррациональная любовь бездарного вождя к его великому литературному таланту.
  
  286
  И здесь вновь как-никак следует весьма последовательно так сказать все о том же самом.
  Идеалист Чехов - по крайней мере в последние годы своей жизни - нередко жаждет крайне жесткого принуждения.
  В его представлении некая сила вполне так должна была более чем безоговорочно довлеть над теми людьми, которые живут недостойно и неправедно.
  
  Булгаков-идеалист, напротив, этого вовсе не требует.
  Он разве что по полному праву возмущается совсем неправедным существованием довольно многих социальных явлений, однако при этом никогда не глумится над чьей-либо личной трагедией или гибелью.
  А вот 'наш добрый Чехов' однажды прямо и без всяких оговорок явно подчеркивает в конце одного своего весьма коротенького повествования до чего страстное желание героя покончить с собой - повеситься на первом же уличном фонаре.
  Так это происходит в рассказе 'В Москве'.
  А это, разумеется, совершенно так разные вещи.
  Кроме того, самое явное различие между ними заключается еще и в том, что Булгаков вовсе никак не видит весь наш мир исключительно черно-белым.
  А подобный идеализм, без сомнения, куда полезнее для всеобщего дела добра.
  В то самое время как слишком так безапелляционные воззрения Чехова порой напоминают скорее вопли шамана, который бьет в бубен, надеясь тем отогнать злых духов.
  Но именно таким более чем отчаянным стенанием он, в конце концов, разве что лишь и накликает их самое чудовищное всевластие.
  И до чего во многом это произошло именно из-за его на редкость страстного желания раз и навсегда полностью уничтожить всякое же разгильдяйство.
  И это потому только главным боевым девизом нового строя как раз и становится бойкое слово 'дисциплина'.
  Однако для настоящего процветания куда более важным словом могла бы стать совсем иная сила, а именно искренняя и глубоко прочувствованная сознательность.
  Но она вполне может возникнуть лишь там, где сами 'отцы государства' подают обществу явный пример самого уважительного и бережного отношения и к человеку, и к природе.
  Причем такими людьми могут быть только те, у кого ум и образованность соединяются с совестливостью и острым, как клинок, чувством долга.
  И именно такие люди первыми же и сгорели в огненном пламени большевистского переворота.
  Ну а чисто потому затем впоследствии они вот и оказались в самом очевидном и трагическом дефиците.
  
  287
  Поздние произведения Чехова стали именно тем ядом, что и впрямь-таки сколь еще незаметно оказался подмешанным в вино весьма однобоко образованного российского общества.
  И вовсе не будет до чего еще большим же преувеличением разом сказать: генерал Антон Деникин, отдавая 'Московскую директиву', действовал - пусть и неосознанно - под влиянием именно этакого сколь явного литературного наваждения.
  То есть все это было как есть именно следствием весьма ведь продолжительного воздействия на мозг довольно многих людей тех эмоциональных позывов, что вольно или даже невольно звучали в пьесах великого писателя.
  В чеховских пьесах настойчиво звучит одна и та же мысль: надобно как можно так сильнее оторваться от нынешнего настоящего, отвергнуть его как нечто ныне вовсе исчерпанное и устремиться к некоему высшему, почти так призрачному будущему.
  Тот же импульс слышен и здесь и заключался он в стремлении любой ценой вырваться из глубин извечно прозябающей провинции в Москву, как будто именно там сосредоточено исполнение всех тех или иных чьих-то до чего еще только весьма благостных ожиданий.
  Деникин этого, разумеется, точно вот никак не осознавал.
  Но этого между тем вовсе так совсем и не требуется: подобные идеи действуют не как доводы, а как внушение откуда-то издали.
  Да и вообще белое командование явно оказалось захвачено бездумной эйфорией.
  Победа уже фактически представлялась им считай вот попросту неизбежной - почти осязаемой так и висящей в воздухе.
  
  Но за этой уверенностью не стояло ничего вполне вот до конца конкретного.
  И это само по себе было же весьма опасной формой отрыва от всей той более чем весьма конкретной реальности.
  И в этом точно нет совсем так ничего исключительно случайного.
  Поскольку тут вот как есть была самая так более чем совсем незатейливая закономерность.
  Вера в 'высшее' и 'прекрасное' до чего давно ведь стала самой непременной привычкой русской интеллигенции.
  И уж нечто подобное вполне там и сям действовало именно, как туман: скрывала действительность и подменяла ее до чего и впрямь самой блаженной литературной иллюзией.
  
  288
  Шаг за шагом скользящий в небытие Чехов - медленный, тихий, почти растворяющийся - оказал влияние куда ведь поболее разрушительное, чем об этом вообще ныне принято думать.
  И это его влияние было крайне так безнадежно же во многом разлагающим.
  Оно сколь еще вдоволь разжигало пламень и без того лютых страстей.
  Ослабляло волю к сопротивлению уничтожения самих основ всякой же цивилизованности.
  
  Причем его крайне наивные современники - публика, интеллигенция, театральный зритель - впитывали не столько идеи, сколько настроение: мягкое отрешение от действительности и лютый пламень революционных страстей.
  Театр тогда не шептал - он во все силу легких отчаянно же кричал.
  Не было тогда ни микрофонов, ни каких-либо вообще акустических ухищрений.
  И главное все те грозные слова о светлом будущем произносились именно в самый полный от отчаянной жажды перемен сорванный голос.
  Однако весь этот бешенный крик никак еще не будил в массах весь тот революционный дух.
  Он их разве что до чего перворазрядно уводил куда-то далеко в сторону.
  И именно во внутрь радужного пузыря сколь невообразимо праздных мечтаний.
  А как раз потому людские массы всею душою явно сосредоточились
  на истовом ожидании некоего 'будущего', которое якобы само ведь должно было все на этом свете весьма славно же более чем вполне успешно так раз и навсегда разрешить.
  Да и кроме того всяким отпетым либералам всех цветом и оттенков явно запала в души словно заноза мысль об весьма должном принуждении к труду всех тех кто от него вот доселе столь еще беспрестанно отлынивал.
  Ну а к чему это все привело вполне так на деле более чем общеизвестно.
  Революционная эпоха никак не возникла весьма так до чего только совсем уж внезапно.
  Ее подготовили - и прежде всего духовно - сами те еще носители высокой культуры.
  И то в том числе и сколь бестрепетно в себе содержало до чего слащаво приторное смирение пред хамством серой толпы.
  А точно также вот и сколь брезгливое отвращение ко всему тому откровенно 'старому' и вовсе безыдейному.
  А точно также там вполне присутствовала и та самая до чего только общая неспособность к жесткому противодействию стихийному натиску всякого вот беспардонно лютого невежества.
  Да и вообще там, где требовалось весьма строгое и суровое решение более чем непозволительно всегда медлили.
  Да и вообще там, где требовалась несокрушимая воля до чего еще многие только вот и ограничивались пространными пустые рассуждениями.
  И речь тут идет не только о самой революции, но и о времени, которое ей некогда вот явно так еще предшествовало.
  В революцию эти качества лишь значительно поболее обнажились и еще раз за разом явно усилились.
  Достаточно так открыть воспоминания барона Врангеля.
  Причем они дают никак не оценку - а самое прямое свидетельство.
  Барон Врангель в его 'Записках' вспоминает:
  'На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии.
  Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами.
  Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро.
  Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий".
  В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина.
  Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами.
  Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа.
  Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки.
  Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро.
  В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 - 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж.
  Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры.
  Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично.
  Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона.
  Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат.
  
  И далее:
  'Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким.
  Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных.
  Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других.
  Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами.
  Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно'.
  
  289
  А между тем всякие подобные выходки более чем неизбежно разрушали любые вполне уж добропорядочные отношения белой армии со всем местным населением.
  Даже там, где люди были вполне так изначально лояльны или запуганы, - быстро возникало дикое раздражение и явное отчуждение.
  Но главное - разложение шло в том числе и изнутри.
  Склоки, пьяные выходки, показная вседозволенность - все это не просто портило дисциплину.
  Это явно так подтачивало саму основу Белой армии.
  
  И особую роль тут играли именно те самые шальные деньги.
  Их тратили легко, и сколь так отчаянно весьма же демонстративно.
  Но деньги ведь никогда и ни на кого не падают с воздуха.
  За ними всегда стоит чье-то принуждение, чья-то разоренная жизнь, а нередко и лютая смерть всех тех, кто их копил для себя и лично своего удовольствия.
  И потому этот дикий разгул неизбежно вел к озлоблению - как внутри армии, так и вокруг нее.
  Причем у Колчака ситуация была еще явно так намного потяжелее.
  И вовсе так не случайно именно его фронт и рухнул тогда первым.
  А впрочем его власть изначально носила искусственный характер - во многом будучи навязана чисто откуда-то извне.
  Сам он держался как носитель 'высших принципов', но на практике действовал чересчур грубо и прямолинейно.
  В его поведении сочетались имперская самоуверенность и жесткость, почти не знавшая никакой должной меры.
  Он как будто бы видел себя римским правителем: подавить мятеж - значит начисто залить его кровью врагов империи.
  Но в условиях столь откровенно распадающейся на куски страны это уже не было силой.
  Это было разве что только сущим ускорением той еще грядущей катастрофы.
  
  290
  Причем все его сколь еще отчаянно доблестные подчиненные были с ним явно так полностью вот заодно.
  Иначе и быть оно никак не могло: сама их цель до чего незаметно превращала в норму то, что еще вчера казалось совсем же немыслимым зверством.
  Ну а отныне годились абсолютно любые должные средства.
  То есть вполне дозволялось буквально все, что угодно если речь шла о самом скорейшем воплощении всего того кем-то задуманного в столь безупречно реальную жизнь.
  Причем все это должно было прийти совсем не иначе, а именно во имя света и добра, правда каждая из сторон вполне резонно понимала эти чисто так удивительно же умозрительные понятия разве что как есть во всем чисто по своему.
  И это крайне же подвешенное состояние очень даже точно выражено у Булгакова в его 'Белой гвардии':
  'Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром.
  Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее'.
  
  И главное именно в этом и заключалась вся суть тогда вот ярко происходящего.
  Зло уж точно ведь никогда не возникает совсем ниоткуда.
  Оно не выскакивает вдруг, в том самом до конца так готовом виде, перед глазами всего честного народа.
  Оно до поры до времени достаточно долго вызревает.
  Сколь медленно и нарочито всею силой ума точит и точит свои и без того острые зубы.
  То есть до чего еще исподволь со всей тщательностью подготавливает почву для всех своих только грядущих свершений.
  И ведь главное задолго еще до всякой революционной катастрофы все это весьма смутно так ощущалось в русской литературе.
  Недаром Грибоедов в 'Горе от ума' восклицал:
  'Когда избавит нас творец
  От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!
  И книжных и бисквитных лавок!..'
  
  291
  И вот почему же это нечто подобное столь откровенно претило литературному герою Грибоедова?
  А уж не потому ли, что во всем том вышеперечисленном еще изначально таилось нечто чересчур расхолаживающее и злое - нечто, что без конца и края отдаляло жизнь высшего света от той безумно огромной, суровой и подлинной России?
  Целые поколения выросли на пряничных сказках о сладкой жизни, столь откровенно заслонявших собою весь тот дикий мрак народного невежества.
  А между тем именно в этаком невежестве и скрывалась почва для самых страшных человеческих явлений.
  То есть как раз из-за всей той духовной зашоренности русской интеллигенции те, кто должны были направлять народ, сами вот оказались чересчур слабыми, бесхребетными, а нередко и вовсе так совершенно беспомощными.
  А потому страну затем полностью же захлестнула волна ожесточенного хамства и тупого невежества.
  Люди, в один миг поднявшиеся с самого дна общественной жизни разом вот, повели войну против собственного народа.
  И уже почти не имело никакого значения, на чьей это стороне они до чего еще бойко стояли.
  Сторону можно было при случае и переменить, коли верная поддержка той прежней явно так ныне переставала вести к твердой победе.
  Ведь как есть вот только многим важно было одно: примкнуть к торжествующей силе, а не остаться в лагере побежденных.
  Однако даже и среди людей верных данному слову и морально никак так не гибких до чего зачастую бытовало та самая более чем безнадежная отчужденность.
  
  292
  И не в том ли вот явно и состояла беда всей русской интеллигенции, что она так и не сумела хоть сколько-то приблизиться к своему собственному народу?
  Причем для этого прежде всего следовало бы несколько меньше чураться его грубого невежества и чрезвычайной простоты.
  
  И вот даже и на фронтах Первой мировой войны, где солдаты и офицеры явно сходились вполне вплотную, между ними все равно зияла точно та глубокая пропасть.
  И с одной стороны тут стояла весьма утонченная европейская культура офицерства, с другой - внешне грубая и почти беспросветная народная масса, вовсе так ни с какого бока не включенная в эту культуру.
  И вот чего обо всем этом сколь еще выразительно пишет генерал Краснов в книге 'От Двуглавого Орла к красному знамени'.
  Он в этой своей книге весьма уж ностальгически вспоминает, как это благородные господа офицеры некогда устраивали для солдат вечера чтения.
  Но именно в этом и заключалось то самое сколь еще явное недоразумение.
  Такие попытки были не живым сближением, а всего лишь следствием блаженно-надуманных европейских представлений о том, как это вообще надлежит 'просвещать' народ.
  
  293
  И ведь нечто подобное собственно и стало только лишь тем еще чисто черновым предвестием идеологического подчинения масс, которое некогда позднее разом так развернулось уже в куда и впрямь поболее жесткой и последовательной форме.
  А между тем по-настоящему необходимо было совсем так иное: устраивать вечера грамотности и затем непременно на добровольной основе, - раздавать книги тем, кто сам захотел читать, и хотя бы исподволь приучать людей к мысли, что знание нужно не только господам, но и народу.
  
  Но именно этим господам офицерам заниматься было явно так совсем никак не с руки.
  Да и сама мысль о том, чтобы отдавать свои книги в мозолистые руки черни, вполне вероятно, показалась бы им затеей почти же нелепой.
  Читать сказки детям это нормально взрослым же нужен сытый быт и жена под боком от всего остального невежественный люд только лишь клонит в сон.
  Да и вообще именно так бездонная пропасть между верхами и низами лишь еще больше разве что расширялась.
  Ну а потому и разница между вполне ясным пониманием всех целей войны, и ее государственного значения, и почти полным обо всем том явном неведении со стороны народной массы, при подобном раскладе становилась весьма и весьма до чего еще явно так намного острее.
  И прежде всего потому, что в эти темные, невежественные умы невозможно было вложить даже и самую простую мысль о большом государстве, его интересах и его судьбе без хотя бы самого поверхностного образования.
  
  294
  Новая Великая война с самого начала явно так оказалась внутренне чужда основной среде русских обывателей.
  К тому же народ прекрасно помнил позор русско-японской войны.
  Это был позор не только государственный, но и чисто психологический.
  Темная народная масса судила обо всем сколь так достаточно просто: есть необъятная Россия - и есть крошечная Япония.
  Уже одного этого сравнения ей никак не казалось хоть сколько-то маловато.
  Для иного понимания в ее сознании почти вовсе так не оставалось хоть сколько-то места.
  И вот она теперь та новая война.
  И все та же главная беда: царская власть.
  
  Царю, может быть, и нужна была война.
  А народу нужен был один только мир.
  Доколе же, думал русский обыватель, гнить нам в окопах, пока за спиной сидит горе-император и под самым беспрекословным влиянием своей жены-немки более чем самоуверенно шлет войска в огонь - и на самую верную погибель?
  
  295
  Причем надо бы помнить и о другом: человек, идущий в бой, и без того находится на самом верхнем пределе всех своих чувств и ума.
  Его нервы до чего отчаянно напряжены до самой последней же степени.
  И если в такую минуту кто-то начинает нашептывать ему под руку сладкие, жалостливые, разлагающие речи, они более чем неизбежно найдут должный отклик в самой глубине его души.
  Тем более что почва для этого была подготовлена задолго заранее.
  
  Еще за целое поколение до войны творческая интеллигенция успела заронить в русского человека зерно довольно же тяжкого сомнения.
  И вот теперь, на фоне всеобщей беды, этому сомнению и пришло время прорасти - почти в каждой душе, оказавшейся в самом так пекле войны.
  И все тут дело было не только в одном же желании Германии любой ценой вывести Россию из войны.
  Ленин свободно проехал через территорию воюющей с Россией Германии в запломбированном вагоне и провез с собою 11 миллионов немецких марок - и нечто подобное стало возможным разве что потому, что подобный исход был крайне выгоден не одной только Германии, но и более широкому кругу сил тогдашней культурной Европы.
  Да и эти миллионы были, по всей на то видимости, лишь малой частью куда более обширного потока средств, источник которого находился именно так за океаном.
  
  296
  США вовсе никак не пожелали видеть на другом континенте империю, способную со временем стать вполне так во всем полностью сопоставимой со всем ее размахом и силой.
  Европа же слишком хорошо помнила, какой неукротимый напор скрыт в русском народе.
  Она не раз убеждалась в этом на войне и потому боялась не одной той российской военной мощи, но и самой так сказать возможности ее нового исторического подъема.
  
  Да, Россию нередко удавалось до чего еще запросто обмануть, использовать, а затем чисто дипломатическим путем оставить полностью в проигрыше.
  Да только к началу XX века даже и простой солдат стал понимать то главное: его слишком часто посылают на верную погибель ради чьих-то чужих весьма прагматичных расчетов и самых верных вот чьих-то корыстных выгод.
  А это означало, что прежний порядок вещей уже никак не мог продолжаться попросту так бесконечно.
  Европейские правители не могли того не видеть: больше уж никак не удастся с той же легкостью бросать русские армии на заклание ради спасения неких чужих столиц и вовсе так совсем чужого политического равновесия.
  Стало быть, и сама ценность России как послушного орудия для них неизбежно при этом явно снижалась.
  Причем именно отсюда сама собой вытекала другая логика: Россию куда выгоднее было не усиливать, а дробить, ослаблять, превращать в отчаянно широкое пространство сущей зависимости и полного так последующего подчинения.
  И вот революция для этого подходила почти вот полностью идеально.
  Она вполне могла разложить страну изнутри и сделать при этом именно то, чего внешним нажимом добиться было бы куда так во всем невероятно труднее.
  Правда с первого раза данный замысел никак не дал самого же настоящего результата.
  Но западные политики действительно умеют весьма долго и упорно ждать.
  А потому и последовала новая попытка - уже в несколько так ином историческом виде.
  И все же даже и после этого Россия могла бы еще стать совсем иной страной - сильной и свободной, - если бы ее вновь и вновь не отбрасывали назад, к старым формам зависимости, насилия и внутреннего рабства.
  
  297
  Если бы не все это, Россия вполне еще могла бы пойти совсем иным путем - медленной, но верной дорогой внутреннего роста.
  Она выросла бы великую силой не только пространств, но и зрелого разума.
  И это как раз тогда она вполне могла бы двигать колесо истории строго вперед, а не служить чьим-то до чего еще отъявленно корыстолюбивым чужим расчетам.
  Но Европе Россия нужна была совсем уж вовсе в ином качестве.
  Не как самостоятельный центр силы, а как огромный резервуар людей, которых можно было смело бросать в огонь общеевропейских войн.
  Да только вот пока на русском троне сидел самодержец, подобный порядок вполне уж еще сохранялся.
  Россия по старой своей привычке весьма неизменно выступала донором солдатской крови - наивным, жертвенным, как правило почти безвозмездным.
  
  Да только в тот самый момент, когда стало полностью ясно, что эта старая роль ныне подходит к концу, Россия и впрямь-таки начала кое-кому казаться вовсе же лишней на политической карте мира.
  Сильная и самостоятельная держава, которую уже нельзя было использовать по-прежнему, вызывала не доверие, а дикий страх.
  Ее куда выгоднее было не укреплять, а ослаблять, дробить, до чего интенсивно вталкивать во всякие внутренние распри, а следовательно, что есть силы ее возвращать к состоянию самой так беспомощной разобщенности.
  А отсюда и вытекала более чем строгая логика: Россию следовало расчленить на более мелкие и безопасные части, лишить ее возможности вполне еще на деле затем очнуться как единой исторической силе.
  Но Запад явно опасался не только старой монархии.
  Его весьма и весьма тревожила и та самая другая возможность, а именно что на смену дома Романовых придет не либеральная, не декоративная, а куда поболее жесткая и реакционная власть - власть нового типа, уже не связанная вековой династической вялостью.
  Такая власть могла бы сделать до чего только твердой основой своей политики никак не покорность внешнему равновесию, а резкое расширение русского влияния в мире.
  И именно это грозило бы Европе самыми настоящими политическими потрясениями.
  Ведь в авторитарной стране демократия укореняется мучительно трудно, а рушится порой в один только час.
  В итоге Европа и получила бы у своих границ не того во всех тех крючкотворных делах политических никак непрактичного же соседа, а нечто куда более страшное и непредсказуемое мощную силу, уже совсем вот отныне никак не желала бы жить по всем тем доселе существовавшим прежним правилам.
  И то был тот вполне прагматичный подход никогда не допускавших никаких сентиментов в области внешних сношений.
  Поскольку в этой области они всегда вот руководствовались одним лишь и только трезвым и холодным расчетом.
  Ну а дореволюционная Россия всегда так при этом более чем трепетно относилась ко всем союзническим договорам, а потому и служила верой и правдой всем тем только вот хотел использовать ее ратную доблесть в сугубо своих более чем единоличных интересах.
  
  298
  И к чему же в конечном счете вполне так еще привела данного рода роковая наивность?
  Почему люди, стоявшие у власти, так упорно не желали видеть до чего еще бесчестную механику европейской политики?
  Вполне вероятно, дело тут было не в одной той только лишь самой так действительно большой русской доверчивости.
  Свою довольно роковую роль тут сыграли и весьма устойчивые штампы русского мышления.
  
  Слишком вот легко было, записав самих себя в варвары, сколь еще близоруко увидеть в западных европейцах носителей света, порядка и нравственной чистоты.
  Но подобного рода самоумаление всегда ведь более чем крайне опасно.
  Государственные деятели, которые перестают трезво смотреть на мир, будут жить не реальностью мира сего, а всякими до чего только весьма отвлеченными моральными иллюзиями.
  То есть коли тот или иной правитель явно так перекладывает на Бога свои собственные, сугубо земные обязанности, его страна рано или поздно окажется в сущих тенетах власти наиболее черной мглы за всю историю человечества.
  И названия у нее могут быть самыми разными, но суть будет одна: ибо отказ от твердой политической воли всегда сколь еще дорого же обойдется всякому руководителю того или иного государства.
  Раз уж это именно так внутреннее успокоение и самодовольное умиротворение - один из самых страшных пороков всякого государственного деятеля.
  В таком состоянии он перестает чувствовать бешеный ритм нового времени.
  А между тем в начале XX века этот ритм резко ускорился, и царскому правительству следовало поспешно и трезво подстраиваться под эти сколь серьезно же изменившиеся исторические условия.
  Но дом Романовых слишком так прочно застрял во всех тех еще своих замшело старых формах исключительно так консервативного мышления.
  Раз уж он вполне продолжал мыслить категориями почти так ушедшего мира, тогда как новый век требовал совсем иных реакций, иной воли и иной политической техники.
  Одной из важнейших предпосылок этого бессилия как раз и стала самая явная одержимость думающей части нации идеями наивного псевдохристианского мессианства.
  И именно эти идеи во многом и были подняты на щит Львом Толстым.
  За ними стояло все то же стремление заменить твердую историческую волю нравственным проповедничеством - а вместе с тем сохранить в XX столетии те душевные и культурные жесты, которые были уместны скорее в эпоху рыцарства, чем в век столь суровый же век мировых катастроф.
  
  299
  И главное тут явно заключалось именно в том, что самые ведь разные течения русской общественной жизни сходились лишь в том собственно одном: все они, так или иначе, выражали вовсе так невообразимое ныне презрение ко всей существовавшей в их дореволюционное время действительности.
  И их при этом также вот раздражали самые разные стороны западного мира.
  Одних - его мнимая неподвижность, сытость и праздность.
  Других - холод, помпезность и высокомерная внешняя форма общения с теми кто был явно не из их числа.
  
  Но при всем этом их до чего явное отрицание западных ценностей совсем так никогда не было полным.
  Почти все течения русской мысли продолжали заимствовать западные идеи, принципы и схемы, нередко при этом их еще и утрируя до самой же крайности.
  Русские интеллектуалы шли вперед, столь откровенно толкая перед собою целый воз амбиций, но слишком часто вовсе ведь ничего при этом не делали для живого и практического блага собственного отечества.
  Вместо этого они вели бесконечные разговоры о далеких, отвлеченных и безликих доктринах, почти ничем и никак не связанных со всякой реальной общественной жизнью.
  Причем делалось это со всей той весьма характерной русской прямолинейностью.
  Одни с яростной решимостью отвергали все то былое и старое.
  Другие с той же горячностью готовы были объявить старину высшей святыней и всячески вот хранить ее как зеницу ока.
  Но в обоих случаях за этим нередко стояла никак не духовная глубина, а одна лишь только очередная форма до чего сурового нигилистического отрицания.
  В одном случае яростно отрицалось нынешнее настоящее во имя размалеванного аляповатыми красками совсем так иного грядущего.
  В другом - все то новое неистово отвергалось во имя мертвого прошлого.
  И все же то были люди никак не низкого пошиба.
  Многие из них были благородны, умны, бескорыстны, свободны от всякой мелкой стяжательности.
  Они точно вот никак не гребли только под себя.
  Они действительно всею душой хотели счастья обществу - просто понимали его каждый по-своему, а еще и слишком так отвлеченно и слишком уж затейливо книжно.
  А впрочем основная беда заключалась именно так совсем ведь в другом: их мысль почти всегда была устремлена куда-то в дальнюю даль.
  Настоящую, сегодняшнюю жизнь они видели крайне так отчаянно плохо.
  Им и вправду на деле казалось, что старую тьму можно будет до чего еще быстро вытеснить чем-то новым, светлым и праздничным.
  Но живая реальность всегда восстает супротив двухмерной литературной схемы.
  Тем более если та схема построена на одних только красивых, лакированных и прекраснодушных книжных доктринах.
  
  300
  В той, навсегда ныне ушедшей России бессодержательные ужимки западной философской логики слишком так часто принимались за самый явный вот признак более чем доподлинного общеевропейского глубокомыслия.
  И коли фальшивое словоблудие начинало ходить за чистую монету, то никак неудивительно, что его усваивали как нечто вполне же естественное.
  
  Для многих тогда вообще не существовало ничего, кроме четко и ясно черного и белого.
  То есть именно этот инфантилизм общественного сознания и создавал довольно опасную смесь: старое, обветшалое язычество переодевалось в новые идейные одежды и при этом еще и сопровождалось до чего только праздным самовосхищением.
  Людям явно тогда казалось, будто они уж достигли каких-то высот мысли и духа.
  Но на деле все это было лишь слабым покровом, плохо скрывавшим совсем так на деле иное.
  А скрывалось за ним прежде всего самовлюбленное желание вечно пребывать на гребне возвышенного чувства - вдали от мелких дрязг, от общественной неустроенности, от грубого и крайне тяжелого быта.
  Иными словами, значительная часть русской интеллектуальной элиты хотела не столько вот понимать жизнь, сколько весьма эстетически всячески возвышаться над нею.
  И эти ее свойства, в сущности, были давно так общеизвестны.
  
  301
  Именно поэтому все сказанное выше и помогает понять тот сколь резкий же поворот, который западная дипломатия более чем явно осуществила накануне рокового 1917 года.
  И как уж это тут не крути, а все должные меры к тому, чтобы Россия никак затем не вошла в круг полноправных победителей, были продуманы задолго так заранее и весьма тщательно.
  
  Для держав Антанты одной лишь победы над Германией было никак еще вовсе так недостаточно.
  Раз их заставляла вполне призадуматься и та другая сторона вопроса, а именно каковой это будет еще цена сколь так безупречного же триумфа русского оружия?
  Ведь чего - это вообще уж только затем могло последовать дальше?
  Сильная Россия после войны вполне еще могла оказаться соседом не только неудобным, но и крайне во многом опасным.
  И потому западным союзникам трудно было придумать чего-либо более выгодное, нежели чем сколь еще доблестное сокрушение императора Вильгельма именно так русскими штыками.
  Ну а собственные армии им при всем том вполне еще следовало беречь от всякого так чрезмерного истребления.
  Ну а как оно и само собою разом понятно плодами чужих воинских достижений они более чем весьма праведно намеривались воспользоваться разве что уж только лишь сугубо единолично.
  А нечто подобное и объясняет тот еще сколь так крутой дипломатический вираж, который Запад более чем откровенно же совершил перед тем самым 1917 годом.
  Антанте ведь более чем полноценно нужна была вовсе не просто победа над Германией, а триумф безо всякого политического усиления роли России во всех тех до чего суверенных европейских делах и не только европейских.
  Ну а следовательно Россию вполне так следовало как можно поболее обескровить войной, ну а затем и вывести ее из игры вполне верно воспользовавшись всеми теми ее чисто внутренними распрями и противоречиями.
  То есть всеми плодами славной победы они вот явно по-братски собирались воспользоваться разве что только совсем так единолично.
  
  302
  Но для успеха всего этого замысла прежде всего следовало нейтрализовать Россию - главную добытчицу общей победы, а именно как есть еще следовало низвести ее до положения страны предельно же зависимой и ослабленной.
  И ведь именно ради этого и были вскоре приведены в действие все те до чего еще необходимые разрушительные механизмы.
  
  Ну а прежде всего был полностью низведен до положения частного лица тот вот самый 'царь-узурпатор', которого к тому времени столь еще яростно ненавидела весьма значительная часть общества.
  А вместе с его падением само собой сходу рушилась и вся прежняя система каких-либо вообще обязательств.
  Старые договоры можно было уже не считать чем-либо хоть сколько-то незыблемым и священным.
  А следовательно они уж далее переставали столь откровенно висеть тяжелым грузом на чьей-либо хищнически половозрелой совести.
  А потому вот, Германию теперь уж можно будет всласть добивать с куда только большим спокойствием: плоды общей победы уже никак не обязаны были достаться в том числе и России.
  Но правда в начале 1917 в России была еще некоторая нужда.
  Ну так февральская революция еще не совсем охладила пыл российского войска.
  А потому война еще несколько месяцев как-то все-таки продолжалась, пусть и достаточно вяло.
  И ясное дело, что для ее чисто временного продолжения у ее 'верных союзников' по Антанте в Петрограде, несомненно, имелись и связи, и рычаги вполне должного давления.
  Они умели должным образом воздействовать на власть Керенского.
  Причем та совсем уж именно так временная власть слишком так много без умолку говорила и при этом мало чего на деле вообще в большом историческом смысле значила.
  И на таком фоне вовсе никак не кажется хоть какой-либо вообще случайностью как есть еще собственно то, что Ильич столь вот беспрепятственно сошел с поезда, а затем смог, взобравшись на броневик, открыто заговорить о том грядущем же отчаянно кровавом мятеже.
  
  303
  Причем надо бы тут прямо сказать и нечто другое: сама как она есть политическая звезда Ленина взошла явно так вовсе не в пустоте, а в до чего жестких условиях той самой международной обстановки, которая была выгодна прежде всего Соединенным Штатам.
  Предприимчивые американцы, трезво подсчитав выгоду, поспешили очистить поле от тех сил, которые уже выполнили для них всю ту самую так тяжелую и грязную работу.
  Это ведь было делом тех других тяжко воевать, м истекать при этом кровью, расшатывая весь тот от века существовавший старый порядок.
  Американцы же оставили лично себе занятие более чем явно сулившее ту самую наибольшую и крайне вожделенную ими прибыль.
  
  А впрочем именно в этом и состоял их более чем неизменный принцип: вмешиваться в европейскую бойню не ради самой бойни, а ради права в нужный момент снять сливки с чужого до чего кровавого истощения.
  России же при таком раскладе как есть вот заранее отводилась роль стороны, которой почти ничего не должно было вообще так достаться.
  Союзникам и в голову не приходило, что и Россия вправе рассчитывать на свою честно заработанную ей долю.
  Хотя вот она между тем к тому времени не только заслужила ее, но и буквально же выстрадала.
  Да только кому это за океаном до того тогда вообще было дело?
  У тамошних сытых господ было желание отхватить свой кусок при дележе, и они никак не желали остаться же с носом.
  
  304
  Убрав Россию с поля боя, ей уж можно было при этом не оставить за все ее великие ратные труды вовсе так как есть считай ведь ничего.
  А кроме того после окончания Первой мировой ее территория не только не расширилась, но и на западных рубежах даже еще и весьма заметно сократилась.
  
  И можно ли сказать, что все это стало следствием разве что лишь одних только внутренних бесчинств?
  Чисто отчасти может и да.
  Да только кем и с какой это именно целью данные безумно разрушительные процессы были столь умело подогреты откуда-то извне?
  А впрочем и Германии после тяжелейшего окончания Первой мировой войны тоже явно пришлось до чего еще дорого так заплатить.
  Ее ведь затем поразила сколь так жестокая ничем неприкрытая нищета.
  Правда в ее случае дело было уже никак не в той разрухе, что совсем так разъела Россию чисто так изнутри.
  У Германии никто уж никак не отнимал насильственно ни государственный разум, ни историческую волю.
  Стало быть, там более чем безоговорочно действовали некие иные, сугубо внешние причины.
  
  305
  И вот будь Россия к тому времени вполне так сохранена во всей своей прежней силе, она, несомненно, подняла бы голос в яростную защиту Германии - и этот голос трудно было бы тогда не услышать.
  И у нее были бы все основания прийти в самое сущее негодование.
  
  И это именно Россия вполне могла бы более чем деятельно позаботиться как раз ведь о том, чтобы те самые чрезмерно прожорливые аппетиты победителей и впрямь оказались хоть сколько-нибудь на деле еще действительно ограничены.
  Следует уж прямо сказать: союзники по Антанте в своем усердии по части репараций слишком так совсем далеко зашли.
  И потому у немецкого обывателя было вот более чем предостаточно веских причин накопить лютое зло на весь этот свет.
  
  306
  Германию тогда оставили в такой безысходной нищете, что при подобных бедствиях на редкость озлобился бы почти так любой народ.
  Тем более - немецкий, вовсе так никак не привыкший при случае суп из лебеды варить.
  Ну а при таком раскладе и святые превратились бы в конечном итоге в демонов, а особенно учитывая всю силу нынешней машины пропаганды начисто вычищающей мозг от всяческих вообще ему еще изначально свойственных сомнений.
  
  С Россией же, погрязшей в революционном хаосе, союзные державы отныне могли и вовсе так совсем не считаться.
  И именно об этом до чего только прямо пишет Марк Алданов в книге 'Самоубийство':
  'Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись.
  Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, - вполне с нее достаточно того, что отменен Брестский договор'.
  
  307
  Да и вообще, присваивать лично себе великую воинскую славу, явно так добытую чьим-то чужим кровавым потом, те союзники явно умели буквально всегда.
  И переубедить их в этом было почти же невозможно.
  И вот чего пишет обо всем этом Марк Алданов в книге 'Святая Елена, маленький остров':
  'Сузи готовилась к жизни в России и уже была русской патриоткой: чуть не поссорилась с сэром Гудсоном, утверждая, что русские сделали для низвержения Наполеона почти столько же, сколько англичане; и любила императора Александра почти так же, как, своего нового King George'a'.
  
  О той самой весьма вот большей доле России в конечной победе в подобных кругах говорить было попросту так и вовсе никак невозможно.
  Хотя при этом само еще собой разумеется, что пока ведь требовалось вести до чего же тяжелую войну, это явно как-никак само собой оказывалось прежде всего русским делом.
  Но зато когда приходило время присваивать плоды победы и собирать политическую славу, вся честь минувшей войны вдруг оказывалась уже явно так на стороне куда только поболее 'цивилизованных' держав.
  Причем разумеется, никто тут не станет отрицать самого прямого участия Англии в войне с Наполеоном.
  Но вклад этот был все же куда скромнее той доли исторической славы, которую она затем охотно закрепила за самою собой.
  Как то нередко бывало и прежде, она только и выступала скорее тем весьма так охотно добивающим участником всех тех грозных событий, чем той еще главной же силой вконец, сокрушившей того доселе никем непобедимого противника.
  
  308
  Старой России в начале XX века было внутренне совсем так абсолютно уж вовсе невыгодно вести столь долгую, тяжелую и разорительную войну.
  Но ее союзники по Антанте, прикрываясь общей целью, все глубже втягивали империю в борьбу, которая все больше и больше явно так шла вразрез с ее собственными интересами.
  Генерал Краснов в книге 'От Двуглавого Орла к красному знамени' приводит тот весьма характерный разговор, в котором это противоречие выражено с до чего редкой же откровенностью:
  '- Николай Захарович, оставь, пожалуйста. Ведь это только критика ради критики. Что же мы можем сделать?
  Мы не можем заставить воевать Англию ранее, нежели она создаст свою армию, мы не можем потребовать от Франции больше того, что она дает.
  - А какое нам дело до Англии и Франции? Ведь мы Россия. Россия мы и нам дороги только свои, русские, интересы. Пора стать эгоистами и понять, что эту войну нас заставили вести во вред нашим интересам.
  - Ну, что же?
  - Мир.
  - Мир?
  - Да, мир с приобретенной Галицией с нефтяными источниками и угольными копями, со старым Львовом и Перемышлем...
  - Его еще надо взять.
  - Отдадут и так.
  Быть может, с проливами.
  - Это невозможно.
  - Воевать, Яков Петрович, невозможно, это точно.
  Мы учили, что такая громадная война, в которой развернуты миллионные армии, может длиться четыре, максимум шесть месяцев.
  Не хватит средств. Надо поступать по науке.
  Август, сентябрь, октябрь, ноябрь - и баста. Дальше "от лукавого". Мобилизация промышленности - это разорение своего дома.
  Во имя чего?
  - Во имя честности.
  - В политике честности нет. Поверь, Яков Петрович, что если, не дай Бог, мы придем в беду, ни англичане, ни французы не пожертвуют для нас ни одним солдатом...'
  
  В этих словах схвачено главное: Россия вела войну, цена которой для нее самой становилась все более и более губительной, тогда как союзники смотрели на нее прежде всего как на крайне необходимую грубую силу всецело нужную им только лишь во имя удержания общего фронта.
  Жаль вот только лишь, что Краснов, до чего остро чувствуя частные стороны этой величайшей трагедии, не всегда мог дойти до ее подлинной сути.
  Беды России рождались не из мифического заговора какого-либо народа, а из вполне реального сочетания факторов: внутренней слабости империи, слепоты правящих кругов, беспочвенности интеллигенции, сколь еще коварного расчета мнимых союзников следовавших жесткой логики большой международной политики.
  Именно там, где сталкиваются интересы держав, капитала, дипломатии и войны, и надо искать первоисточник больших исторических катастроф, а не в тех и впрямь весьма до чего удобных для всякого раздраженного ума легендах.
  
  309
  Правда, большие силы, состоящие из самых так разных корыстных дельцов и групп интересов, всегда вот умело использовали в своих целях вполне конкретных прожженных в интригах евреев.
  Да только было бы совсем так неверно видеть в этом нечто отбрасывающее тень на весь же народ.
  
  Люди эти, как правило, следовали прежде всего своим частным интересам, и именно такая замкнутая автономность во многом помогала еврейским общинам сохраняться на протяжении веков рассеяния и изгнания.
  Общинная сплоченность была для них прежде всего способом самозащиты перед нередко враждебной и несправедливой к ним властью.
  То есть, евреи и впрямь нередко объединялись ради отстаивания своих кровных интересов.
  Но это вовсе не означало, что они были неким тайным центром мировой интриги.
  Скорее, они существовали как некий особый анклав внутри чужой политической среды, а не как ее подлинный хозяин.
  При этом бывало и так, что нечистоплотные правители действительно пользовались отдельными представителями еврейской среды ради собственной выгоды.
  Но и в таких случаях эти люди чаще всего выступали не источником власти, а весьма удобным инструментом в чужих руках - средством обогащения, посредничества или давления.
  
  310
  Однако коли уж хоть как-то через силу взглянуть в глаза той изумительно простой и крайне непритязательной правде, а не той исключительно так сладкоречивой кривде...
  Да уж до чего излюблено любит она столь еще тщательно прикрываться всякими красивыми словами.
  А между тем если и впрямь вот задать тот вовсе так невольно закрадывающийся в душу вопрос: какие именно силы в действительности стояли за развалом русской армии?
  
  А были они между тем в точности те же, которые и прежде вот до чего не раз вставали на пути русского исторического движения, когда оно начинало слишком уж опасно приближаться к крупному успеху.
  Именно они в свое время, отстаивая собственные имперские интересы, не дали России войти в Константинополь.
  А между тем в 1878 году город уже почти так лежал перед русским войском буквально так на ладони.
  Оставалось лишь немного продвинуться вперед, чтобы поднять над ним русский флаг.
  И тем же самым мастерам большой международной интриги полная победа России над Германией впоследствии тоже представлялась крайне так совсем вовсе-то нежелательной.
  Ну а левые силы внутри самой России и подавно всем уж духом стремились как можно так поскорее отлучить монарха от власти и расшатать саму опору всей древней империи.
  
  311
  Западные державы до чего всерьез опасались не только мощи военной германской машины, но и вполне возможного исторического усиления России.
  Разумеется, подавляющее большинство подобные страхи далеко не всегда выговаривали громко так вслух.
  Однако и сама мысль о том, что победившей России вполне всерьез придется предоставить куда только более весомое место в мировой политике, многих точно вот никак так не радовала.
  
  А особенно - это касалось тех держав, которые никак и близко не собирались допускать ее до подлинного участия в разделе плодов общей победы.
  России охотно отводили некую другую роль: роль могучего быка, которому надлежало изнурить и обессилить германского матадора.
  Плоды же победы собирались присвоить лично себе совсем так другие более в своих -то глазах того достойные участники той еще Первой мировой войны.
  И когда стало ясно, что Германия прилагает немалые усилия к развалу русского фронта, союзники России вовсе так явно не спешили препятствовать всему тому, что вполне всерьез ослабляло ее изнутри.
  Ну а тем самым они до чего объективно играли на руку тем левым силам внутри самой России, которые всем же духом стремились как можно так поскорее отлучить монарха от власти и расшатать саму опору древней империи.
  
  312
  Причем тем наиболее главным тут было то, что все это некогда осуществлялось именно так под самые громкие фанфары благих намерений, хотя на деле в первую очередь оно вот как есть по всем статьям соответствовало прежде всего шкурным интересам так называемых российских союзников по Антанте.
  То есть речь тут шла именно о тех доброжелателях, которые вовсе так явно не собирались оставлять России хоть какую-то ее долю при будущем разделе общей добычи.
  
  Да и пресловутая интервенция носила по преимуществу характер разграбления российских ценностей; подлинной помощью Белому движению там никогда никак и не пахло.
  Причем уж пожалуй, державам Антанты была и вправду некогда поначалу выгодна именно та довольно ограниченная русская смута то есть такая революция, которая явно ослабила бы Россию и вполне верно оставила бы ее у разбитого корыта.
  Но затем неожиданно выяснилось, что смута эта слишком так заразительна.
  И потому - уже во имя своей собственной безопасности, да и отнюдь не бескорыстно, - они и выразили готовность совсем понемногу так помогать до чего разрозненному Белому движению.
  
  313
  Причем все те алчные принципы западных государственных деятелей вполне еще могли им дозволить и нечто вовсе другое: на большом государственном уровне вполне так благосклонно принять тот весьма солидный куш от товарищей большевиков.
  И именно за то, чтобы вооружение, заранее оплаченное Белым движением, так никогда и не доходило бы к нему более чем доподлинно вовремя.
  
  С их холодной и весьма же прагматичной точки зрения подобное поведение всегда можно было оправдать высшим благом своего кармана, а также весьма верного пополнения закромов своей собственной же державы.
  Тем более что большевики с поразительной легкостью расплачивались тем, что никак не они столь долго создали, а что та еще Российская империя доселе накапливала веками для своего светлого будущего.
  Они без всякой особой тревоги расставались с огромными богатствами, честно нажитыми не ими, а народом и государством прежней России.
  И, разумеется, большевистские заправилы вполне искренне верили, что все это вскоре сторицей к ним еще вернется - стоит лишь раздуть мировой пожар, на который они столь самонадеянно делали свою ставку.
  
  314
  Европейские союзники России разве что в основном сзади ее подпиравшие в войне с Германией не пожертвовали бы ради восстановления русской государственности даже и одним своим бравым солдатом.
  И то вовсе не было каким-либо до чего суровым исключением из неких общих правил, а самым так естественным выражением самого главного их отношения ко всему этому миру.
  
  Они ведь признавали самой доподлинной ценностью только самих себя и не считали ничто иное достойным даже вот капли крови своих армий.
  И это вполне стоит повторить еще и еще раз: само уж существование большевистского режима долгое время было весьма вот выгодно Западной Европе.
  Раз уж эти нахрапистые распорядители чужого добра с поразительной щедростью разбазаривали то, что веками накапливалось Россией, и прежде-то всего царское золото и прочие общенациональные богатства.
  Ну а следовательно выступать против большевиков явно так означало для западных политиков явно уж идти против своих личных и крайне так корыстных интересов.
  Ну а вполне уж всерьез остановить тот дикий хаос большевистского безвременья принесшего с собой всеобщее беспамятство и одичание могли только силы, которые должны были найтись именно так внутри самой России.
  
  315
  Да только как это вообще могло случиться нечто подобное, если самой сутью Российской империи издавна было до чего же глубочайшее преклонение перед высшей, почти мистически освященной властью?
  Царь, Бог и государственное могущество сливались в сознании народа в единый образ высшей силы.
  
  И именно этот образ и создавал ощущение самого так незыблемого всевластия.
  Его броней было всеобщее почтение, а ореолом - почти так священная доселе неприкосновенность.
  Но в тот самый миг, когда эти прежние фетиши были развенчаны и низвергнуты, исчезла и та общественная сила, которая еще могла хоть сколько-то сдерживать вал лютой анархии.
  После этого поддерживать государственность оказалось уже попросту явно вот некому - кроме новой, грубой и беспощадной власти, пришедшей на смену прежнему до чего еще размеренному распорядку.
  Белые, однако, тоже могли попытаться найти более чем должный выход.
  Им следовало выдвинуть из своей среды фигуру яркую, харизматичную и исторически вполне убедительную.
  Им нужен был тот человек, что будет способен собой заменить ту ныне крайне так застарелую форму самодержавия чем-либо новым, но не столь жестоким и уродливым, как тот большевистский чрезвычайно ржавый порядок.
  Тогда, быть может, на столь огромном пространстве и не утвердилась бы столь бесчеловечная форма совершенно безнравственной власти.
  Но этого так к сожалению и не произошло.
  И это как раз потому большевистские деятели все дальше и дальше весьма энергично закручивая гайки столь откровенно искривляли самую элементарную логику вполне вот доселе нормально же развивающегося общественного бытия.
  
  316
  А между тем весь этот идеологический морок - призрак внезапно исчезнувшей совести - еще можно было вовремя так явно пресечь и тем самым избавить великую державу от всего того последующего нравственного и политического распада.
  Но Россию захватили словолюбивые честолюбцы, движимые амбициями и почти полностью чуждые всякому вполне объективному здравому смыслу.
  И они более чем продуманно пренебрегали им столь вот последовательно, что он почти же вот перестал быть частью всякой государственной политики.
  
  И конечно, офицеры, некогда присягавшие своей отчизне, могли бы сколь еще так многого явно не допустить.
  Но именно к той самой активной форме борьбы они и впрямь оказались внутренне вовсе так никак совсем непригодны.
  И дело было не только в том, что российскую армию сверху донизу расшатал и обескровил глава временного правительства Керенский.
  Главная беда заключалось в чем-то вот совсем другом: русское офицерство привыкло иметь дело с тем еще вовсе безропотным и покладистым солдатом, а потому и оказалось оно никак не готово к до чего суровым же переменам.
  И тот развал явно произошел не в один только день.
  Причем самую страшную роль тут сыграла именно промежуточная стадия распада - та полуживая фаза, когда армия еще существовала внешне, но внутренне уже теряла всякую должную опору.
  Временное правительство, подобно безумцу, само раскачивало лодку, в которой оно же и сидело.
  Ему, по-видимому, сколь неестественно же ярко показалось, что таким путем оно как есть еще вскоре сольется с народной стихией и станет законным выразителем всех ее самых должных мнений.
  Но все это было до чего глубочайшим же заблуждением.
  Сам Керенский умел лишь внешне изображать народную власть, но не властвовать всем разумом и сердцем ее вот действительно вполне достойно же осуществляя.
  За весьма краткое время его правления прежняя государственная ткань была начисто изодрана в клочья, а грозный лик власти превратился в самое жалкое пугало.
  А впрочем никак так нельзя не упомянуть, что и те еще царские генералы были воспитаны никак не в духе вполне самостоятельного действия, а в четком и ясном духе весьма так строгого повиновения начальственному окрику.
  Когда же сам тот окрик совсем исчез, вместе с ним исчезла и внутренняя способность должным образом держать строгий строй.
  
  317
  Да и вообще тот прежний начальственный окрик отныне был заменен другим началом - крикливым и бесцеремонным голосом внезапно прозревшей народной массы, сразу так явно потребовавшей до чего грубого и самого вот непосредственного ей подчинения.
  Не считаться с этим голосом стало уже просто вот именно что смертельно опасно.
  
  Да и царские генералы были воспитаны совсем в ином духе: они привыкли подчиняться, а не бороться за власть в условиях распада.
  Людей вроде Кутепова было тогда вот довольно немного.
  Да и те, кто обладал волей, чаще всего оказывались слишком слабы в той отвратительно пестрой и беспощадной тогдашней политике.
  А чисто поэтому среди русского генералитета явно уж не нашлось по-настоящему убедительной альтернативы свергнутому государю.
  Колчак, поспешно выдвинутый на эту роль, тоже не стал такой фигурой.
  Его биография была полна резких поворотов и случайных развилок, но исторической убедительности, необходимой для собирания распадавшейся страны, у него вовсе так явно совсем уж не оказалось.
  И его отношения с Англией имели весьма так щекотливый и крайне двойственный характер.
  Ибо тот самый назначенный англичанами верховным правителем России адмирал Колчак в 1896 году чуть было не принял самое деятельное участие в войне с Англией в южной Африке, да еще и на стороне восставших против власти короны буров.
  Да вот, однако, его сколь так срочно тогда отозвали в первую арктическую экспедицию, а это вполне всерьез в то время более чем невзначай разом уж тогда полностью перевесило.
  
  318
  Что же касается генерала Деникина, то вот при всей его личной храбрости и воинской доблести он во многом явно так оставался человеком слишком флегматичным и никак не в меру самолюбивым и одновременно с этим крайне наивным в политике, а потому и вовсе так не способным на четкое и вполне сфокусированное обозрение всего того на деле же в его стране ныне происходящего.
  То есть Антон Деникин был явно никак совсем уж неподходящей фигурой для той сколь еще беспощадной политической борьбы, в которую его столь откровенно втянула совсем так безумная революционная эпоха.
  Причем в особенности слаб он оказался как раз-таки в том вот одном: в умении жестко держать в руках развращенную верхушку, тыловую аристократию и всю ту паразитическую среду, которая неизбежно облепляет всякую неустойчивую власть.
  Впрочем, дело тут было не в одном только Деникине.
  Раз речь шла о куда только поболее общей болезни белого начальства - о его вполне традиционной бесхребетности, о 'рыцарском' нежелании вникать в саму суть грязи, подлых интриг и повседневного разложения армии чисто так изнутри.
  
  А именно это и породило целый слой до чего нахрапистых временщиков, избороздивших белое движение грубыми морщинами себялюбия и корысти.
  И вот для подобных ловких деятелей генерал Деникин был удивительно удобной фигурой: при нем можно было сколь еще вволю же развернуться.
  И потому ярая борьба с большевиками слишком так часто тогда подменялась совсем иными интересами - грабежом, самым лучшим же самоустройством, добычей того, что где-то плохо лежало.
  А именно отсюда как раз и проистекала самая так хроническая ненадежность белых тылов.
  Там, как уже было сказано выше, сколь немедленно заводилась всякая нечисть, весьма вот остро почуявшая запах полнейшего безвластия.
  А следовательно никак уж оно неудивительно, что та весьма вот значительная часть мирного населения жаловала белых никак не больше, чем красных.
  Люди ждали вовсе не правды, а конечного исхода всех тех грозных событий: кто это вообще в конце концов возьмет верх, за тем и останется вся должная сила для дальнейшего правления всею страной.
  
  319
  Причем белые явно могли бы уж до чего еще многое изменить, если бы вполне ведь вовремя передали бразды правления Врангелю.
  Но в суровой реальности тех лет командование всеми белыми силами досталось ему слишком так поздно разве что лишь тогда, когда Деникин попросту вот не захотел оставаться в анналах истории главнокомандующим разгромленной армии.
  
  А между тем именно умение в нужный миг, без всяких колебаний, сдать власть и отойти в сторону, чтобы дать действовать тому, кто лучше понимает в делах ведения войны и положение дел оценивает куда только поболее трезво, нередко решает судьбу многих народов.
  И это именно такие поступки на долгие времена предопределяют участь великих империй.
  Так Александр I, фактически возвысив Кутузова до положения второго государя, помог спасти Россию.
  И вот точно также и древний Рим в тяжелую минуту, сосредоточив власть в руках Фабия Веррукоза, вполне так уберег себя от обрушения в полное дальнейшее историческое небытие.
  Именно таким путем великие народы порою избавляются от будущего рабства и чужого безнадежно унизительного владычества.
  И это вот данным путем сколь мудрые правители способны определить судьбу своих стран - а иногда и ход мировой истории - на долгие столетия вперед.
  
  320
  Но в великой России начала XX века ничего подобного явно вот вовсе никак же не произошло.
  И, быть может случилось это только лишь именно потому, что слишком вот глубоко в ее образованном слое укоренилась праздномыслящая фальшь европейского духовного наследия - склонность подменять суровую правду жизни весьма отвлеченной нравственной позой.
  И ведь до чего же точно пишет об этом генерал Краснов в книге 'От Двуглавого Орла к красному знамени':
  'Праведники ли Левин и Нехлюдов? - нет, они обманщики, потому что не по любви делали поступки свои, а лишь по желанию исполнить Евангелие, не понимая его, как не понимал его сам Толстой, как не понимают его и социалисты.
  Они хотят навязать его жизни, а Христос признал, что к жизни учение его неприменимо.
  Жизнь сама по себе, а Царство Христово само по себе.
  Христианская вера может только смягчить, скрасить жизнь, но сделать ее такою, как надо, не может, потому что для этого надо, чтобы все стали христианами'.
  
  321
  Однако людей, способных трезво понять все это и потому не требовавших самого ведь немедленного осуществления всеблагого чуда в его самом зримом и земном виде, на Руси всегда было явно так вовсе немного.
  Большинство же хотело жить чисто 'по-писаному', нередко извращая сам дух написанного своим весьма так усердным и слащавым буквализмом.
  
  Вот так и складывались в единое целое самые разные штампы до чего ведь весьма широкого общественного поведения, в которых все явственнее при этом проступали фальшь и самая жуткая бессмыслица.
  При этом стремительная смена политического режима почти так вовсе не изменила старых бюрократических нравов.
  Костяк прежнего крепостнического государства никак не треснул и после того, как царские вензеля сменились красными знаменами.
  Да и сам дух времени, в котором жили эти проникновенно-светлые души, во многом остался явственно прежним и после Октября.
  То есть коли перемены вообще и произошли, то прежде так всего в том одном:
  вместо разброда мнений суровые размышления теперь начали отныне более чем строго выстраивать под одну же линеечку.
  То есть это ранее до большевистского переворота, сразу так вслед за появлением говорливой и бурлящей Думы, острые мысли летели в противников, словно камни.
  И это именно об этом весьма выразительно пишет генерал Краснов в книге 'От Двуглавого Орла к красному знамени':
  'Дума подтачивает государство, Дума развращает народ.
  Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам.
  Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу.
  Дума стала между Царем и народом.
  Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое.
  Саша, ты бываешь у
  Государя, ты говоришь с ним просто, - скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия.
  Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем'.
  
  322
  Да только вот то, что предлагал генерал Краснов, было уже слишком так совсем запоздалой мерой и потому не могло спасти тогдашнее, до самой крайности шаткое положение вещей.
  В тот момент требовалось нечто вовсе иное: твердой рукой ввести должность, по реальной силе равную царской, и наделить ее носителя всею полнотой верховных полномочий, оставив самодержцу лишь символические и церемониальные функции.
  
  И вот при таком исходе Россия, возможно, избежала бы того рода катастрофы, которая вскоре разыгралась в другой, не менее чувствительной к крушению верховной власти стране - в Германии.
  Сам механизм этого распада с поразительной точностью передал Булгаков в 'Белой гвардии'.
  Его описание здесь не только художественно сильно, но и исторически поразительно верно:
  'Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах - он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета'.
  
  323
  А между тем в той еще прежней России никогда не существовало подлинного культа сверхчеловека.
  Здесь было иное - коленопреклоненное почтение к тому, кто по самому своему положению должен был олицетворять собою все отечество.
  И на это место действительно можно было сравнительно быстро выдвинуть любую абсолютно новую фигуру.
  
  А затем - через печать, слово, государственную символику и общее внушение - навязать народу искреннюю любовь к этому самому 'наилучшему из людей'.
  Ибо главное заключалось никак не в том, кто именно занимает это место, а в самом наличии такой важной и статной фигуры.
  То есть важнее всего было, чтобы она вообще вот существовала и чтобы в ней видели высшее человеческое достоинство.
  Однако и здесь речь шла вовсе не о сверхчеловеке.
  В России от верховного лица ждали не титанической силы и не горделивого превосходства, как это бывало у немцев, а иного: чтобы он был вселюбящим, всепонимающим и великомудрым.
  
  324
  Да вот у белых, к великому сожалению, мы вынуждены еще раз повториться никак и не нашлось той по-настоящему выдающейся фигуры, способной стать новым великодержавным вождем.
  И именно поэтому историческое место, которое в иной ситуации мог бы занять кто-то из белых, оказалось в конечном счете занято Лениным, а не Колчаком и не Деникиным.
  Но дело было не только в личных качествах этих людей.
  Сказывался и сам тот довольно старый русский служилый тип: воспитанный в подчинении, он слишком редко оказывался способен к верховной, самостоятельной политической воле.
  Такие люди хорошо действовали в пределах уже существующей вертикали, но в большой политике эпохи распада почти неизбежно терялись.
  Без высшего разрешения они жить привыкли, а потому вот всегда предпочитали исполнять чьи-то чужие веские распоряжения.
  И им было явно под силу брать на себя историческую тяжесть, раз они всегда ожидали на все четкого и ясного утверждения сверху.
  Именно поэтому слова, которые Краснов пишет о Куропаткине, с известными оговорками подходят и ко многим другим представителям того же военного слоя, в том числе и к Деникину.
  Ибо это был один и тот же психологический тип.
  Далее цитата из все той же книги 'От Двуглавого Орла к красному знамени'
  'Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях.
  Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов.
  Слава Скобелева его покрывала.
  Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".
  Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр.
  Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание.
  Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали.
  В этом была его сила и в этом была его слабость.
  Он привык делать дела с разрешения и одобрения.
  Став военным министром, он продолжал свою политику.
  Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: - согласен, утверждаю или быть по сему.
  Без этой санкции он ни на что не решался.
  Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать.
  Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством.
  Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом.
  Он был притом честолюбив и хватался за власть.
  Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России.
  Он стал главнокомандующим, но он не был им.
  Полная мощь была не у него.
  Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя'.
  
  И в этом самом до чего еще строгом смысле дело упиралось не только в генералов, но и в самого государя.
  Николай II как правитель великой державы оказался слишком так слабым центром верховной воли.
  В нем странным образом сочетались своеволие, безволие и глубокая набожность - качества, которые в частном человеке могут выглядеть достойно, но для верховной власти нередко оказываются сугубо губительными.
  Правитель должен быть не только благочестив, но и деятелен.
  Не только молиться о судьбе государства, но и властно держать ее в руках.
  Именно этого в решающий момент России и не хватило.
  
  325
  И, разумеется, будь тот последний русский государь Николай II не слабым и довольно же легко ведомым человеком, а подлинным носителем исторической воли, он куда так яснее осознавал всю неприемлемость праздной околополитической говорильни.
  Он также вот вполне должен был понимать и нечто другое: как только начнется расшатывание старого, веками отлаженного государственного механизма, страна неминуемо вступит на путь чрезвычайно опасного кровавого скольжения.
  
  И надо бы сказать о том прямо: в русской истории благие начинания демократического характера слишком так часто заканчивались весьма вот трагически.
  И если бы Николай II действительно обладал подлинной прозорливостью, он никак так не мог бы ни на единый миг забыть этакого горького исторического опыта.
  А именно потому ему никак не следовало бы идти по пути столь еще поспешного созыва чрезмерно говорливой Думы, а уверенно и статно следовать дорогой самого так постепенного создания местных органов самоуправления.
  И это именно снизу, а не сверху, и можно было бы со временем облагородить лицо власти в глазах народа.
  
  326
  Ну а вместе с тем явно ведь следовало всячески так сколь еще дельно направить всю ту кипучую энергию в сторону вполне плодотворной хозяйственной деятельности, а не той совсем же бесплодно широкой политической суеты.
  Иначе говоря, стране нужно было дело, а не та еще до чего бесконечная говорильня.
  
  Та первая Дума почти сплошь напоминала сборище болтунов в селе, охваченном сильнейшим пожаром: дома горят и горят, а люди все никак не могут промеж собою договориться, чего это именно надо бы тушить прежде всего и кому надлежит взять на себя руководство данным процессом.
  И, что тут особенно важно, весьма похожая ситуация повторилась затем и в Белом движении.
  И главная тут беда заключалась именно в той необычайно огромной силе народа - силе, которой было более чем для всего вполне предостаточно.
  Но никак при этом вовсе так не хватало чего-то другого: простого житейского разума, вполне ведь способного вовремя сдержать горячность и тем спасти людей от великого горя.
  И сам уж корень данной беды следует поискать не в каких-то 'природных свойствах' народа, а прежде всего в почти полном отсутствии знаний среди широких масс.
  А чисто поэтому никак не следует объяснять русскую тьму духу врожденной неполноценностью самого вот народа.
  Ее первоисточник - не природа, а беспросветное невежество и бесправие и то и другое весьма вдоволь накопленное в течении долгих и мучительных веков.
  
  327
  А ведь самой так надежной первоосновой российского бескультурья была прежде всего сама власть, которой выгодно было держать народ в слепом невежестве.
  Правящая каста слишком так хорошо понимала: чтобы надежно удерживать такой народ в повиновении, его вот беспрестанно нужно как можно плотнее прижимать к сырой земле.
  
  А именно потому она столь усердно заботилась именно как раз об этом - снова и снова вдавливая его лик в сплошное бесправие, тьму и лютое унижение.
  Однако всякий раз, когда народ хоть немного распрямлялся, в нем зарождалось чувство безмерной, ничем не сдержанной воли.
  А такая воля, не просветленная знанием, слишком вот легко тянула массы к бессмысленному и беспощадному бунту - тому самому, о котором столь уж точно некогда сказал великий Пушкин.
  И вся та лютая стихия мятежа в конечном счете лишь поболее обездоливала и обескровливала сам тот народ.
  И как раз об этом очень даже выразительно пишет генерал Краснов в книге 'Екатерина Великая':
  'Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения...
  Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы...
  Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в Москве.
  Какого тебе Земского собора еще надо!
  Собрался подлинный российский парламент.
  И что же?
  О России они думали?
  Нет!
  О России она одна думала.
  Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю.
  Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя...
  Купцы тянули к себе.
  Крестьянство...
  - Ну что же крестьянство?..
  Что же оно?
  В этом-то весь смысл...
  - Что говорить о нем!
  Чай, и сам знаешь...
  За границей очень много об этом писали.
  Крестьянство ответило - Пугачевым...
  Пугачев освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей.
  Пугачев подарил народу - иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, - подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно.
  Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян.
  "Руби столбы - заборы повалятся", - писал он.
  Столбы рушились на совесть.
  Тысячи дворян, помещиков были повешены.
  Пугачев приказывал:
  "Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут..." Вот что такое народная воля без просвещения!
  И Государыня как еще это поняла!
  На пугачевский бунт она ответила - Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая.
  Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещенных людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу - свое имеем, и очень даже неплохое...
  Вот с чего начала она - волю крестьянам!'
  
  328
  И отчего же вообще все это происходило именно так, а никак не иначе?
  Почему это всякий раз, как только в русскую жизнь стремительно врывалось нечто новое, старое не перерабатывало его в себя, а слепо рушилось и загнивало у самых так его глубоких корней?
  И вот на этот вопрос до чего еще точно отвечает Салтыков-Щедрин в 'Истории одного города':
  'Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней.
  Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще.
  Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального'.
  
  И именно этим весьма разлагающим душу фактором впоследствии и стала полная утрата веры - в Бога, царя и отечество.
  После этого большевистская агитация уже явно так падала на вполне готовую почву.
  Они, с пошлой и лживой жестикуляцией, обращались к солдатам и так до чего давно, уставшим от войны, от вшей, от бессмысленного ожидания, и звали их к простому и грубому
  выходу: обрезать ружья и идти домой - там, на месте, наводить свой порядок.
  А те солдаты этого уж и сами давно хотели.
  
  329
  Царя уж не стало - и вера пошла на слом,
  Под грохот железа, под дым, под окопный гром.
  И сам государь постарался, чтоб враз рухнул весь его вековой трон:
  Распутину уступив свою славную женушку стал он народу просто смешон.
  А офицеры кричали: потерпим, Господь воздаст!
  Да только солдату был ближе домашний пласт.
  Что было до Бога солдатской больной душе,
  Когда только хата и снилась в сыром блиндаже?
  
  330
  Лев Толстой тоже, по мере сил, более чем явственно разлагал русское общество тем еще ничем уж неуемным пацифистским прекраснодушием, своими хождениями в народ и всей той нравственной атмосферой, в которой живая действительность явно уступала место красивой моральной позе.
  От всех тех словоохотливых исканий в умах остались прежде всего брожение, разброд и весьма смутное тяготение к чему-то вовсе несбыточному, но сколь так при этом небесно прекрасному.
  А оно чересчур аморфно и восторженно чтобы быть вполне настоящим ориентиром в пыли и грязи нашего самого так на редкость обыкновенного житья-бытия.
  И именно чтобы подобное нищее духом доброжелательство не увлекало общество в сторону до чего еще призрачных иллюзий, нужно было то одно: создать такие условия, при которых люди книжного ума увидели бы не только отблески века на бумаге, но и саму его подчас безмерно суровую реальность.
  Но именно это для многих и было вовсе так неприемлемо.
  
  Цветы ласковых иллюзий слишком легко греют горячее и любвеобильное сердце. А между тем именно они и создают именно ту удивительно же узкую и ложную действительность, которая на деле оказывается явно вот темнее всякой безлунной ночи.
  Смотреть поверх книжной страницы, вдыхать реальные запахи жизни, видеть грязь, темноту и тяжесть народного быта нет на что-либо подобное у многих светлых умов попросту никак не хватало внутренней силы.
  А чисто потому им и было явно так не до настоящего благоустройства всей общественной жизни.
  Они сколь еще неизменно многое откладывали на потом - на то как оно есть чисто мифическое время, когда все в этом мире якобы сам так собою полностью утрясется.
  Но до чего сладко мечтать о светлом будущем - совсем не то же самое, что и вправду строить его своими собственными руками.
  Да, многие вполне так искренне хотели, что есть силы приблизить самое наилучшее будущее.
  Но слишком уж быстро они погружались в сущее прекраснодушие, а оно почти неизбежно затем и толкает к вздорному восхвалению аляповато абстрактных идеалов.
  И тот изумительно же ярко сияющий абстрактный идеал, будучи весьма насильно приложен к суровой повседневности, до чего так запросто убивает в ней все то действительно доселе живое.
  И главное на его месте весьма вот быстро возникает грубый трафарет, который потом и приходится вбивать в жизнь кровью, потом и грязью.
  Любое общество людей никак уж не перестает быть иерархией только потому, что кто-то объявил каждого из его членов полностью равным другому.
  Уравнивая искусственно весьма же различные слои населения можно будет сделать лишь еще тяжелее участь тех, кто стоит в самом низу, - именно на них и ляжет вся та куда только весьма возросшая тяжесть новой конструкции.
  А чисто потому для настоящего приближения лучших времен следовало менять жизнь общества разве что изнутри, а не снаружи.
  То есть вместо бесконечных разговоров о народном угнетении нужно было заняться расчисткой настоящего - той тяжелой и неблагодарной работой, без которой никакое будущее никак не становится хоть сколько-то человечнее.
  Грязь, перемешанная с той вовсе так напрасной людской кровью, порождает не освобождение, а лишь новую, еще более суровую тиранию.
  Именно густая книжная пыль и возродила старое зло, придав ему новое, еще куда поболее страшное обличье.
  Праздные истины нагнетают тьму в непросвещенных душах и создают у невежд с отъявленно жестким характером иллюзию сущего всесилия.
  Ну а тогда их единственной правдой становится грубая сила, и ее именем они разом так начинают крушить все, что выше уровня их собственного сознания.
  А между тем вековая традиция куда сильнее всякой пламенной агитации. Человеческое сознание слишком инертно, чтобы перестроить его одним политическим переворотом.
  Для этого нужны не лозунги и не смена строя, а исключительно долгие столетия весьма продуманного воспитания.
  Причем почти всякая революция как раз потому и ведет не вперед, а назад - к откату в глубину старых времен.
  Даже мумия вождя в этом смысле была не чем иным, как сколь непроглядно злодейским возвращением древнего языческого культа - только уже в его атеистическом и наиболее варварском виде.
  
  331
  А впрочем, и Брежнев был, в сущности, той же живой мумией, причем сколь задолго до своей довольно неестественной и запоздалой кончины.
  И все же те, кто нисколько не лили по этому дряхлому партийному вождю хоть одну вполне искреннюю слезу, как есть еще нередко по-настоящему скорбели по супостату Сталину.
  И ведь главное довольно-то многие представители русской интеллигенции уж вполне всерьез некогда упивались успехами государства в создании железного костяка индустрии и искренне верили, что их ведут к грядущему всеобщему счастью и благоденствию.
  Причем происходило это именно потому, что люди, привыкшие видеть весь этот мир в сколь еще резко окрашенных тонах, часто оказывались явно неспособны
  воспринимать сложную и тяжелую общественную жизнь в ее самом доподлинном виде.
  
  332
  К тому же существуют люди, до чего необычайно так тонко разбирающиеся во всех мелких коллизиях жизни, а точно также и в тех или иных движущих факторах человеческого характера.
  И вот будучи великими писателями, плотью от плоти своего века и своей среды, они сколь метко передают все это нам в своих книгах.
  А кроме того еще и делают они это с живой и трепетной силой, ну а мы затем притаив дыхание внемлем созданным их воображением картинам чисто же вымышленной жизни.
  Да только душа литературного гения в целом устроена точно так же, как и душа всех прочих простых смертных.
  И там, где писатель отходит от жизненных наблюдений и начинает прямо излагать свои общественные взгляды, он до чего еще нередко обнаруживает полное неумение передать настоящую мудрость жизни.
  Особенно это касается довольно многих писателей XIX века - той эпохи, когда мировая мысль все решительнее и решительнее отворачивалась от принципов того еще прежнего религиозного мироустройства видя во всех его постулатах одно только ныне совсем облупившееся мракобесие.
  Однако ведь никак не могла она чисто так сразу заменить ту навязшую в зубах былую теологию чем-либо столь же прочным, разумным и внутренне вполне до конца устоявшимся.
  А потому главным клеем, удерживающим общество, все чаще становилось государственное устроение - жесткое, единое, опирающееся на общую идею и на некие большие цели.
  Но общие определения - это одно, а живая суть серых общественных процессов - совсем так вовсе другое.
  В теории все может выглядеть совсем так гладко и стройно, но всякая серьезная перестройка общества сколь еще быстро срывает блестящую обертку со всяких тех изначально светлых планов.
  Ну а чтобы внутреннее содержание вполне соответствовало красивой оболочке, надо было не крушить все старое, а терпеливо и осторожно его перестраивать, до чего осторожно выметая пыль минувших веков.
  Потому что всякое созидание неизменно требует удивительно ясной мысли.
  А бездумное разрушение старых оков кует лишь те новые - и на этот раз куда ведь и впрямь весьма так поболее крепкие.
  Новая жизнь уж никак не построится на груде обломков той еще жизни навеки так будто бы отныне старой.
  Эти обломки разве что только обескровливают общество, и без того ослабленное разрухой и нуждой, неизбежными спутниками всякой революции.
  Причем это именно революция разом так делает книжные абстракции сколь еще грубой материальной реальностью.
  И тогда они явно становятся куда поважнее всяких здравых рассуждений о человеческом достатке, уюте и спокойствии.
  А ведь именно в чем-то подобном и заключено самое доподлинное человеческое счастье.
  Но серую толпу куда вот полегче будет опьянить рассказами о всяких чисто грядущих светлых благах.
  И уж всегда не будет никакого недостатка в людях, готовых до чего искренне благословлять это аляповато-трафаретное будущее.
  А между тем его в действительности и в чьих-то пряных мечтах вовсе вот никак явно не существует.
  Но зато оно было манной небесной столь вот сытно кормившей серые первые лет 30-40 существования советской власти.
  Да и вообще ожидание некоего светлого чуда стало самим символом всей той еще дореволюционной эпохи.
  То есть вполне хватало тогда людей никак не молча ожидавших когда же это наступит царство светлой истины, а все тьма духа полностью так скукожиться и полностью исчезнет.
  
  333
  И главное именно в этом и состояла одна из тех самых уж что ни на есть только вот основных бед всей той старой России.
  Сладкие и праздные ожидания захватили ее образованный слой почти целиком.
  Но особенно опасно было то, что литература не только отражала это состояние, а еще и всячески его более чем широко распространяла.
  Люди большого художественного дара слишком так часто прививали читателю весьма упрощенный взгляд на жизнь - тем более убедительный, что он был облечен в весьма изящную и сильную форму.
  Поздний Чехов сыграл во всем этом до чего своеобразную и совершенно так особую роль.
  Его внутренняя весьма расхлябанная усталость, кислая отрешенность и медленное духовное угасание наложили очень даже резкой отпечаток на многие умы.
  
  Целые поколения впитывали из его поздних вещей слабость, надлом и ту самую весьма откровенно же болезненную восторженность, которая так вот легко принимает суровое и тягостно унылое умиление за самую высшую мудрость.
  И именно на такой никак не в меру сдобренной благородною кровью почве и возникло то государство, все глубже и глубже год за годом сколь безнадежно затем до чего планомерно проваливавшееся в сущую ирреальность и сон общественного разума.
  
  334
  И уж вся та нигилистическая серость эпохи в конце концов проникла и в самое сердце Антона Чехова.
  Его личный недуг оказался удивительно созвучен недугу всей его страны.
  Можно тут даже высказаться довольно-таки резче: чахотка Чехова стала крылатой метафорой и преддверьем общественной чахотки всей России.
  
  Однако сама по себе наиболее критическая опасность заключалась явно так совсем не в самой литературе.
  Литература ярко светит небесным светом в сколь же многие людские души.
  Опасным было нечто вовсе другое: превращать ее из светильника в жаркую печь, у которой всякий праздный ум весьма беспрестанно только и греет душу выдавливая из духовной жизни самый смак.
  Ну а вокруг пускай себе будет тьма и мрак, любая самая отъявленная несправедливость власти по отношению ко всему народу.
  Главное оно чтобы никто не мешал всласть наслаждаться до чего только яркой духовной жизнью.
  И именно так тот на редкость образованный слой все глубже и глубже вот уходил в самое так сладостно восторженное употребление тех еще чужих страстей, тогда как народ продолжал нести на себе всю чрезвычайную тяжесть советской действительности.
  То есть пока интеллигенция грелась у жаркого камина литературы, народ мерз в реальной жизни оставшись совсем без всякой защиты.
  Правда возражающие были оно их было слишком мало, а вот когда здорово тряхнули как следует и всю ту совершенно так лояльную к власти интеллигенцию вот тогда это конечно страшный 1937 год время жутких сталинских репрессий.
  
  335
  Ну а за те два предыдущих десятилетия все та же духовная благодать столь откровенно разливалась от дна до самого верха образованного общества в сочетании с тем самым весьма безоговорочным неприятием диких реалий отчаянно серой и ныне сколь еще радостно былой российской жизни.
  И это как раз именно та суровая отчужденность от темного прошлого во многом и помешала подлинному единению народных масс и просвещенной интеллигенции в борьбе за настоящее, а не липовое светлое будущее.
  
  Зато несколько позднее все это разноликое общество оказалось возможно скрепить уже насильно - кровавыми рукавицами сталинского террора.
  Причем свою довольно немалую лепту в более чем длительное существование этой системы внесли и белые: их собственные жестокости, расправы и тыловое беззаконие тоже вот вполне расширили пределы допустимого насилия.
  После почти мгновенного обрушения и без того довольно хрупких стропил самодержавия нравственные опоры страны более чем быстро дали страшный крен, и государственный быт оказался в руках сущей анархии.
  Да только, как на это ни посмотри, а само же падение самодержавия было сколь еще явно подготовлено до чего ведь долгой подрывной работой.
  Она шла и шла долгими десятилетиями и именно к 1917 году как раз и принесла весь свой отвратительно кровавый плод.
  Причем предпосылки ко всему тому создавались не только вот изнутри, но и более чем явственно же снаружи.
  И это вполне ведь понятное дело кому всего того важнее было как есть так медленно, но верно лишить Россию ее самостоятельной исторической воли и превратить ее в зависимую и ослабленную страну.
  При этом и внутри самой России нашлось весьма вот немало людей, искренне принявших чужие намерения 'облагородить' их крайне отсталую державу.
  Правда побуждения их до чего нередко были удивительно чисты.
  Но им явно не хватало главного - той искры трезвого разума, которая разом и превращает благие намерения в мудрые дела.
  А как-то иначе оно и быть не могло: их представления о человеческом счастье были слишком весьма так оторваны от суровой и безликой повседневности той еще дореволюционной России.
  
  336
  Ну а уже потом, когда из пепла прежнего рабства будто бы и впрямь должно было сколь еще бестрепетно возникнуть то самое бесценное 'царство грядущей свободы', явно предполагалось, что все беды сами собой вскоре уйдут в полное небытие.
  Однако же при этом произошло уж нечто так прямо обратное.
  
  Эта свобода явно обернулась никак не освобождением, а неволей - еще худшей, чем многие из тех, что когда-либо прежде только ведь вообще еще знала планета Земля.
  До чего бесчисленные человеческие судьбы были напрочь же перемолоты в мелкую и удушающую бюрократическую пыль.
  И даже те, кого явно так миновал занесенный топор беспрестанных репрессий, уж далее никак не могли жить так, как доселе жили их предки.
  Их неустанно окружал сущий мрак, сжимавший людские сердца, - мрак, в который были одеты серые будни страны, раз и навсегда победившей всяческий здравый смысл.
  Однако при этом для многих все те уродства быта и духа, превратившие огромную страну в самое явное подобие наспех возрожденного в наши-то дни средневековья, казались лишь разве что самым чудовищным вырождением некогда явно так светлой идеи.
  И им действительно представлялось, что грозовые тучи сталинской эпохи - это только нелепое следствие того, что благие замыслы попали совсем не в те до чего еще нечестивые руки.
  Да только само дело тут было точно уж совсем никак не в руках.
  Дело было в самой идее - во всей ее внутренней крайней противоестественности, в ее самом так глубоком противоречии всякой человеческой природе.
  Чтобы вполне изменить общечеловеческие основания жизни, надо долго и трудно строить путь вверх, а не разрушать то, что уже было кем-то доселе вот создано кровью и потом целых же поколений.
  Причем возможно, кому-то нечто подобное явно покажется чем-либо исключительно спорным.
  И ведь главное, истина весьма вот нередко рождается именно в споре.
  Но существуют и такие основы человеческого существования, такие аксиомы, которые попросту вот нельзя отменить, обойти или сбросить с пьедестала.
  Именно на них держатся все те прочие факты нашей общественной жизни.
  
  А следовательно люди, мыслящие слепо, и крайне однобоко, столь заливисто сыплющие просо до чего только грубой социальной демагогии, почти неизбежно оказываются никак так явно неправы.
  Их 'правда' слишком зыбка, слишком сказочна и слишком далека от всякой реальной жизни.
  А те, кто до сих самых пор благоговейно внимает постулатам святого веромучения Карла Маркса, обычно ведь явно не хотят на деле понять самого как есть уж вовсе простого: в практической жизни никак невозможно будет достичь цели, заранее выдуманной в самом полном соответствии с некой весьма так до чего еще отвлеченной схемой.
  Ну а в особенности коли она окажется совсем вот никак не соотнесенной со всякой на редкость же естественной человеческой природой.
  
  337
  Идти вперед и только вперед радостным строем - вовсе не всегда самое уж верное благо.
  Скорее наоборот: именно так человек порой возвращается назад - к самым древним, полустадным формам существования.
  
  Подлинный же верный путь лежит в совсем другой плоскости: в медленном и постепенном развитии каждой отдельной личности.
  Только так человеческая психика со временем и может прийти к искренней любви, взаимному уважению и внутренней дисциплине.
  Если же вести толпу одной только грубой силой, то очень даже скоро у большинства ее средних и безынициативных представителей пробудятся одни лишь до чего откровенно стадные инстинкты.
  А от них нет и не будет совсем так никакого настоящего толка в смысле весьма последовательного созидания внутри душ человеческих настоящих образов высокой культуры и самых верных принципов высшей гуманности.
  Да и те сколь еще простые и весьма благородные общественные инстинкты вообще же вырастают не из принуждения, а прежде всего из подражания, из семьи, из воспитания, из самых простых и конкретных родительских начал.
  И именно поэтому цивилизованные принципы становятся жизненной аксиомой не по приказу, а только в результате до чего долгого и медленного совершенствования самих вот условий общественной жизни.
  А потому всегда глупа и опасна попытка добиться всего лучшего сразу - через беспощадное разрушение главных основ общественной нравственности.
  Так строят не будущее, а дворцы из мокрого песка - красивые в мечте, но при этом вконец обреченные в суровой и слишком так многое напрочь испепеляющей действительности.
  То есть алое солнце террора очень даже многое весьма же быстро превращает разом так в прах, и после разрушения старых замков угнетения остается одна лишь только выжженная пустыня.
  Вот почему столь усердно распрямлять веками искривленный хребет народа следовало бы с самой величайшей же при всем том явной осторожностью.
  Насильственно привитое прямохождение еще не делает человека разумным.
  Оно лишь расширяет его возможности творить зло и будет это тем уж легче, чем старательнее это зло окажется прикрыто чудесными миражами светлых иллюзий.
  В наш во многом агностический век именно такие иллюзии и были призваны заменить прежний фиговый лист внешней религиозности.
  Старые фетиши увяли, но на их месте возникли новые - бесцветные, утилитарные, партийно-бюрократические.
  И это бесцветное мышление постепенно породило человека, чьи 'принципы' были спрятаны не в совести, а в толстых папках с распоряжениями его начальства.
  Такой серый душой чиновник равнодушно перелистывает листы чужих судеб, потому что людей перед собой он вообще уже точно не видит.
  И потому любой подобный 'витязь большевистского или арийского добра' вполне мог оставаться все тем же бесчувственным упырем - даже будучи с головы до ног погружен в самую светлую идеологическую фантазию.
  
  338
  И ведь именно такими, 'просветленными идеями' серыми личностями и был тогда более чем вдоволь наполнен сам новый быт всей той революционной эпохи.
  Причем одним из таких сколь еще весьма рьяных типов революционеров вполне так можно считать булгаковского Швондера.
  
  И Булгаков, более чем вероятно, мог бы написать о подлинных оборотнях большевизма куда только до чего подробнее и беспощаднее.
  Но тогда ему пришлось бы не жить в советской России, а спасаться за ее пределы - как спасались многие другие, уходя в эмиграцию.
  И вот тогда он и оказался бы рядом с теми людьми, для которых Россия была кровной обителью, но никак не подлинной духовной родиной.
  Их настоящей родиной всегда оставалась общеевропейская культура, а никак не та однотонно 'серая российская действительность'.
  Набоков - характерный пример человека пошедшего по такому пути.
  И это именно в эмиграции и самой постепенной же интеграции данного писателя в западное общество стиль Набокова стал вот совсем особенно замысловатым, изощренным, рассчитанным на восторженное восприятие культурной публики.
  А вот между тем ранние его рассказы, написанные еще на русской земле, этой нарочитой усложненностью вовсе так никак пока не отмечены.
  
  339
  Владимир Набоков являлся большим писателем - но уйдя в эмиграцию он уже не был русским писателем в полном и вполне органичном смысле.
  Его поздняя словесная изощренность все чаще производит впечатление красоты, выросшей не из своей родной почвы, а из звенящей в ушах пустоты нищего эмигрантского быта.
  И такая пустота вполне умеет быть ослепительно декоративной, но внутренней полноты в ней все же вовсе так нет.
  'Лолита', при всей ее мировой славе, не кажется автору произведением той самой душевной значительности, какую в нее обычно вот всячески вкладывают.
  Купринская 'Жанетта', написанная гораздо раньше и тоже в эмиграции, по-своему беднее внешне, но теплее и живее внутренне.
  И это потому, что Куприн даже в эмиграции оставался русским писателем, тогда как Набоков все дальше уходил в общеевропейскую и англоязычную словесную стихию.
  И для такого резкого перехода должны были существовать довольно глубокие внутренние предпосылки.
  А впрочем и все те весьма аморфные его красивости были им просто-напросто высосаны из того самого указательного пальца, который он и впрямь до чего смело некогда ткнул в то самое для него вовсе вот совершенно чужое французское небо.
  И при всей своей откровенной грубости данный тезис вполне так более чем естественен.
  А впрочем и вообще родной язык оставляют ради успеха, как правило, не тогда, когда он составляет самую ткань твоей души, а как раз тогда, когда связь с ним уже никак не является весьма окончательной и полностью так роковой.
  
  340
  А между тем были и те другие - европейски образованные мечтатели, которые столь вот весьма откровенно напичкали доверчивый народ тусклыми идейками о том вот только грядущем братстве и всеобщем равенстве.
  И Игорь Тальков, по-своему, осветил души этих людей более чем верно и праведно.
  Но сермяжная правда очень даже быстро перестает быть самою собой, когда ее начинают кричать с пафосом, с намеком на расправу и с явным злорадством по поводу чужой значительно лучшей жизни.
  Потому что ни Европа, ни Америка не пришли к своему нынешнему обустройству одним вот резким прыжком.
  
  Их общественный быт менялся медленно - через долгую дисциплину, привычку к порядку, смягчение нравов и постепенное развитие взаимного уважения.
  Такое никак нельзя добыть взрывом.
  Взрыв приносит не братство, а идейную полужизнь, в которой все истинно живое постепенно уступает место аляповатой схеме.
  По принципу мы ничего не решаем, но все решения правительства более чем единогласно же одобряем.
  
  341
  Однако и тот будто бы до чего благословенный Запад не стоит слишком уж не в меру идеализировать.
  Он когда надо вполне умеет быть умеренным на словах и крайне беспощадно корыстным на деле.
  Но грехи его правящих кругов все же не следует до того бездумно переносить на весь тот простой народ.
  И ведь именно с этой западной стороны в Россию и вдувался тот совершенно чужой ветер, который весьма планомерно же раздувал все ее внутреннее широкое недовольство.
  Революция в России слишком часто цвела и пахла сущей заграницей.
  
  Однако тем наиболее решающим фактором было вовсе не это.
  Куда страшнее оказалось то, с какой любовью и доверчивостью российская интеллигенция позаимствовала чужие идеи и как горячо она пыталась до чего немедленно пересадить их на русскую почву.
  То есть была она слишком опьянена до чего страстным желанием бунтарского обновления всего так разом и вся.
  Но какой-либо вполне настоящей силы во всем этом почти так и не было - одна крикливо-обличительная страстность, быстро уходившая в пустую риторику.
  А ведь новую правду в обществе создает не сварливое и яростное порицание прошлого, а вполне действенное восхождение над всеми его былыми недостатками.
  Одно лишь растравляет души и рождает желание все разом весьма спешно сокрушить.
  Разрушение же, даже самое громкое, не создает ничего, кроме пустоты - в том числе и пустоты нравственной.
  Ярым насилием можно отбить удар, вполне всерьез угрожающий сегодняшнему дню.
  Но светлый завтрашний день с его помощью построить будет никак нельзя.
  Внешняя война и внутренний переворот никак не одно и то же.
  Отражая то чисто внешнее вторжение, народ, несмотря на лютые свои страдания, явно же укрепляет самого так себя и всю свою строго иерархичную государственность.
  Революционно разрушая свое собственное отечество откуда-то изнутри, он столь уж тщательно соскребает тот самый плодородный слой почвы, в который только и могли бы быть посеяны семена самого наилучшего грядущего.
  А потому та революция и никак не вела народ куда-то ведь весьма так далеко вперед.
  Она вела строго назад - в тьму, в откат, в дикость, показно прикрытую громкими и пустыми словами.
  И система эта с самого еще начала своего существования до чего обильно питалась соками крайне наивных человеческих иллюзий.
  Броские лозунги и вправду могут ослепить страстно жаждущую чуда невежественную толпу.
  Но этот мир к лучшему воззваниями перестраивают только жаждущие власти дармоеды и демагоги, напрочь ослепленные собственными непомерными амбициями.
  
  342
  Да только кое-кто явно предпочитает всего этого вовсе-то никак не примечать, до чего еще благородно питаясь одними только книжными мыслями, весьма вяло же шевелящимися в глубинах сонного общественного сознания.
  Однако вся та суровая печаль о крайне тяжкой участи народа - это еще совсем вот не то же самое, что более чем весьма вдумчивая работа со вполне так конкретными жизненными обстоятельствами.
  А между тем вполне следовало бы выбрать реальную точку приложения сил и начать планомерно менять окружающую действительность, а не крушить все прошлое разом, чтобы только затем еще пытаться постепенно воссоздать жизнь заново.
  
  Без полноценной опоры на прошлое можно построить лишь одно - половозрело тупую серость совершенно обезличенного настоящего, с его угловатой казенностью и чисто картинной солидарностью масс.
  Такой мир легко обещает изобилие, но на деле оказывается пустым коробом: оболочка остается, а содержание исчезает.
  Чтобы жизнь действительно стала лучше, нужно было не мечтать о счастливой судьбе народа, а вдумчиво переустраивать саму ту вот ныне существующую довольно грубую реальность.
  А для того и будет необходимо без всякого страха и скорби лезть в самую отвратительную грязь мещанского и общественного быта.
  Это, разумеется, никому не может доставить никакого удовольствия.
  Но если говорить по существу, то приблизить лучшие дни способны только положительные общественные начинания - медленные, конкретные, требующие крайне неприятных соприкосновений с теменью, косностью и грязью.
  Ничего лучшего не сойдет на нас с далеких и чистых небес.
  Самое так важное - найти разумное приложение сил.
  А этого можно добиться лишь тогда, когда эмоции и амбиции отставлены в сторону, а люди действуют согласованно, с холодной головой и именно ради всеобщего блага.
  Именно так и следует понимать движение вперед: не как восторженный порыв, а как до чего еще тяжелое, грубоватое подталкивание плохо смазанного колеса духовного прогресса.
  И нужно бы в особенности подчеркнуть: все сказанное выше - точно уж не призыв отложить книгу в сторону, то есть вообще напрочь же отказаться от всякого чтения художественной литературы.
  Вовсе так совсем уж напротив.
  Раз речь тут идет лишь о том, чтобы начать относиться к книге менее восторженно и более критически.
  Литература никак не нуждается в золотых рамках вечной святости.
  Умиление перед книгой - это лишь себялюбивая эмоция.
  И лучшую жизнь создает вовсе не она, а должный и суровый труд светлого ума.
  В деле самого так последовательного уничтожения всей вековой мглы духа главным должен быть именно рассудок.
  Эмоциям же следует отвести совсем так исключительно другое место.
  Потому как общее человеческое счастье можно построить лишь тогда, когда эмоциям отказано в доступе к рычагам, двигающим общество строго вперед.
  
  343
  Чего тут ни говори, а за те красные идеалы мы все заплатили слишком уж многими жизнями.
  А человек - не спичка, чтобы сжигать его массами без всякого счета ради одного только гордого пламени мировой революции.
  
  Совершенно бесславная вера в то, что революционный штык и вправду исцелит общество, была не лекарством, а чисто шаманским целительством.
  Да, у самых его истоков действительно стояли люди горячие и вполне искренние верующие во всю эту революционную лабуду.
  Но именно таким путем единственно верным путем и выстраиваются подобного рода системы: наверху рано или поздно непременно оказывается чрезвычайно хитрое ничтожество, возведенное в самобожество, а где-то внизу остаются серый быт, страх и самое бесконечное служение партийной воле.
  Свет истин на самом дне общественного организма никак толком не светит, но он манит и зовет за собой куда-то в дальнюю даль.
  Да и вообще никакую до чего еще праведную сознательность никак нельзя будет вбить в массы более чем жестко извне.
  Ее можно только вырастить в людях глубоко изнутри.
  Снаружи же удастся добиться разве что лишь того одного - покорного тавтологического повторения всех тех чисто же официальных ценностей.
  Ведь вся наша жизнь держится не на честном слове, а на деле.
  И там, где пустое слово и впрямь становится главной мерой всему и вся ничего хорошего никогда вот уж точно вовсе не будет.
  Самое крепкое государство весьма так вскоре более чем неизбежно придет в исключительно полный и окончательный упадок.
  Для того чтобы действительно вырвать корни ныне существующего общественного зла, нужно бы точно вот совсем никуда не спешить, а прежде всего долго и тяжко чего-либо вполне продуманно строить.
  А на такую работу, быть может, не хватило бы даже и века вполне плодотворных и сколь еще отчаянно жизнеутверждающих усилий.
  
  344
  И главное тут как раз-таки в том, что вовсе никому совсем уж не надо ведь даже пытаться сколь спешно перегнать свое собственное время.
  Историю никак так нельзя до чего мощно вытянуть за волосы в некое крайне далекое и светлое грядущее.
  
  Да и само то как оно есть достаточно мудрое знание нужно совсем не ради его весьма вот безмерного накопления, а только лишь ради весьма постепенного и степенного улучшения нашей жизни и медленного очень даже продуманного исправления всех недостатков нашего нынешнего человеческого облика.
  И именно поэтому людей и следует приобщать к культуре широко, но при этом без всякого засорения их голов до чего отвлеченной же пустой догматикой.
  Новые общественные инстинкты не вводят суровым и безапелляционным декретом.
  Их чрезвычайно же медленно взращивают с детства - через воспитание, расширение кругозора, привычку к более высокой норме общественной морали.
  И книга как более чем должный учебник здесь будет крайне важна.
  Но она при этом никак так не заменяет всякого живого нравственного опыта.
  То есть литература действительно может научить общему чувству добра и зла.
  Однако вполне уж до чего еще конкретную нравственную форму человеку дают все-таки некие другие люди, живая среда и самая повседневная жизнь.
  Причем книга - это не сама жизнь, а только лишь ее весьма бледный отпечаток.
  
  345
  Причем та самая, считай уж более чем всеобщая доступность книг для куда большего числа людей, чем это было во все те прежние времена рукописной культуры, принесла всему этому миру не только великое благо, но и весьма немало страданий.
  Ибо почти у всякой вещи или идеи, вполне так воплотившейся в суровой человеческой действительности, совсем неизбежно вскоре обнаруживаются сразу две весьма противоположные стороны.
  И одна из них нередко оказывается вполне так чересчур разрушительной.
  Хотя, конечно, и полная равноценность этих сторон чаще всего бывает одной лишь разве что только вот сущей видимостью.
  Но сам этот мир явно уж состоит из до чего и впрямь весьма сложных понятий слишком ведь вовсе необъятен и многолик, чтобы понимать его по той самой чисто школьной, черно-белой схеме.
  А следовательно всякое упрощенное восприятие тех еще непомерно высоких идей в корне недопустимо.
  При этом и самые вот искренние устремления к возвышенным идеалам явно не следует осуждать как нечто абсолютно никчемное и явно бесполезное.
  Да и сами перемены к лучшему никому так вовсе вот совсем не вредят.
  Но по своей главной сути они должны опираться на реальные условия века, а не на те сколь так еще отвлеченные идеалистические предпосылки, до чего только радостно берущие начало из сладких грез о тех никак еще не существующих временах всеобщего грядущего счастья.
  
  346
  А между тем куда поболее трезвое отношение к книгам и идеям, а не их восторженное и недальновидное обожествление, вполне могло хотя бы отчасти уберечь мир от исключительно так многих величайших трагедий XX века.
  Причем опасность заключалась не в самой культуре, а в ее слащаво-идеологическом употреблении, при котором здравый гуманизм начинал казаться почти бессмысленным тем, у кого двухмерная схематичность вытесняла всю ту трехмерную сложность человеческого существования.
  
  Именно такое мышление, выросшее на чрезмерном доверии к печатному слову и отвлеченной идее, и сделало возможным полнейшую обезличенность по отношению к целым слоям населения.
  А затем - и отношение к ним как к источникам зла, которые будто бы и впрямь-таки следует попросту же стереть с лица земли.
  И это именно подобный подход и стал одним из самых тревожных признаков новой эпохи.
  Ибо во второй половине прошлого столетия борьба велась уже не просто за землю, границы или сферы влияния.
  Она все более превращалась в столкновение мировоззрений.
  И именно поэтому новая мировая война, случись она в полном объеме, грозила бы стать уже не одной из многих, а истинно последней для всего доселе существовавшего человечества.
  
  347
  И все же между Америкой и Советским Союзом протянулись не одни только огромные пространства двух океанов.
  Между ними фактически не было никакой старой вражды зачастую перерождающейся в те самые более чем продолжительные и кровопролитные войны.
  А это вполне так обычно уж оставляет тот сколь еще темный след в отношениях двух народов на целые поколения.
  Но при всем том безнадежно тяжкая угроза Третьей мировой до чего долго же оставалась чем-то почти неотступно сопутствующим всем тем самым так обыденным реалиям 20 века.
  
  И, пожалуй, одним из тех наиболее главных обстоятельств, более чем четко и ясно предотвративших ее прямое наступление, стал тот до чего вовремя случившийся распад Советского Союза на те самые крайне болезненные и конфликтные части. Причем многие из этих больших и малых осколков СССР затем уж нашли себе куда поболее близкие и локальные поводы для вполне полноценного выражения лютой вражды.
  А иначе тот общий мировой пожар вполне еще мог бы действительно разгореться уже как-никак вполне так по-настоящему.
  И та Третья мировая война должна была бы стать не просто еще одной войной, а именно так братской могилой всей современной цивилизации.
  Она ведь вполне грозила обернуться таким масштабом бедствия, после которого над Землей надолго навис бы мрак, а сама человеческая история могла бы как минимум потерять всякий свой прежний цивилизованный облик.
  
  348
  И при этом вполне возможно, что человеку, прочитавшему данные строки, все сказанное покажется разве что чем-то вроде мифа в духе древнегреческого эпоса.
  Но Чехов был прав в своем известном наблюдении: если ружье висит на стене, оно рано или поздно выстрелит.
  
  И кто-нибудь, конечно, может вот возразить, что речь, мол, могла бы идти разве что лишь об одном том весьма 'ограниченном' ядерном столкновении.
  Но, скорее всего, в таком случае более чем немедленно бы сработал именно тот общеизвестный принцип домино.
  И потому рассчитывать на то, что в решающий момент какая-либо из сторон окажется достаточно разумной, почти так никак вовсе вот не приходится.
  
  349
  Причем самое начало всей этой крайне непродолжительной и более чем вполне окончательной же трагедии рода человеческого и впрямь восходило ко всем тем совершенно нелепым прекраснодушным фантазиям.
  Идеологии добра, основанные не на живой сердечности и трезвом разуме, а на вовсе так отвлеченных и мудреных предпосылках, на деле оказались куда более вопиющим злом, чем власть самого спесивого былого монарха.
  
  С самого начала у всех этих восторженных мировоззрений была до чего тщательно скрытая изнанка, тогда как внешне они являли собою почти безупречную систему сколь изощренного самообмана.
  Но мало того: они еще и создали новый тип помазанника на трон - такого властителя, который обладал куда большей властью над сознанием своих подданных, чем правители прежних эпох.
  В век всеобщего культурного просвещения стала возможна куда более полная обработка массового сознания - при помощи ярких, но по существу блеклых и безликих слов многоголосой лживой пропаганды.
  И подобное агрессивное промывание мозгов постепенно вычищает в человеке самую способность к естественному сомнению, без которого невозможен ни нравственный выбор, ни различение добра и зла.
  
  350
  Общий страх повсеместно заменил собою дружбу, основанную на самом подлинном товариществе, - ту дружбу, что до чего нередко сближает людей теснее всякого родства.
  В страшные годы массового и вовсе беспричинного террора этот всесильный ужас иссушал даже и самую благородную душу.
  Удушающие путы гнилой системы сковывали человека той липкой идеологической схоластикой, которая была начищена, словно хромовые сапоги до самого же отменно зеркально сияющего блеска.
  
  И главное во всем том дуболомном словоблудии не было ни единого зерна подлинной заботы о некоем завтрашнем дне.
  Нет - в нем жила одна лишь восторженная гордость по поводу строительства некоего светлого быта, до которого будто бы еще только же предстояло некогда нам всем дойти.
  По существу это было старое шаманство - только уже без бубнов и костров.
  Для него ныне вполне хватало одной свистопляски липких слов.
  И буквально каждый должен был выражать полное единство со всеми, кто дружно шагает в указанном партией направлении.
  А кто не с нами - тот всем нам враг.
  И даже если человек усомнился лишь на секунду: этим он будто бы уже явно выдал всю свою внутреннюю враждебность нашему великому социалистическому строю.
  А впрочем тогда даже и наиболее тщательно скрытый чисто так антисоветский образ мысли сам по себе становился более чем откровенным же преступлением.
  
  351
  Предпосылки большевизма возникли никак не в 1917 году, а куда так гораздо раньше.
  Они сложились тогда, когда буквально всякий нелиберальный взгляд в среде образованного общества начал восприниматься почти как преступление против самого просвещения.
  
  Большевики не создали эту волну - они только лишь вполне вот вовремя ее оседлали.
  Созидать они совсем ничего не умели и по природе своей вовсе так того не хотели.
  Зато умели другое: возбуждать толпу пламенным словом.
  Отчаянно клыкастая риторика, бесконечный энтузиазм и демагогическая одержимость постепенно привели массы к слепому неистовству по поводу участи всех же врагов большевицкой напасти.
  А кончилось все это тем, что народ собственными руками начал строить новый острог для самого вот себя.
  Так любовь интеллигенции к печатному слову, оторванному от всякой реальной жизни, стала одной из духовных предпосылок власти паяцев, обещавших будущее благо, а строивших при этом одну только новую тюрьму.
  Правда у кого-то точно вот может до чего сходу возникнуть вполне здравый вопрос.
  А при чем тут вообще же книг этот великий источник всех наших знаний?!
  
  352
  А впрочем, о чем это тут можно уж спорить?
  Книга и в самом-то деле есть один из величайших светочей познания, и едва ли человечество создало нечто более великое, чем способность сохранять на ее белых страницах всю ту накопленную веками людскую мудрость.
  
  Но говорить в подобном ключе следовало бы прежде всего о книге как о вместилище человеческого знания, а не обо всей художественной литературе без всякого разбора.
  Ибо последняя в своем огромном большинстве уж сама по себе никак не равна.
  В ней много случайного, слабого и пустого.
  Но есть и такие великие имена, что вписаны золотыми буквами во всю мировую культуру.
  
  353
  Но даже и эти великие мужи, вполне так сотворившие подлинное чудо, а не просто написавшие нечто занимательное, вовсе не заслуживают настолько коленопреклоненного поклонения.
  И уж тем более самого так благоговейного отношения к буквально каждому их слову.
  
  Потому что, до чего бездумно обожествляя литературные сокровища, человек вольно или невольно становится рабом мнений людей, живших своей, далеко не всегда столь уж возвышенной жизнью, какой дышит их яркое воображение.
  А значит, разом так и впрямь начиная мерить весь этот мир прокрустовым ложем книжных представлений, он слишком так легко попадает в капкан тех самых иллюзий, которые вовсе неизбежны в сознании любого автора.
  Искусство действительно может быть полезным удобрением, вполне насытившись которым затем и вырастают прекрасные цветы человеческой души.
  Игра авторского воображения вполне способна создать сияющую гладь, приподнимающую человека над всею серостью повседневных будней.
  Однако сам ведь процесс познания должен был оставаться делом вполне же добровольным - без тыканья, расталкивания и насильственного понукания.
  Поле человеческого невежества никак невозможно будет вспахать никаким всесильным плугом нарочито навязанного знания.
  
  354
  Да, и вот еще что: по-настоящему затронуть человеческую душу может только одно свободное чтение, а не догматически навязанный извне круг обязательной литературы, распределенной по заранее предписанным возрастам и срокам.
  И самое важное здесь то, что среди пишущей братии нет и никогда не было никаких святых.
  
  Жизнь, сталкиваясь с самобытным талантом, почти всегда стремится его укротить, надломить, а порой и попросту сжить со свету.
  Люди вообще не слишком вот жалуют тех непохожих на самих себя.
  И над ними они до чего нередко сколь отъявленно же издеваются, и всячески травят, а все от одного большого желания принизить того кто выше сделав его весьма вот значительно ниже.
  А откуда-то как раз именно отсюда и та самая черная грязь, что невольно накапливается в душах даже у тех, кто еще изначально так весьма ведь заметно возвышался над всею той безликою толпой.
  
  355
  Зато некогда потом, когда все-таки выясняется, что перед Богом и людьми предстал великий гений, подлинная гордость своей ныне так культурно не вполне еще зрелой эпохи, вокруг него немедленно создается сусальный облик почти что самобожества.
  И это ведь тогда любые случайно открывшиеся человеческие недостатки этого кумира неизменно вселяют ужас в сердца многих его весьма бесчисленных почитателей.
  
  И вот как это очень даже точно заметил Сомерсет Моэм в книге 'Подводя итоги':
  'Другие люди" бывают оскорблены до глубины души, обнаружив несоответствие между жизнью художника и его творчеством.
  Они просто не в состоянии примирить одухотворенную музыку Бетховена с его скверным характером, божественные экстазы Вагнера с его эгоизмом и нечестностью, нравственную нечистоплотность Сервантеса с его нежностью и великодушием.
  Иногда, в порыве негодования, они пытаются себя убедить, что и произведения таких людей не столь замечательны, как им казалось.
  Они ужасаются, узнав, что чистые, благородные поэты оставили после себя много непристойных стихов.
  Им начинает казаться, что все с самого начала было ложью. "Какие же это подлые обманщики!" - говорят они. Но в том-то и дело, что писатель - не один человек, а много.
  Потому-то он и может создать многих, и талант его измеряется количеством ипостасей, которые он в себе объединяет'.
  
  356
  А между тем любой творец, пусть даже и самый великий более чем неизменно, остается прежде всего просто человеком - пусть и незаурядным, но лишь в строго определенном отношении, а вовсе не во всех смыслах столь разносторонне сразу.
  И ему вполне свойствен весь тот необъятно широкий спектр людских эмоций.
  При этом к значению слов он относится явно ведь не совсем так, как прочие интеллигентные люди.
  Для писателя слово - не просто средство обозначения того или иного явления, а самый так многозначный символ внутри его собственной системы координат.
  
  Ну а именно потому для выражения своих самых разносторонних чувств он нередко воспользуется любыми словами, никак не при этом не отделяя приличные от тех до чего весьма и весьма неприличных.
  Табу на ненормативную лексику многие творческие люди соблюдают только в публичном пространстве, но никак не в личной своей частной жизни.
  И разумеется, все самое низменное многие еще вполне постараются до чего тщательно спрятать, а то и вовсе сжечь без следа.
  И тогда тот, кто оказался хитрее и проворнее других, в конечном итоге и предстает почти безгрешным - чистым и невинным, словно новорожденное дитя.
  
  357
  Причем вот над чем давно бы стоило более чем всерьез всем нам призадуматься.
  Почему уж такие до мозга костей интеллигентные столичные ребята, какими были Владимир Высоцкий и Александр Розенбаум, начинали свой творческий путь никак не с наивной юношеской лирики, а с блатных интонаций и вполне соответствующего сему песенного мира?
  
  Откуда вообще взялись все эти босяцкие веяния, прежде в такой мере явно немыслимые?
  Ведь это никак не сорока же принесла их на хвосте.
  Нет - их до чего еще вдоволь сохранила на самом донышке своих душ та самая в конце концов вернувшаяся домой никак ни за что репрессированная интеллигенция, которая сохранила в себе песни лихих людей как память о годах, проведенных в безвинной и ставшей почти былинной неволе.
  
  358
  Но каковы были все те наиболее главные причины для всего этого царившего тогда в стране сущего бедлама?
  И не стоит ли поискать их именно так посреди пыльного хлама до чего уж однобоко идейной премудрости, как и посреди тех животрепещущих картин жизни, которыми были попросту переполнены многие произведения великих писателей XIX века?
  В ту эпоху вообще было слишком так много до чего радостных ожиданий.
  Но все они были явно несбыточны без самой глубокой переделки всего общественного сознания.
  А такая переделка никак невозможна без более чем серьезного пересмотра до чего многих общественных ценностей как и без самого последовательного внедрения принципов настоянных на уме, а на самом до чего еще вовсе совсем беспричинном заумье.
  Пока же в самую плоть общества столь откровенно вгрызаются националистические, идеологические или просто хищные амбиции, ни о каком светлом будущем не может быть даже и речи.
  Правда иногда речь может пойти именно о сохранении данного нам сегодня для настоящего.
  И это как раз тогда и есть смысл действительно решительно и разрушительно во имя благой и светлой цели защиты своего отечества от чужого супостата.
  Правда вот да, бывают моменты, когда жаркое противостояние между 'своими' и теми 'чужими' и пришлыми явно становится не праздной риторикой, а символом реальной угрозы, перед лицом которой и будет вполне необходима консолидация всех тех или иных имеющихся в обществе сил.
  То есть именно когда речь идет не о той чисто внутренней и вековой несвободе, а о прямой угрозе самому существованию народа, весь вопрос насилия в противовес чужому насилию явно ставится вовсе иначе.
  А то ведь и вся самобытная жизнь внутри своих границ может раз и навсегда полностью кончиться.
  Недаром в Пруссии некогда жили древние славяне.
  И они не просто растворились в немецком мире - по большей части они были явно так снесены с лица земли.
  И если это уничтожение не оказалось тогда полным, то лишь потому, что у той эпохи еще не было нынешних технологий массового истребления.
  
  359
  Однако при всей своей довольно-таки грубой внешней агрессивности внутреннее устройство западного общества все же представляет собою вполне достойный пример для разумного подражания.
  И если внимательно посмотреть на внутренний строй многих европейских государств, сам собой возникает вопрос: почему Россия не могла построить у себя нечто вполне так куда поболее разумное и человеческое?
  Зачем вообще понадобилось столь старательно возводить этот муравьиный социализм, если он так быстро оказался обращен лицом к одной лишь и только прорвавшейся канализации?
  
  Да и вообще стоило ли так усердно обносить высоким забором свои социалистические 'завоевания', если за их фасадом все явственнее открывалась черная бездна самой отчаянной нищеты?
  Главная беда заключалась в чем-то совсем другом: насильственно таща за собой массы, власть убивала в них всякий так вполне естественный ум и смекалку.
  А ведь на путь, и вправду ведущий к до чего постепенному же построению лучшего общества, можно будет серые массы народа направить одним лишь ласковым убеждением, осторожным воспитанием и самым медленным изменением нравов, а не яростным нигилистическим ропотом против всей существующей реальности.
  Ну а стоит только превратить это презрение к темной стороне жизни в публичную страсть - и пыль иллюзий разом начинает застилать глаза великому множеству людей.
  И именно так авторские мысли и эмоции, впитываясь в душу читателя, до чего нередко становятся для него истиной в самой последней инстанции - просто потому, что исходят из уст большого писателя.
  А между тем сам писатель слишком легко начинает вменять миру в вину прежде всего то, что мучает и раздражает как раз вот лично его.
  А так и возникает соблазн сколь немедленно изжить все темное и несветлое без всякого разбора.
  Причем душа человека сколь неизбежно же отпечатывается во всякой написанной им книге.
  И дно этой души вполне может быть илистым, замутненным тревогой, болезнью, страхом и нервной обстановкой без конца и края кому-то же явно родной эпохи.
  Причем время, когда сколь яростно начинается дикая переоценка старых ценностей, всегда полно сумбура, страха за прошлое и сладких ожиданий неких чисто грядущих чудес.
  И вот тогда общество действительно становится похоже на гнездо потревоженных ос.
  И уж ясное дело в такие минуты именно гениальные писатели и оказываются до чего сильнейшими катализаторами всех общественных настроений.
  Вот чем страшна высочайшая литература: она медленно, но верно формирует сознание новой правящей элиты, все глубже подминая под себя ее прекраснодушное мировоззрение.
  Литература XIX века слишком уж часто насаждала новые принципы общественного бытия, решительно отталкиваясь от старых, 'мещанских' форм ныне вот будто бы раз и навсегда былого существования.
  И даже личные болезни великих авторов играли в этом совсем вот не последнюю роль.
  Причем не только сами идеи, но и весьма болезненная нервозность их носителей влияли на культурную атмосферу эпохи.
  Но дело, конечно, не сводилось к одним лишь разве что отдельным именам.
  Куда важнее было то, что в новое время слишком многое подверглось суровой ревизии, и немало из того, что прежде принадлежало миру света и чистоты, вдруг захотели вымести как тот еще вовсе вот ненужный старый хлам.
  
  360
  И это именно данного рода наивная и слепая вера в ослепительно светлые агностические идеалы, на которых во многом и зиждилась новая, сухая и безжизненная философская мысль XIX века, и сыграла затем до чего злую шутку с людьми XX столетия.
  Сам вот XIX век вполне олицетворял собою полный, хотя и не до конца продуманный отход от прежних представлений о мире как о бытии, данном человеку Самим Богом.
  
  Некогда прежде все в нем воспринималось как нечто в известной мере явно предрешенное Провидением: жизнь была и испытанием, и назиданием, и приготовлением к грядущему воздаянию.
  А потому во весь уж голос разом так следовало бы обвинить в общем крушении христианских идеалов не одних только великих писателей, но и многих тогдашних философов.
  Это ведь именно их чрезмерно зарвавшаяся богоборческая мысль слишком вот далеко ушла за горизонт всякого вполне обычного чисто так атеистического отрицания существования того или иного Всевышнего.
  Тут уж явно возник не один вопрос веры в Бога, но и вопрос веры во все так доселе когда-либо существовавшее.
  А между тем сама вот тогдашняя эпоха до чего еще настоятельно требовала чего-то вовсе иного, а именно сколь еще глубокого философского переосмысления жизни в условиях нового техногенного века.
  Но вместо этого возникли восторженность, слепые ожидания и вера в некое чисто абстрактное лучшее бытие.
  А это было опасно, потому что зло столь же охотно, как и добро, цепляется за подпорку технического прогресса и очень так быстро учится использовать ее в своих личных и никак не благих целях.
  Более того: всякое техническое средство нередко даже куда полегче послужит злу, чем добру, ибо зло куда деловитее и проворнее в самом том исключительно практическом обращении с ним.
  И все это в конечном счете привело как раз к тому, что на место живой и осторожной философии постепенно вползла низкая демагогия, доступная почти всякому неразвитому сознанию.
  А как-то иначе оно и быть не могло: пустое место, оставшееся после крушения старых опор, никак не могло хоть сколько-то долго вполне так оставаться ничем незаполненным.
  
  361
  Причем именно тем наиболее главным постулатом всех этих новоявленных воззрений, на основе которых и был до чего еще явно заложен краеугольный камень того некогда только грядущего тоталитаризма, стало до чего безоговорочное доверие к пророкам всех тех чисто абстрактных и будто бы совсем непоколебимых истин.
  Их скользкие мысли, весьма откровенно ускользающие во мраке совершенно же бездушной схоластики были более чем строго закреплены в новых 'священных писаниях', которые по-настоящему могла бы опровергнуть одна только сама жизнь - если бы ей, конечно, вообще ведь было дозволено судить это мертвенно-бледное, построчное мышление.
  
  Свежая поросль философской мысли по большей части лишь повторяла уже сказанное, слегка меняя акценты, но все более уверенно при всем том затирала отдельного человека, превращая его личную волю и разум почти в ничто.
  Да и вообще в то новое время идея самодержавного правителя вполне так естественно перевоплотилась в идею сильной личности, которой будто бы и следует вручить всю полноту прав власти над людьми и только лишь пока еще грядущими событиями.
  Но по самому своему существу то новое было почти ведь одним и тем же сколь еще безнадежно так донельзя старым.
  Эпохи сменялись одна на другую, а наиболее главная суть вещей оставалась вполне так более чем неизменно прежней.
  Но вместе с тем постепенно вот менялся и сам подход к той самой ныне существующей действительности.
  Человек с точно теми же основами восприятия начинал смотреть на окружающую его жизнь уже как-то явно вовсе иначе, как только этот мир совсем переставал быть для него творением Божьим.
  Ибо между религиозным и новоатеистическим взглядом пролегала до чего только глубокая и ничем непреодолимая граница.
  Вера в Бога и следование Его заповедям слащаво предвещали человеку рай лишь по ту сторону земной жизни - за порогом смерти.
  Новые же идеологии обещали рай здесь, на этой грешной земле.
  Но для того, чтобы в нем вот когда-либо еще оказаться, человеку весьма принципиально предлагалось отказаться от всякой же собственной совести, совсем неприметно заменив ее единым и нерушимым нравственным постулатом - воплощенным в образе солнцеподобного великого вождя.
  Именно он отныне и становился апостолом 'нашей' наивысшей правды.
  
  362
  И пусть это не Бог, а вождь столь откровенно укажет людям, что именно им делать с миром, якобы до конца погрязшим в самом великом зле.
  Именно так и мыслили новые 'духовные предводители серых масс простого народа'.
  И при этом они истово звали не к созиданию, а к одному только разрушению.
  Раз им до чего еще только верно хотелось всеми силами прорубить путь в будущее острым мечом.
  А между тем во всем этом было уже никак не спасение, а один только великий соблазн разом пересоздать всю ту до чего застарелую во всех своих былых грехах никуда так вовсе вот негодную действительность
  
  И как минимум часть этого соблазна действительно так брало свое начало именно из литературы - из книг, где борьба с косностью слишком так часто переходила в сущее ожесточение против самой вот крайне же хрупкой на разрыв ткани жизни.
  Так слово, желавшее всеми силами лечить, начинало вот разве что колко ранить.
  Так суровый нигилизм преуспел отравить сколь многие народные сердца горечью бестрепетного безверия гораздо раньше, чем тот восторженно слащавый тоталитаризм явно так преуспел весьма же окончательно загнать людей в бездну до чего порочного себялюбивого страха.
  И, конечно, тут не было самой прямой связи, но толчок в нужном направлении той еще дореволюционной литературой вполне так на деле все-таки вот был на деле вот сделан.
  А между тем высокое искусство должно было делать нечто совсем другое: не возбуждать дикие инстинкты людской толпы, а до чего мягко ей ласково светить.
  Народ никак нельзя вытаскивать из тьмы надрывным криком и проклятиями в адрес его угнетателей.
  Его можно вывести из тьмы глубочайшего и самого так естественного невежества только лишь через воспитание их детей, через иное школьное образование, через более углубленное знание законов жизни и общества.
  Но знание это должно иметь человеческий лик, а не строго так идейную маску.
  Потому что как только грамотность вполне вот становится грубым политическим орудием, она начинает не просвещать, а выжигать людские души.
  
  363
  И это как раз в таком, по возможности вполне аполитичном просвещении и заключен единственно верный путь более-менее достойной модернизации современного общества.
  Все прочее способно принести ему никак не развитие, а только новую, еще более страшную нищету.
  Однако далеко так не каждому дано понять это вполне до конца.
  Вот и Виктор Гюго в своем огромном романе 'Отверженные' нередко говорит вещи слишком примиренческие по отношению к тому варварству, которое в его эпоху уже умело облекаться в некие откровенно героические формы.
  Но никакой настоящей правды и справедливости одними суровыми жестами вдоль и поперек обличающими чью-то сытость на деле добиться было вовсе нельзя.
  После уничтожения сытых голодные нищают разве что еще больше и все бесстыдство и лицемерие новых сытых становится разве что втрое более барски крайне несносным.
  Да и сама попытка разбудить общество одними яркими воззваниями - лишь тот еще весьма так дешевый блеф.
  Простой человек живет чем-то конкретным: пищей, любовью, кровом.
  Тот еще отвлеченный свет великих истин для него сам по себе почти непостижим.
  Если же общество и может приблизиться к лучшей жизни, то только вследствие самого постепенного и очень даже неспешного преобразования старых общественных отношений.
  И произойти это должно не рывком, а как нечто более-менее вполне естественное.
  И именно потому столь опасно весьма ведь сладострастное исповедание всеобщего счастья.
  
  Оно слишком так легко приводит к тем временам, когда некие облеченные всей полнотой власти крайне невежественные и недалекие люди явно так ни с того ни сего начинают делить человечество на тех самых полезных и лишних.
  Так вот нацисты, пронумеровав людей как 'человеческий скот', отправляли их на утилизацию, не разбирая ни виновных, ни невинных.
  Им ведь было никак недосуг отделять злодеев от агнцев.
  Куда проще казалось под корень извести целый народ, будто бы и впрямь избавляя будущее от возможного зла.
  Именно так они обрекли на гибель миллионы евреев - лишь за самобытность, стойкость и само право оставаться собой под любыми ударами судьбы.
  
  364
  И кто-то когда-то вполне так заранее обеспечил успех самому же возрождению пещерных времен, всем сердцем приветствуя путь крови и варварства - разумеется, во имя самого благого преодоления человеческих бед.
  И вот он, этот весьма наглядный стиль возвышенного отторжения от исторических реалий, которые можно было изменить только одним - продуманным просвещением, а не героическим ужасом вконец взбесившейся улицы.
  Виктор Гюго в 'Отверженных' пишет:
  'Дикарей...
  Поясним это выражение.
  Чего хотели эти озлобленные люди, которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные, рычащие, свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый потрясенный Париж?
  Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба для всех, превращения всего мира в рай земной, Прогресса.
  И доведенные до крайности, вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах, они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса.
  То были дикари, да; но дикари цивилизации.
  Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса, но они хотели принудить человеческий род жить в раю.
  Они казались варварами, а были спасителями.
  Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
  Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, - мы это признаем, - но свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священного права, фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво прославляя меч, костер и эшафот.
  Если бы мы были вынуждены сделать выбор между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными, проповедующими варварство, - мы выбрали бы первых.
  Но, благодарение небу, возможен другой выбор.
  Нет необходимости низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего.
  Ни деспотизма, ни террора.
  Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой.
  Господь позаботится об этом'.
  
  И ведь в этих строках как раз и слышится то самое до чего еще прекраснодушное оправдание свирепости, которое впоследствии столько раз уж затем оборачивалось самым так невообразимым историческим бедствием.
  Да, Гюго хочет добра.
  Да, он ненавидит рабство, фанатизм, невежество и войну.
  Да, он даже оговаривается, что 'возможен другой выбор'.
  Но беда в том, что само поэтическое оправдание 'варваров цивилизации' уже явно так раздвигает пределы всего допустимого.
  Стоит только признать, что ужас может быть службой благу, - и найдутся те, кто очень даже скоро начнут вершить этот ужас без всякой гюговской восторженности, без всяких искренних оговорок на лучшую будущность, без всякой мысли о некоей пологой тропе.
  И именно поэтому путь к настоящему лучшему обществу лежит никак не через романтическое оправдание ярости, а через самое медленное просвещение, воспитание и самое постепенное смягчение царящих нынче нравов.
  
  365
  И ведь в той выше приведенной цитате из романа Виктора Гюго 'Отверженные' особенно так ясно чувствуется та самая внутренняя противоречивость, которая вполне свойственна многим людям, в чьей душе живое чувство восстает против того, что их рассудок уже готов вполне оправдать.
  Виктор Гюго всем сердцем отвергал путь вандализма, но холодным умом все же отчасти признавал его историческую силу.
  Именно потому его слова о 'пологой тропе' так важны: в них уже слышится здравая оговорка, очень близкая и автору этих строк.
  Да только вот до чего только строго о том говоря: на Бога надейся, а сам не плошай.
  
  И ведь именно таким и должен быть девиз не одного какого-либо разве что самого так отдельного частного человека, но и всякого подлинного властителя дум.
  По той куда, скорее довольно наивной, чем весьма лицемерной логике, Виктора Гюго явно как-никак само собой выходило, что варвары, проповедующие свет и добро, все же значительно лучше тех, кто стоит за старые, веками давно устоявшиеся порядки и нормы жизни.
  Однако именно здесь и кроется то до чего еще только весьма безнадежное заблуждение.
  Потому что сами по себе былые порядки можно быстро переменить только лишь сущим волшебством преобразив все ныне существующее общество.
  Только ведь это все разве, что из области чистой и праздной фантазии.
  Причем уж точно так никаким практическим образом явно не выйдет создать нечто иное чем то, что было когда-либо прежде, если этого нового еще нигде пока явно не существует в живом и вполне устойчивом виде.
  Ну а следовательно и будет сколь еще важно спросить: что уж именно могли бы эти новоявленные дикари вполне на деле построить, до конца так разрушив тот ранее вот существовавший прежний порядок?
  Стадо, уничтожившее пастуха и его сторожевых собак, очень даже скоро либо сорвется в пропасть, либо окажется во власти волков - а тем точно вот никак не будет никак никакого дела ни до чего, кроме собственного более-менее верного прокорма.
  
  366
  И еще одно самое верное вполне следует более чем на деле прямо сказать.
  На Бога здесь явно так нечего сильно надеяться.
  Он ведь никак не для того создал этот мир, чтобы люди совсем так безропотно принимали на веру все вот заповеди тех гениев-теоретиков, которые слишком уж часто о довольно многом мыслят с самой жестокой и крайне черствой отвлеченностью.
  
  Именно они, с тоской и яростью глядя на серую мглу общественного прозябания, лишь разве что издали различали зарождение какого-то иного, будто бы куда поболее гуманного мировоззрения.
  Но все эти бешеные призывы 'долой' на деле никак так не соприкасались с тем самым реальным злом, которое они до того зрело обещали раз и навсегда полностью уничтожить.
  А между тем все это не более чем пустое громыхание гулким отзвуком отдающееся в ушах тех кто в него сладострастно и самовлюбленно вслушивается никак при этом не различая реальных звуков окружающей жизни.
  Да и вообще бесконечное напоминание об общественных язвах только еще сильнее их всячески растравляет.
  
  367
  А между тем именно как раз тогда, когда дело и впрямь доходит до великих потрясений, прежде всего рушится самое хрупкое и деликатное во всей структуре человеческого общества.
  И именно поэтому столь уж тогда бессмысленно гибнут и подлинная культура, и тот живой гуманизм, который в бытовом, а не отвлеченном смысле никогда вовсе не был хоть сколько-то проникновенно революционным.
  
  Мир и без того до сих самых пор невообразимо жесток.
  И, по правде сказать, в этом отношении он не слишком стремится хоть как-то вообще вот на деле меняться.
  Но зато мысли о лучезарном грядущем до чего уж нередко приобретают необычайно соблазнительный вид.
  И вот тогда путь к этому будущему начинает казаться единственно верным - даже несмотря на самые непомерные человеческие потери.
  Нынешние страдания объявляются всего лишь разве что предтечей грядущей счастливой жизни.
  А все то будто бы ныне прежнее, стало быть, легко так при этом сводится к одному только 'кромешному аду'.
  А именно потому и так вот весьма откровенно важны картины старого мира, какие приводит Виктор Гюго в романе '93 год':
  'Отец был калека, он не мог работать, после того, как сеньор приказал избить его палками; так приказал его сеньор, наш сеньор; он, сеньор, у нас добрый, велел избить отца за то, что отец подстрелил кролика, а ведь за это полагается смерть, но сеньор наш помиловал отца, он сказал: "Хватит с него ста палок", и мой отец с тех пор и стал калекой'.
  
  368
  И можно ли всерьез такое удумать, будто бы всякий, кто убил зайца в лесу сеньора, непременно был либо убит, либо покалечен на всю оставшуюся жизнь?
  Нет, подобное, вероятнее всего, происходило лишь с тем, кто давно и всерьез промышлял браконьерством и на этом уж явно попался.
  Да и то даже при таком раскладе егерь, рискуя собой, мог иногда над ним сжалиться: он ведь тоже был живым человеком, а не одной лишь карательной машиной.
  
  Но именно здесь и кроется то самое вот главное различие.
  Полубезумные идеалы внушали душе совсем так иную систему координат.
  В ней все то мелкое, человеческое, сентиментальное отсекается почти же хирургически.
  Стоило некоей светлой идее до чего глубоко проникнуть в душу слепо раскрепощенного фанатика - и она очень вот скоро выжигала в нем все то доселе естественное, словно раскаленным железом.
  И после этого внутри всякого вот революционного сознания уже почти так ничего не оставалось от обычного человека.
  Всем и без того как правило серым мышлением вполне всерьез начинала двигать одна лишь идея, и ею же впредь оправдывалось буквально вот абсолютно все на белом свете.
  И вот они два до чего явных примера из того же романа Гюго '93 год':
  'Нередко синие, во исполнение революционного декрета, карали мятежные деревни и фермы, предавая их огню; чтобы другим неповадно было, они сжигали каждый хутор и каждую хижину, не сделавших в лесу вырубки, как то от них требовалось, или же своевременно не расчистивших прохода в чаще для следования республиканской кавалерии'.
  
  Во имя идеалов - братоубийство?
  '- Однако ж и в третьем сословии встречаются приличные люди, - возразил дю Буабертло. - Вспомните хотя бы часовщика Жоли. Во Фландрском полку он был простым сержантом, а сейчас он вождь вандейцев, командует одним из береговых отрядов, у него сын республиканец; отец служит у белых, сын у синих. Встречаются. Дерутся. И вот отец берет сына в плен и стреляет в него в упор'.
  
  369
  И это именно вот нечто подобное и начинает выглядеть сущим образцом наивысшей добродетели.
  То есть оно и впрямь тогда становится самым безусловным доказательством праведности, знаком революционной или контрреволюционной чести и боевой славы.
  
  А так между тем и губится всякая подлинная духовность, а вместе с нею и всякая общечеловеческая, по-настоящему же бесклассовая мораль.
  А потому тот броский лозунг 'Долой зло' и оборачивается своей полной изнанкой, когда люди, полуослепленные мгновенным 'прозрением', вместо созидательных дел начинают затевать дела отъявленно разрушительные.
  Причем все это происходит внутри одного и того же общества, чьи устои при резких потрясениях меняются быстрее всего лишь к чему-то весьма наихудшему.
  И речь здесь явно идет не о каких-то отдельных злых людях.
  Нет как раз о той самой государственной структуре, которая явно никак не сможет раз и навсегда прекратить всякое свое прежнее существование только лишь потому, что вокруг раздались громкие слова о великих переменах.
  Лица людские со временем на деле меняются достаточно быстро.
  Но та чисто прежняя сущность слишком уж часто при этом остается почти так вовсе нетронутой.
  
  370
  Причем даже и тогда, когда стропила государства рушатся как будто бы сами собой - тихо, мирно и почти бескровно, - этот страшный процесс все равно явно так погребает под собой множество весьма достойных и приличных людей.
  Медленное крушение 'красного паровоза' Советского Союза - самое наглядное и более чем бесспорное всему тому доказательство.
  
  Тем более что речь тут идет о событиях совсем вот вовсе недавнего прошлого.
  Да только тогда с рельсов сошло не одно то до чего еще многим уже осточертевшее тоталитарное государство.
  Вместе с ним исчез и суровый закон, кое-как уживавшийся с повсеместной коррупцией, и вполне доселе всем уж привычный общественный распорядок.
  Смерть СССР как страны во вполне общеизвестном смысле явно ознаменовала собой смерть морали, и смерть совести, а сама печаль по их утрате со временем до чего еще нередко принимала почти саркастический оттенок.
  Но та главная первопричина столь быстрого обрушения нравственности заключалась не просто в том, что кто-то вот вполне злонамеренно разрушил нечто прежде казавшееся совершенно незыблемым.
  То же касается и общего развала экономики.
  Потому что и без горбачевской перестройки все давно уже явно так дышало на ладан.
  Полуживое тело может долго пребывать в упадке, прежде чем окончательно умереть и начать разлагаться.
  И разве что лишь потому, что такая система действительно проявляла удивительную живучесть, совсем так не следует говорить: жили мы, мол, хорошо и весело, а потом пришли эти разрушители и все враз вконец разломали.
  На деле все это было совсем уж иначе.
  Главная беда советского бытия заключалась именно в доктрине существования, столь во многом вывернутой фактически наизнанку: в вере, будто к тому самому лучшему будущему можно будет прийти, лишь разве что шагая в ногу и с песней.
  А между тем это противно самой человеческой природе, глубоко индивидуальной и в значительной мере крайне эгоистичной.
  А потому и сам социализм в его советском виде нес в себе до чего суровую внутреннюю гибель.
  Ну а перестройка 1980-х как раз и стала одним лишь весьма неумелым и крайне непрактичным вскрытием до чего же давно запущенного гнойника на и без того совсем так полуживом теле страны.
  Причем ни к какому светлому будущему то общество под до чего еще строгим конвоем явно так нисколько не шло.
  Оно только истерически съезжало с катушек так и катясь более чем строго только назад.
  И так оно раз уж подлинное будущее счастье возможно лишь тогда, когда человек сам вот более-менее отчетливо видит свое завтра.
  И это завтра всегда должно быть в значительной мере полностью личным и индивидуальным.
  
  371
  И еще в заключение следует заметить одно так крайне немаловажное обстоятельство: если где-либо и когда-либо вообще допустимы социальные эксперименты, то они вполне должны бы носить сугубо созидательный характер - или же никогда не производиться вовсе.
  Это ведь именно те бездумно утопические политические воззрения, отчасти выросшие на почве некоторых художественных произведений, и стали одной из главных причин всех тех истерических возгласов: 'все долой'.
  И при этом тем самым на редкость доподлинным оправданием для них никак не могла служить даже вот уж действительно на деле тяжелая участь народа, который во все эпохи так или иначе оказывался кем-либо угнетаем - пусть даже и той же бюрократией при развитом социализме.
  
  Да и вообще вся человеческая история едва ли вот знает хоть один такой убедительный случай, когда вооруженное восстание против своих господ действительно делало жизнь народа хоть сколько-нибудь затем вот действительно легче.
  
  372
  Скорее наоборот: времена страшных лихолетий затем до чего вскоре сменялись либо всепоглощающей реакцией, обескровливавшей всякое новое начинание, либо новым витком сколь еще победоносного революционного безумия.
  И новая жизнь, победившая старую, чаще всего лишь вытаптывала ее клумбы с цветами, но вовсе при этом не строила нового общественного огорода, довольствуясь старым - только лишь еще поболее запущенным и крайне опустошенным.
  
  Да и само собой понятно: возводя бедность в принцип, революционные заправилы беззастенчиво разграбляли все, до чего могли дотянуться их алчные руки, топя в крови все, что возвышалось над их мелкими и нечистыми душами.
  И тут вполне неизбежно возникает один тот до чего еще существенный вопрос:
  а как вообще, кроме как через встряску всего общества, уж можно было еще надеяться действительно добиться той самой весьма уж совсем отвлеченно кем-либо понимаемой более чем строгой общественной справедливости?
  Однако действовать можно было и совсем так явно иначе.
  
  373
  Да, уж в сущности, никаких действительно существенных перемен в общественном климате никак нельзя будет добиться хоть сколько-то иначе, кроме как путем постепенного просвещения и воспитания народа - пусть серого и безликого, но отнюдь не слепого.
  Но почти все правители во все времена смотрели на него лишь как на средство для продвижения интересов самодовольной элиты, а не как на великую массу индивидуальностей, в которых следовало бы развивать здравый смысл и живую тягу к широкому познанию.
  
  И все же, при всем постоянном попрании личных прав и свобод, едва ли найдется во всей истории случай, когда справедливость в той или иной степени в конце концов не брала бы своего - даже и без прекраснодушных идеалистов с ярым пламенем в очах.
  И ведь главная беда этих людей была именно в том, что они слишком так часто относятся к человеческим страданиям с самым так отвлеченным равнодушием.
  И происходит это именно потому, что прекрасные строки, став внутренней сутью человека, слишком так легко отучают его видеть частности.
  А ведь именно из этих частностей и соткано все полотно нашей серой, повседневной и вовсе не книжной реальности.
  
  374
  Причем даже и такой большой человек, каким был Иван Ефремов, порою тоже подпадал под общий гипноз самоубеждения в святости 'общего', а не самого так сколь еще естественного и единоличного для каждого же человека на редкость более-менее должного его пути от отрочества к старости.
  И вот чего он, на взгляд автора, весьма ошибочно пишет в своем романе 'Час Быка':
  'Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди.
  Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством.
  Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством.
  В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей.
  Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни'.
  
  А между тем корни зла совсем уж невозможно будет вырвать, если все время до чего только бесновато уклоняться от соприкосновения со всеми теми 'мелкими' же частностями.
  Напротив: при таком подходе их разве что значительно поболее только так всецело более чем несметно разве что преумножаешь.
  Ведь коли речь идет о человеческой, а не в природной стихии слишком уж легко будет, увлекшись борьбой с корнями, выдернуть из земли совсем явно не то - и, как правило, уж точно не то, что и вправду было по-настоящему доселе зловредно.
  
  375
  И это именно книги и стали в новое время некими новоявленными алтарями весьма патетической веры в человека как в их до чего великого создателя.
  И при таком отношении из них начали черпать не только духовные ценности, как это и должно было быть, но и совершенно безосновательные требования ко всей окружающей действительности.
  
  А между тем сама действительность от века довольно мелка, поверхностна и бездуховна - и это ее вполне естественный удел.
  Требовать от нее чего-то иного попросту на деле явно же бессмысленно.
  Художественные произведения действительно на деле способны видоизменять формы привычной обыденности, придавая им некие новые черты.
  Но это прежде всего вопрос взгляда на вещи, а не свидетельство того, что будто бы сама жизнь явно скрывает в себе нечто вовсе неведомое, что надо лишь только сколь ведь пристальнее разглядеть.
  Книги следует раскрывать и очень даже внимательно при этом знакомится со всем их внутренним содержимым совсем не для того, чтобы открывать действительность именно вот считай, что заново.
  Нет уж как раз для того, чтобы вполне так и впрямь научиться увидеть жизнь и все так или иначе связанные с ней процессы под тем совсем вот иным углом зрения.
  И вовсе не надо бы думать, будто человек, написавший более чем достойную прочтения книгу, есть некий вот небожитель.
  Он, конечно, может возвышаться над другими людьми духом, сознанием и талантом, но все же остается человеком - и ничего божественного в нем нет как нет.
  Писатели, если и поднимались над всем окружающим их миром, то чаще всего лишь в своих наилучших помыслах, нежно и ясно запечатленных на белой бумаге.
  Они проливали свет в глубину общественной темени, но сами этим светом нисколько так не были.
  Обыденный быт заедал их ничуть не меньше, чем всех прочих, оставляя глубокие шрамы на их телах и душах.
  Поэтому и к написанным ими книгам следует относиться несколько поскромнее.
  Они точно вот не божественный огонь.
  Книга - это яркий факел для души в потемках, но точно вот не окончательный свет истины посреди самой обыкновенной житейской суеты.
  
  376
  Да, для сколь невообразимо многих книги и связанные с ними идеалы действительно стали путеводной звездой к счастью, процветанию и всеобъемлющей духовности.
  Но именно на почве этих праздных мечтаний зло и сумело до чего ведь легко переобуться заговорив до чего плавно заговорив на языке добра, света и возвышенных идеалов.
  И все это как раз-таки на пороге той самой исключительно новой технологической эры.
  
  И разумеется, нечто подобное трудно было бы в полной мере сказать о тех странах, где культура и просвещение весьма органично сочетались со вполне трезвым взглядом на простое, обыденное человеческое существование.
  Зато это более чем уместно будет сказать о той 'светлой' державе, которая на деле так ведь и оставалась скованной цепями старого, совсем никуда вовсе-то не исчезнувшего средневековья.
  
  377
  Именно там из искры недовольства и раздули тот пожар, который, как казалось уж явно должен был изменить само лицо старого, медленно и буднично существующего мира - мира по своей житейской сути умственно пассивного и в самой значительной мере аполитичного.
  
  Но всегда находятся и такие люди, которые не могут жить спокойно, пока существует страшная межа между бедными и богатыми, и потому они буквально повсюду хотят насильно провести знак сущего равенства.
  И вот именно тогда, когда эти 'благие устремления' приобретают гигантский, общечеловеческий размах, на месте прежнего, пусть несовершенного, но житейски устойчивого порядка возникают Содом и Гоморра.
  И новая власть при этом не создает лучшую жизнь, а лишь совершает дерзкий откат в самое далекое прошлое.
  И вот тогда место религии занимает тупое шаманство - причем именно таковое, которое не только вовсе вот не исключает человеческих жертвоприношений, но почти неизбежно к ним вот в конце концов и приходит.
  И тот факт, что первые революционеры были вполне так искренни в своих героических заблуждениях, ничего здесь и близко уж явно так не меняет.
  Искренность еще никак не делает заблуждение вполне полноценным достоинством.
  Эти люди были нравственно слепы и до чего насквозь так пропитаны лживой и варварской идеологией.
  Они были только лишь ей и подчинены целиком всею душой и телом.
  И потому буквально всякое разумное действие, на деле направленное ко всему тому действительно достойному упорядочению жизни, вытеснялось в их сознании целым сонмом лозунгов, восторженных призывов и сладкоречивых причитаний.
  
  378
  И все это до чего же степенно и основательно разом брало свои интеллектуальные истоки именно в том кроваво-красном и вовсе бесчестном большевистском воображении.
  А между тем подобного рода блеклые миражи 'наилучшей жизни' разом отодвигали в самую дальнюю даль пустых и демагогических разглагольствований все то, что действительно могло бы однажды вот стать простой и самой прочнейшей житейской обыденностью новых времен.
  Но могло ли нечто подобное вообще возникнуть само собой - из одной только библиотечной пыли?
  Жизнь ведь соткана из нитей реальности, а не из всяких до чего отвлеченных предпосылок, пусть даже и вполне вот стройных пока выведены вечным пером на бумаге.
  Кто-то, однако, рассуждал вполне вот иначе: лучшему обустройству общества когда-нибудь непременно быть - и точка.
  Но если этому и суждено когда-либо было случиться, то разве что лишь в том до чего далеком будущем, естественно и постепенно, а не потому, что кто-то пролетарской стопой до чего грубо же наступил на горло всему тому прежнему.
  Никто ведь явно не в силах до чего мгновенно сотворить наилучшее житие-бытие.
  Потому что в корчах идейно 'правильного' и поспешного рождения социальной справедливости слишком так быстро зачахнет все то доброе и светлое, что пусть и слабой лучиной, но все же освещало человеческий путь.
  Демоны революции говорили чугунными речами, и в них действительно вполне полноценно звучала чисто своя чугунная правда.
  В их строгом и чеканном шаге и впрямь-таки слышалось обещание самого всеобщего житейского счастья.
  Но это счастье было призрачным - как туманные силуэты вдоль дороги под проливным дождем.
  И мнимое благо это раз за разом оплачивалось страшной ценой: бедами, мытарствами и гибелью миллионов безвинных жертв.
  
  Причем коли уж приподнять за край занавес над политическими интригами, вполне вот в конечном итоге приведшими к зарождению нацизма и коммунизма, то вполне станет видно: все это было завязано в один узел желанием как можно так быстрее приблизить абстрактную теорию к самой насущной реальности - почти магическим действием.
  Именно магия слов и чисел и стала той силой, которую большевизм бодро поднял на свой щит, чтобы твердой рукой враз уничтожить все, что казалось помехой давно 'назревшей' и будто бы уже обязательной исторической данности.
  
  379
  И главное здесь именно то, что подобного рода социальное бедствие могло произойти прежде всего в странах с довольно-таки четко и весьма давно сложившимся кастовым обществом.
  То есть там, где различные социальные слои с трудом осознают свое общее существование как граждан чего-либо вполне так единого целого.
  
  И это именно такая среда и становится самой ведь наилучшей почвой для весьма мощной пропаганды, которая безо всякого стеснения вытесняет простой здравый смысл, насаждает культуру варварства и создает целое царство подлого доноса.
  В России эта диктатура приняла хамско-пролетарский облик, в Германии - плебейско-националистический, но всякий политический экстремизм в своих социальных истоках до чего ведь явно поразительно схож.
  Потому что рождается он из слишком бурной фантазии фанатиков, воинственно идеализирующих действительность и с дикой яростью противопоставляющих свои представления о морали и правде всем прежним, практическим и здравым основаниям человеческого сосуществования.
  А между тем сама обыденная жизнь и впрямь столь же несокрушима, как гранитная скала.
  И если ветру перемен и удается ее хоть сколько-нибудь выветрить, то на это уж точно уйдет несоизмеримо больше времени, чем длится жизнь одного того совсем внезапно прозревшего поколения.
  
  380
  Однако те люди, в которых до того ярко горело высокое пламя 'великой' идеи, были и впрямь готовы с ходу отсечь все то, что заслоняло массам путь к свету их единственной и отчаянно непоколебимой истины.
  И надо заметить вполне определенно: стояли ли они справа или слева, во многом зависело от одного и того же - от их вот собственного удобства, внутреннего склада и личной выгоды.
  Иными словами, занимаемая ими позиция далеко не всегда имела даже вот вообще хоть какое-либо косвенное отношение ко вполне благочестивому воспитанию, вполне наверняка так ими полученному в том самом до чего далеком детстве.
  
  При этом почти каждый из них исповедовал одно общее и до чего безнадежно чудовищное жизненное кредо, столь откровенно выражавшееся в самодурстве и самой необузданной жестокости.
  Они были все в мыле во имя того дабы их грубые и гибельные идеалы обрели бы весьма твердую почву совсем до конца же укоренившись в сущей темени самого обыденного людского быта.
  Но двигало ими при этом совсем ведь не одно только как оно есть весьма же низменное зло и никак не до чего еще самая так простая житейская алчность.
  Нет - они совсем вслепую устремлялись к некоему до чего загадочному 'светлому добру', которому, как им показалось, попросту суждено было быть и точка.
  И происходило это уж как раз-таки только потому, что о нем было громко и во всеуслышание объявлено кем-то вот чисто еще заранее объявлено.
  А так и рождалась та прекраснодушная, но гибельная вера, которая затем и получила свое наиболее внятное выражение в заунывных революционных лозунгах, зовущих к самой беспощадной и лютой борьбе за некое немыслимо светлое грядущее счастье.
  
  381
  Причем вот да, никак нельзя было сужать всю тогдашнюю картину жизни до одного лишь самого так примитивного торжества воинственно-скотских инстинктов.
  Но столь же опасно было вот видеть во сне своего блаженного ума одну только до чего и впрямь очаровывающую даль грядущих светлых времен.
  
  Потому что в ту самую минуту, когда одни мечтали о новом мире, наружу полезла и вся та ничтожная грязь, которую прежде хотя бы отчасти удерживали старые перегородки всей той до чего еще строгой общественной жизни.
  И ведь многими двигало тогда никак совсем не стремление к правде, а весьма сладострастное предвкушение славной наживы.
  И главным, что развязывало в этих людях все путы разума, было сознание самой же полной их грядущей безнаказанности.
  Безвластие всегда в особенности щедро помогает чувству расхристанного разгула.
  Но при всем этом никак ныне не следует с кривой усмешкой вполне одинаково очернять всех тех, кто шел на верную гибель ради надежд, пусть и мнимых, пусть и навеянных призраками праздных мечтаний.
  Искренность их заблуждения была вполне так до конца исключительно доподлинной.
  И именно из-за сущей искренности всех тех людских чувств - революция так и остается для некоторых до сих самых пор суровым предвестником великого поворота истории - будто бы к чему-то куда более праведному и всесокрушающе новому.
  Но именно в этом и заключался весь тот страшный обман.
  Потому что это именно во имя света, мудрости и любви к ближнему рядовые революционеры в конце концов и стали насаждать принципы самой жесточайшей тирании.
  
  382
  Зло, столь основательно осыпанное извне светом самых задушевных и благородных обещаний, на редкость любит выдавать себя за светлое добро.
  И при этом оно до чего старательно сужает всякую человеческую душу идеологическим хомутом, доводя ее до почти так полного равнодушия ко всему живому и вполне действительному.
  
  И именно поэтому человек затем и перестает интересоваться тем, что и впрямь на самом деле происходит вокруг него.
  В облике новоявленной революционной жизни вообще было нечто глубоко характерное: она слишком наглядно выражала грубую и неглубокую сущность всего того до чего еще только варварского социального эксперимента.
  И главные ее свойства прямым образом вытекали из природы тех людей, которые взяли в руки меч общественной морали и весьма ведь крайне до чего так отвлеченной справедливости.
  Другие люди явно вот, испугались бы всяких тех или иных возможных последствий и не решились бы на нечто подобное.
  Но именно потому и выходит, что самое так спешное установление новых, будто бы более честных и справедливых порядков слишком часто становится делом людей нравственно грубых, жестоких и где-то глубоко внутренне до дрожи отчаянно опасных.
  
  383
  И главное именно такой, первоначальный тон всей той эпохе и задавали либеральные мечтатели - люди, беспрестанно говорившие о некоем будущем общественном строе, который им и вправду чудился вполне полным жизни и до конца на деле состоявшимся.
  Раз уж он им был до чего еще весьма отчетливо виден на той сколь далекой линии горизонта во всех его будто бы вполне ведь заранее зримо приметных своих очертаниях.
  И этот крайне нелепый мираж прежде всего держался на том, что те либералы вычитали из сколь многих ими зачитанных до дыр книг.
  
  Именно там они находили образ призрачно светлого и всеобщего будущего.
  А потому с самой искренней щедростью они и раздавали повсюду хризантемы своих идеалистических взглядов, стараясь сходу одарить всех и каждого светом своего абстрактного разума.
  Но в этом и заключалась та самая основная беда.
  Жизнь она и впрямь подчас до чего только грязна и темна.
  И те, кто прячется от ее тьмы внутри света собственных иллюзий, только лишь помогают этой тьме выдавать саму себя за истину.
  А именно так она и уводит людей в неволю, куда более тяжкую, чем многие прежние формы несвободы.
  Новые тираны вооружились как раз-таки горячим пламенем сердец господ идеалистов, а именно вот тех самых людей, что хотели сжечь всю неказистость прошлого, но в итоге лишь возродили его в еще только более уродливом виде.
  И дело тут явно не в том, что уж потом к чему-то изначально чистому прилипла самая откровенная житейская грязь.
  Нет - это было вполне естественное продолжение самой революции как еще изначально крайне гиблого же процесса.
  Революция весьма вот неизменно есть животный бунт против разума и законности.
  Она никак не умеет вести к лучшему бытию хоть как-то иначе кроме как на кривых ногах.
  Если рабы и строят новые пирамиды, то лучших домов для самих себя они вот точно никогда не построят.
  А потому и выходит: как ютились они в мрачных трущобах, так и будут мыкаться там же новые поколения.
  И главное, тяжелое машиностроение всегда оставалось приоритетной сферой вложения сил и средств для государства, тогда как народу доставались одна только сухая краюха хлеба, а заодно уж в придачу - завтрашний коммунизм.
  То есть человеку и впрямь оставляли ровно столько, чтобы он мог ковылять дальше по долгому пути становления нового строя.
  Так и возникло засилье 'доблестного труда' станков и машин, соединенное воедино с засильем помпезных и праздных слов.
  И это именно восторженно мыслящая интеллигенция как раз и стала жрицей культа самого ведь до чего только отъявленного демона коммунизма.
  Без ее прямого участия в этом бесноватом строительстве новый строй не удержался бы так долго: простой народ слишком быстро бы всею душою воспылал самым яростным желанием свернуть же шею огнедышащему дракону советской власти.
  А впрочем да, новая жизнь строилась деятельно, шумно, по смете и со вполне зримыми достижениями.
  Отрицать нечто подобное будет вот вовсе так совершенно бессмысленно.
  И именно это и придало левой интеллигенции ту самую до чего и впрямь сухую самоуверенность в своих будто бы единственно верных выводах.
  Вот только страну все это не сделало чище, а правителей - менее деспотичными.
  Скорее наоборот: именно так и насаждалось лукавое варварство лучезарного большевизма.
  
  384
  А тот и впрямь будто бы принес с собою всеобщее счастье и до чего только долгожданное освобождение от всех тех еще прежних оков?
  Да, нечто подобное он и впрямь с собою принес - только данное убогое счастьице, скромнее которого трудно вообразить, предназначалось вовсе не для всех, а лишь для того большинства, которое было уж признано всего того более чем явно 'достойным'.
  
  А всем тем иным - по духу, по плоти, по мысли - полагались уж совсем другие дары: яма да осиновый кол в их мореного дуба гроб.
  Причем теми 'недостойными' явно становились именно те, кто имел дерзость возражать против скупых истин всеобщего счастья и грядущего блаженства в том самом чисто же совсем надуманном раю до чего и впрямь-то всеобщей классовой справедливости.
  И ведь всех тех высших моральных ценностей предполагалось же достигать разве что через одну вовсе безутешно насильственную спайку самых разных народов под флагом державы, скреплявшей людские судьбы одними теми пудовыми цепями.
  Всем вот отныне разом уж надлежало до чего сурово объединиться и, как один, зашагать верным шагом в ногу со временем.
  И вот, будто бы нечто подобное это как раз и есть единственно верная дорога, которую вполне уж необходимо год за годом прокладывать упорным трудом.
  Однако при всем том будет и впрямь абсолютно никак невозможно, однажды вот выносив разумом светлые постулаты, тут же вот вслед затем и толкнуть на данный путь весь тот простой и безграмотный народ.
  Он живет чисто внутренне в том самом совсем ином мире - мире суеты, сплетен, серого быта, а не блестящих и вычурных идеалов.
  А ему безо всякого на то спроса - насильно всучивают знамя всеобщего объединения душ в некое то чисто так аморфное целое.
  И кому то никак не ясно, что человек толпы будет способен разве что маршировать в едином темпе.
  Жить же он все равно хочет в одним только своем углу, а не в чужом беспредельно общем мире.
  
  385
  Ну а то самое вполне же справедливое общество сможет обрести более чем твердую почву под ногами разве что только на основе самого постепенного отмирания всего того, что само собою, медленно и верно, со временем уступило бы место новым веяниям.
  Иначе говоря, всякое то сколь безнадежно старое никак не должно было быть разом уж вырвано с корнем, а постепенно превратиться в перегной, на котором и могло бы затем некогда еще взойти свежей порослью нечто вовсе иное.
  Причем в том ведь тут все и дело, что уж вполне мирно и разумно изменить общество можно было только лишь через несколько иное воспитание тех людей, которым впоследствии и предстояло бы его более-менее разумно перестраивать и благоустраивать.
  Все прочие, комиссарские методы в конечном счете лишь весьма ведь деятельно поспособствуют до чего суровой же консолидации всякого старого зла.
  Ибо всякое то вопиющее социальное неравенство можно будет раз и навсегда окончательно уничтожить разве что только вместе с самим живым обществом.
  
  Причем да - смерть действительно всех нас раз и навсегда окончательно уравнивает.
  Но жизнь покуда она еще сама собой течет всегда вот непре6менно наделяет людей самими разными ролями.
  И потому всякая попытка сходу же переменить этакое ее самое извечное течение совершенно заранее становится для всякого человека чем-то чисто внутренне сугубо никак неприемлемым.
  Да и вообще буквально на ходу переделывать людей на другой лад полностью так совсем бессмысленно.
  Человеческое общество слишком так глубоко закостенело в своих до чего безупречно старых принципах.
  Оно не просто держится за них - оно на них целиком стоит.
  Да, внешние изменения под воздействием тяжкого и горького опыта всегда ведь будет еще на деде возможны.
  Но нечто подобное почти вот совсем никак не касается того, что скрыто в самой глубине человеческой души.
  Пожар может начисто и дотла уничтожить старую деревянную постройку, но это еще может вот стать сущим преддверием чего-то лучшего - если потом люди уж станут строить дома из камня.
  Но все, что относится к внешнему, никак нельзя без остатка перенести на внутренний мир человека.
  Потому что от лютого пожара в сердцах души людские в конечном итоге становятся никак не светлее, а безнадежно каменнее.
  И все это касается также и самой же возможности мирного сосуществования бедных и богатых в одном отдельном государстве.
  А следовательно хитроумное противопоставление одних слоев общества другим неизбежно ведет к тому, что кого-то ставят под ружье, чтобы физически уничтожить тех, кто объявлен подлым, негодным да и вообще совсем уж непригодным к жизни в новых условиях.
  А дальше будет достаточно и одного только шага, чтобы до чего доблестно начать истреблять людей не за поступки, а за саму их принадлежность к какому-либо роду, племени или сословию.
  
  386
  И именно как раз на данной почве и возникает та ничем не обоснованная, логически почти так никак не оправданная ненависть ко всем тем, кому, как оно кому-либо кажется, живется слишком ведь хорошо - да еще и будто бы именно за счет всех тех до чего бесчисленных горестей трудового народа.
  Но далеко не все на этом свете решается одной лишь и только весьма задиристой агитацией.
  Людей могут совсем ни о чем и близко не спрашивать.
  То есть их попросту погонят в Красную армию, словно мясной скот на бойню.
  А вот и то уж до чего еще безупречно праведное свидетельство со стороны Александра Куприна, приведенное им в рассказе 'Тихий ужас', где он со всею той весьма поразительной точностью описал всю эту почти потустороннюю совдеповскую действительность:
  'Последние беженцы из Москвы и Петрограда передают о новом кошмарном роде промышленности, распространяющемся в больших центрах Совдепии и вызванном, без сомнения, совокупностью таких мощных причин, как голод, болезни, всеобщая спекуляция и страх перед службой в рядах Красной армии. В Петрограде, на Невском, открыто продаются коробочки с насекомыми, взятыми с тифозных больных. Тиф в настоящее время, если можно так выразиться, выветрился, формы заболевания стали более легкими, процент смертности значительно понизился (до двенадцати процентов), а между тем красноармейцам, по выздоровлении, полагается пятимесячный отпуск. А так как из популярных объяснений Троцкого и Ленина серо-красная масса отлично усвоила, каким исключительным путем передается тиф от одного человека к другому, то и не надо искать дальнейших объяснений...'
  
  Причем из всего того более чем наглядно же следует только лишь то одно: принуждение шагать в 'светлое будущее' есть самая естественная часть весьма торжественного возникновения до чего прочных основ всякого же нового деспотизма.
  Это никакое не освобождение от прежнего, будто бы совсем безыдейного и отчаянно застойного бытия.
  Это лишь новая форма самого бесправного подчинения основанная на идеологической, а не чисто прежней религиозной основе.
  
  387
  А все-таки чисто уж подобного рода 'горчичные' средства для первоначальной насильственной мобилизации малоимущего пролетариата были нужны разве что только на самых первых порах.
  Позднее же этакой жестокой власти все-таки удалось взлелеять по отношению к себе почти безответную, но вполне искреннюю любовь со стороны народа, сколь неизменно остававшегося для нее одной только безликой массой.
  
  И стало это возможно прежде всего потому, что у ее совсем безмерно хитроумных властителей чрезвычайно так широко и умело была налажена должная агитация.
  Она стала свежее, нагляднее и гораздо действеннее именно благодаря вполне разумному использованию новых технических средств.
  Радио, кинематограф и довольно-таки быстро распространившаяся в народной среде грамотность здесь сыграли более чем невероятно огромную роль.
  Причем при нацизме происходило почти то же самое - только с тем до чего вовремя и весьма умело повернутым в другую сторону знаком.
  
  388
  Двум столь дерзким идеологиям было до чего вот безнадежно чересчур уж тесно на одном земном шаре.
  Всеохватность большевистских и нацистских принципов требовала беспредельного простора, при котором всем тем всевозможным же конкурентам отводилось бы разве что одно только место - общая и безымянная братская могила.
  
  Их основные устремления были во многом явно так схожи, да и цели почти одни и те же; различались главным образом те силы, что стояли за ними и поддерживали их.
  И именно поэтому они и не могли явно так слиться в нечто окончательно единое.
  К тому же они выступали как весьма так очевидные антиподы, а такие идеологически противоположные друг другу силы, даже чисто так временно и сходясь, слишком уж довольно вот быстро придут в конечном итоге к самому явному разрыву.
  Но при всем том их чисто внутренняя сущность сколь неизменно при этом оставалась поразительно единой.
  
  389
  Эти режимы на деле слишком далеко отстояли друг от друга разве что лишь в своих идеологических опорах на массы.
  Ну а если заговорить уверенно и по существу, то их практические взгляды на жизнь различались не так уж чтоб собственно так действительно сильно.
  
  А потому, будь политическая жизнь несколько проще, они вполне так могли бы на время слиться в нечто почти единое и затем идти плечом к плечу - каждый, разумеется, к своей собственной заветной цели.
  Их мысль текла в одном и том же направлении.
  И методы их были весьма вот поразительно схожи.
  Нужно было им в сущности одно: как можно ведь пошире раздвинуть жизненное пространство для всей своей собственной имперской тупости.
  А все остальное зависело уже от частной нужды и исторического случая - потому-то эта тупость и перекрашивалась то в красный, то в коричневый цвет.
  
  390
  При вырубке большого леса во все стороны разом так вскоре и полетят же щепки.
  Но ведь это точно не щепки, а вполне себе живые люди - всего-то лишь до чего наспех превращенные в горючий материал своей донельзя безжалостной и прагматично-революционной эпохи.
  
  И именно поэтому весь этот 'мелкий народец' и должен был, по мысли тех самых доблестных устроителей нового мира, в одно только мгновение разом сгореть в поминальном пламени по всему тому ныне напрочь отброшенному старому укладу, которому будто бы давно так пора было провалиться сквозь землю, чтобы уступить место чему-либо исключительно новому.
  Однако подобные мысли могли прийти в голову разве что тем еще до чего наскоро наряженным фанатикам.
  Это у них в их сером веществе головного мозга так и роились великие планы более чем незамедлительного переустройства мира.
  Да только почти всех этих деспотически праведных 'слуг народа' довольно уж быстро оттеснили от кормила власти люди совсем иного сорта.
  Им явно не нужен был никакой уж тот еще новый мир.
  Раз им на самом-то деле нужно было только лишь то одно: как можно поудобнее усесться в начальственные кресла.
  И они действительно в конечном итоге уселись в них и очень так даже весьма и весьма твердолобо при этом уставившись на того кто олицетворял для них сам вот символ всей их системы власти.
  В их преданности, однако, наиболее главным были никак так уж точно не какое-либо личные убеждения.
  Поскольку во всем, что эти люди когда-либо делали неизменно преобладало стремление к личным удобствам, они отчаянно прикрывались идеей ради привилегий и ради сладкого ощущения всей той собственной же великой значимости.
  
  391
  И, ясное дело, тогда все то трафаретно осуждаемое 'проклятое прошлое' можно так сказать в один час воскресло вновь - да еще в форме куда поболее злой, нелепой и ожесточенной, чем оно было доселе уж прежде.
  Ну а некогда затем все - это кромешно темное большевистское настоящее и показало миру на что способны черти растопив котлы повального террора.
  От него ведь никак нельзя было забиться в свою собственную щель.
  Он был везде и для того чтобы попасть под его жернова порою не нужно было даже и слов вполне достаточно было и одного весьма так чересчур красноречивого взгляда.
  Причем внутренняя война во многом предопределила характер войны внешней и только вот пока некогда еще разве что пока грядущей.
  То есть внутреннее ядро всепожирающего террора весьма так сконцентрировало качества тех кто тупо гнал массы на смерть никак не удосужившись хоть сколько-то призадуматься об хоть сколько-то лучшем их применении.
  Да и вообще именно из-за крайне въедливой идеологии Вторая Мировая Война и стала уж чем-то до чего наглядно вполне так чем-то вовсе иным чем все доселе имевшие место войны прошлого.
  То есть это новое общемировое побоище уж во многом явно отличалось от всех тех войн, к которым человечество прежде вот вполне успело достаточно попривыкнуть.
  Причем ни одна из прежних войн не дала в сумме такого масштаба страданий мирного населения.
  А между тем Вторая Мировая вполне так могла бы остаться все тем же старым, привычным человеческим зверством - страшным, но все же не столь целенаправленно расчеловеченным.
  Да только ведь в тот чудовищный геноцид ее превращала совсем не одна только военная ярость, а целый субстрат идей, извращенно почерпнутых из книг, - книг, чья внутренняя цель порой была преступно страшна.
  Причем никак не следует видеть здесь одну лишь и только самую явную исключительность еврейской катастрофы, совсем так при этом забывая о том, что карательные акции против мирного славянского населения, проводимые и нацистами, и большевиками, тоже принадлежали к тому же миру идеологически оправданного массового зла.
  И главное вот откуда, в самом деле, взялась вся эта безумная трепотня о 'высшей расе' и о 'светлом коммунистическом будущем'?
  Могли ли нацисты и большевики вполне твердо сформировать свои взгляды на мир, да и взвешенно обосновать свои гранитные убеждения, на основе преданий и пустого злословия?
  Нет уж никак не смогли бы они на столь зыбкой почве выстроить широкую практику самого беспримерного в истории безумного террора.
  
  392
  А между тем это как раз именно из-за 'бесподобно благих' идей, слишком так схоластически изложенных в некоторых книгах, и разгорелась великая битва враждебных идеологий, самым страшным образом столкнувшая лбами два великих народа.
  Причем то уж само собой разумеется, они ведь могли бы схлестнуться и без того - в суровой и непримиримой войне, как это вовсе не раз доселе бывало в истории.
  
  Но вот он вопрос приняла ли бы такая война те чудовищные, обесчеловечивающие и изуверские черты, которые явно лишали ее участников самого сердца?
  И прежде всего это на деле явно касается именно тех еще 'культурных' немцев.
  Потому как все те страшные и подчас неописуемые злодейства, которые может вот и творили советские солдаты, все же были по своему историческому происхождению вторичны и не столь изначально так совсем беспричинны.
  Причем некогда ранее все это было вот точно несколько так явно же иначе.
  А чисто потому и столь важен самый конкретный пример из книги человека, знавшего войну точно ведь не понаслышке и до чего вдоволь нанюхавшегося пороху.
  Майн Рид жил еще в то время, когда это выражение вполне сохраняло свой самый прямой смысл.
  Майн Рид, 'Королева озер':
  'Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово!
  По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга.
  Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное - но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной'.
  
  393
  Несущие верную смерть лишь на поле боя, солдаты вражеских армий вовсе так не обязаны были сохранять на всю жизнь лютую ненависть к своим противникам.
  Вчерашний враг уже на следующий день после установления мира вполне мог оказаться коли не другом, то по крайней мере человеком, с которым будет возможно вполне так нормальное человеческое сосуществование.
  И государства-противники на поле брани, как правило, все же стремились хоть как-то затем уладить дело мирным и дипломатическим путем.
  
  Разумеется, что говорить о прочном мире было уж вовсе вот невозможно прежде, чем великой кровью не оказывались вполне до конца оплачены все те доселе стоявшие на повестке дня суровые вопросы о государственной принадлежности тех или иных земель.
  И именно поэтому и можно будет сказать: кровопролитная война между Германией и Россией в середине XX века, вероятно, произошла бы и без всех этих чудовищно искажавших действительность философских 'измов'.
  Но все-таки это была бы уже совершенно иная война - ни в чем не похожая на ту, что произошла в самой ведь вполне реальной действительности.
  И до чего еще наглядным примером тут может послужить хотя бы вот та Первая мировая война.
  Во Франции после Второй мировой отношение к женщинам, жившим с немецкими оккупантами, стало совсем так иным, чем это было после предыдущей войны.
  И главная причина состояла тут в том, что под властью Гитлера немцы столь повсеместно отличились изуверской жестокостью, что сами при этом оказались морально отторгнуты прочими европейскими народами.
  
  394
  Однако вот ныне самая доподлинная правда о чудовищных злодеяниях нацистов не просто же поблекла в памяти народов Западной Европы - она во многом оказалась вытеснена чем-то другим, а именно куда поболее удобным и односторонним образом советского солдата как жуткого и грязного насильника.
  А между тем именно он и был тем самым доблестным освободителем всей той опрятной, чопорной старушки Европы.
  
  При несколько другом исходе ее народам явно так пришлось бы жить под тяжелым тевтонским сапогом, душащим всякое национальное самосознание.
  Но сегодня это будто бы уже никак не главное.
  Если советские солдаты в очередь насиловали немок, значит именно они и объявляются главными зверями ВОВ.
  А между тем разве немецкий солдат за три года оккупации на территории СССР не оставил после себя до чего ведь поболее значимого и неисчислимого следа насилия, унижения и растления?
  Однако в сегодняшнем западном восприятии именно советская армия, за те самые несколько последних месяцев пути до Берлина, как раз и оказалась навеки ославлена на весь этот мир куда ведь явно до чего вот только всецело сильнее.
  И железный занавес скрывавший преступления нацистов на советской земле всему этому явно совсем нисколько не помешал.
  
  395
  Чья-то 'святая правда' тем и страшна, когда ее задвигают в весьма твердые рамки и она от этого становится весьма злонамеренно и подло крайне односторонней.
  Немцы проявили себя в сексуальном насилии куда только чудовищнее, чем принято сегодня помнить в расхожих разговорах о войне, и начали они это еще с самых первых ее этапов.
  
  Причем речь шла не о разовых срывах, а о многолетнем и систематическом озверении, за которое они навсегда покрыли себя позором перед людьми и перед Богом.
  Еще страшнее в этом отношении выглядели японцы в Китае.
  Они смотрели на китайцев считай как на существ самого низшего порядка, массово насиловали женщин, превращали их в сексуальных рабынь и тем самым доводили расчеловечивание до самой крайней же ее степени.
  Да и немцы в целом слишком часто действовали с тем же чувством расового превосходства.
  Их зверства не сводились к отдельным акциям эсэсовцев: в измывательствах над мирным населением были замешаны и самые обычные солдаты рейха, а в особенности на Восточном фронте.
  И та самая мировая общественность знала обо всем этом далеко не все.
  СССР вплоть до позднейших времен не был страной открытой гласности, и потому огромная часть той грязной правды долгое время оставалась либо скрытой, либо несколько недоговоренной.
  При этом, конечно, не всякая близость в условиях войны обязательно так была именно насилием.
  И в России, и в Германии существовали и добровольные связи.
  Но именно это и нельзя смешивать с чем-то совсем другим.
  Потому что наличие добровольных отношений вовсе не отменяет самого того факта, что бесчисленное множество женщин, в том числе совсем юных, подвергались грубому принуждению - и никто не спрашивал ни их воли, ни их возраста.
  Большая часть этой правды долгое время оставалась либо скрытой, либо недоговорённой.
  При этом, конечно, не всякая близость в условиях войны была насилием.
  И в России, и в Германии существовали и добровольные связи.
  Но именно это и нельзя смешивать с другим.
  Потому что наличие добровольных отношений вовсе не отменяет того факта, что бесчисленное множество женщин, в том числе совсем юных, подвергались грубому принуждению - и никто не спрашивал ни их воли, ни их возраста.
  
  396
  Причем самой уж наиболее главной исторической подоплекой всего того, что дикие зверства были разом так возвеличены почти до высот героизма, стало именно то, что солдаты враждебных армий сражались под знаменами вождей, выстроивших свои жизненные принципы на книгах, где сама суть добра была искажена до самой так полной неузнаваемости.
  И все это подавалось именно как свет высшей истины - будто вот иначе оно и быть не могло.
  
  Мысль, однажды запечатленная на бумаге, вполне может оказаться столь же разрушительной, как и атомная бомба, некогда взорвавшаяся над Хиросимой.
  И та тихая цепная реакция, между прочим, продолжается и впрямь-таки до сих самых пор.
  Мир прекрасных грез, ставший в чьих-то подслеповатых глазах самой уж действительностью, вполне оказался спасительной ширмой, за которой и впрямь можно было, ничего и никого более не опасаясь, творить самые темные и гнусные дела.
  
  397
  Человек большой души, чересчур уж запертый в своем прекрасном мире книг, слишком так часто вовсе вот не станет интересоваться теми до чего мелкими отклонениями от 'единственно верной правды', которую кирпичик за кирпичиком выстраивала для его персонального сознания официальная, кривобокая пропаганда.
  И та самая до чего невзрачно обыденная реальность, которую подобного рода возвышенный человек сколько вот угодно мог наблюдать в своей чисто повседневной жизни, легко же казалась ему лишь разве что только самым вот случайным отступлением от всякой общепринятой нормы.
  Потому как у него всегда под рукой была та самая весьма ведь радужная и небесно чистая картина, будто бы вполне же очерчивавшая всю ситуацию в целом.
  
  А то, что эта картина на самом так деле состоит из множества весьма невзрачных деталей, видимых даже невооруженному глазу, попросту никак не укладывалось в его развитом культурном сознании.
  А между тем все эти декорации, созданные как идеологические подпорки для поддержания великих иллюзий, всегда вот были не более чем частью огромной мизансцены под открытым небом.
  И весь этот спектакль был, в сущности, одним лишь разве что оправданием смены власти, а вовсе не воплощением светлой истины.
  Но для некоторых сама уж мысль о чем-то подобном была почти так вовсе вот невозможна.
  А все это потому, что в их до чего грандиозной вселенной небесно чистых книг подобной мерзости попросту вот и не могло существовать по самой же природе вещей.
  
  398
  Однако до чего ясно и отчетливо увидеть то, что происходит вокруг, можно лишь глазами, никак не запыленными бесконечным и бесподобным миром авторской фантазии, при помощи которой писатели столь ведь часто стремились показать людям, каким, по их представлениям, и впрямь еще должен был бы стать весь этот наш разноликий мир.
  
  Однако при всем том главная задача книги была и остается явно так исключительно иной.
  И состоит она именно в том, чтобы хоть немного так приподнять обыденного человека над его тупой и скотской повседневностью, открыв ему, как великую тайну, что явно так можно ведь жить и вполне разумнее, и иначе.
  
  399
  Но при всем том никак нельзя было до чего еще совсем так неблагоразумно превращать эти благородные намерения в ту совершенно законченную и вовсе неопровержимую систему взглядов на всю же современную нам эпоху.
  И уж тем более не следовало считать написанное в книгах чем-то аксиоматически подтвержденным самой так широкой практикой общественного бытия.
  
  Мысленно пересев на слишком уж резвого коня духовного прогресса, нетрудно было идеалистически вообразить, будто и впрямь можно будет до чего стремительно обогнать все свое давно застарелое время.
  Сделать это в воображении будет вот легче всего.
  Да только стоит такому коню даже на единый миг остаться без кучера - и он очень так легко повернет вспять.
  Потому что именно туда и потянет народ все обжитое, привычное и когда-то уже давно раз и навсегда нами пройденное.
  
  400
  Да и само по себе обезличенно-схоластическое развитие философской и научной мысли в новейшее время во многом сколь явно предопределило тот самый до чего еще извилистый путь лишь разве что внешнего облагораживания общественной жизни.
  Да и вообще люди, живущие в светлом мире красочных иллюзий, неизменно стараются мерить весь остальной мир чисто своей крайне прекраснодушной меркой.
  
  А эта мерка, словно ложе Прокруста, слишком уж часто отсекала все то, что казалось им вовсе ведь неприемлемым, непонятным и чуждым.
  А между тем даже вот люди, вполне искренне желающие света и радости для всего грядущего человечества, слишком уж легко доходят до мысли об истреблении зла, тогда как прибегать к подобному можно лишь в случае наиболее крайней, трагической необходимости.
  Но вся та великая сладостность будущих благ после уничтожения всех очагов отъявленного зла здесь уж явно действует более чем весьма вот обманчиво.
  Причем те самые великие блага пока что вычерчиваются одними только никак еще вовсе совсем неотчетливыми контурами, и, быть может, до их вполне реального воплощения не хватит и целого третьего тысячелетия от рождества Христова.
  Но вера во все чудодейственно лучшее не просто окрыляет души, но и дает им вполне твердую почву под ногами.
  А между тем вокруг тех лучезарно светлых людей так и будет простираться точно то болото серого и крайне невзрачного быта и его наспех во что-то иное переделать совершенно так никому будет никак так явно не под силу.
  ОДНАКО КТО-ТО ВОТ ЯВНО СОБЛАЗНИЛСЯ САМОЙ ТАК СКАЗАТЬ ВОЗМОЖНОСТЬЮ СОТВОРИТЬ НОВУЮ ЖИЗНЬ ИЗ ПЕПЛА НАПРОЧЬ СОЖЖЕННОГО МИНУВШЕГО.
  И ведь главное одной из тех наиважнейших предпосылок для этакого соблазна как раз и стал тот самый будто бы и впрямь необычайно всесильный технический прогресс.
  Он ведь явно притупил до чего уж многие естественные человеческие чувства, ослепив людей своим весьма многокрасочным сиянием.
  А потому в воздухе и запахло бодрящим 'озоном' новых отчаянно светлых идей.
  Но если во вполне естественной природе вещей гроза означает очищение и обновление, то в человеческом обществе она чересчур вот часто оборачивается сизым дымом обманутых надежд.
  Слишком аморфно и вяло великое людское море, чтобы его можно было быстро преобразить одним тем еще внезапным открытием новых духовных возможностей.
  И ведь именно об этом очень уж веско сказали братья Стругацкие в их романе 'Трудно быть богом':
  'Это безнадежно, подумал он.
  Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений.
  Можно дать им все.
  Можно поселить их в самых современных спектрогласовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена.
  И не будет для них лучшего времяпровождения.
  В этом смысле дон Кондор прав: Рэба - чушь, мелочь в сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками, незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих от необходимости думать и интересоваться'.
  
  401
  Причем все это уж точно касается не одного лишь давно так ушедшего в небытие средневекового общества, но и почти всякого современного человека.
  В сущности, он еще не слишком так вполне поумнел: пересев с телеги на самолет, он все так же мысленно едет в том старом, дряхлом тарантасе давно минувших времен.
  Такова она почти всеобщая инерция человеческого мышления.
  Но и это еще явно никак не все.
  Слишком быстрое развитие затронуло и сферу духовную.
  
  А разрушать, как известно, куда полегче, чем строить.
  Вот почему вслед за новыми вероучениями вместо Бога на кресте оказались распяты целые и весьма невинные народы.
  И дело тут в принципе совершенно же ясное: тяжесть их будто бы незамедлительного освобождения от прежнего угнетения взвалили на свои плечи завзятые палачи и кровопийцы.
  А следовательно, ждать от подобного предприятия чего-либо доброго, конечно, никак так явно не следовало.
  Потому что в действительности этих людей интересовала одна лишь и только безраздельная власть над человеческими душами.
  Все остальное было разве что неимоверным нагромождением демагогии, сзади как следует пришпиленной той еще липкой и зловонной пропагандой, которая более чем неизменно пахнет не долгожданной свободой, а жаждой господства.
  
  402
  Идеологии, явно берущие свое начало в том уж и впрямь до чего исключительно частичном или полном отрицании христианства как господствующего вероучения, очень даже быстро затем придавали своим скороспелым идеям форму самой рьяной новой религиозности.
  А поскольку на дворе уже была эпоха самого так новоявленного атеистического вероисповедания, то как и оно и понятно неизбежно вот еще должен был явиться свой Спаситель, а рядом с ним должен был оказаться и свой Дьявол во плоти: вчерашний товарищ по партии еврей Троцкий, политический противник или все евреи скопом, загодя объявленные за всех и вся уж полностью разом виновными.
  
  И именно дьяволом при этом становится уже никак не человек по своим благовидным и неблаговидным поступкам, а тот, кого нынешняя идеология столь беззастенчиво назначила сущим воплощением зла - по происхождению, по взглядам, по принадлежности к тем беспардонно 'чужим'.
  
  403
  Ну а все те книги удивительно идеалистического толка разом ведь сыграли в формировании новых вероучений примерно ту же вполне естественную роль, какую в христианстве играет Библия.
  Разумеется, все это может кое-кому показаться сущей ересью, едва ли не тем еще кощунственным поклепом на самое святое в человеке - на его изумительно светлую душу и мысли.
  Но души ведь тоже бывают самыми предельно разными.
  И творчески плодовитая, но внутренне черствая и грязная душа автора вполне способна произвести на свет нечто злое - пусть даже и не всегда так до чего откровенно бездарное.
  
  И именно поэтому такое произведение и может оказаться особенно опасным: оно вполне умеет отравлять читательский ум ядом ненависти, а в том числе и ненависти к самому же себе.
  
  404
  Причем большая, чистая и светлая любовь к авторам, щедро поделившимся с нами своим внутренним огнем, - это нечто совсем иное, нежели слепое обожание книг вообще.
  И уж тем более не следует поклоняться книге как некой самодовлеющей и будто бы еще изначально священной сущности, заранее озаряющей все живое и мертвое в этом до чего разноликом мире.
  
  Даже имя автора, выведенное на обложке крупными буквами и по полному праву окруженное всем тем широким признанием его эпистолярных трудов, еще вовсе не служит самым безупречным доказательством того, что каждая строка данного произведения более чем равно велика.
  Ибо всякая большая книга далеко не всегда бывает весьма до конца однородной и внутренне во всем равноценной.
  Мысли и чувства рождаются в разное время и при разном душевном настрое.
  А потому и большое произведение оказывается явлением вовсе так не единообразным, даже если в целом оно и озарено высоким вдохновением и светом добра.
  
  405
  А из всего того вполне ясно следует только лишь то одно: книгу сколь неизменно следует подвергать весьма вдумчивому анализу, а не бездумно принимать целиком все то, что гений литературы однажды запечатлел на ее многократно затем перечитываемых страницах.
  У каждого писателя бывают свои взлеты и свои более чем неизбежные падения.
  
  А потому и рассматривать все чье-либо творчество как одно то сплошное и безупречное целое весьма серьезная и по-своему на редкость трагическая ошибка.
  Даже в той одной великой и во многом судьбоносной книге, написанной гигантом мысли, далеко не всякое рассуждение вполне заслуживает одинаково восторженного отношения.
  Гений тоже не более чем разве что самый обыкновенный человек.
  И, как всякому человеку, ему более чем неизменно так свойственно более чем неизбежно по временам ошибаться.
  Да и смотреть на окружающий мир он мог разве что лишь глазами своей собственной, давным- давно в дальнюю даль прошлого ушедшей эпохи.
  
  406
  Чувства человека в целом остаются более чем пламенно неизменными, тогда как мир самых обыденных вещей беспрестанно преображается, переходя в чем-то одном от примитивного к сложному, а в другом, напротив, под тяжелой пятой технического прогресса - от трудного к значительно более легкому.
  Да только все те довольно существенные видоизменения совсем неподвластны сознанию людей, раз и навсегда ушедших в мир иной.
  Причем всякое их духовное величие и даже та самая подлинная гениальность тут явно не имеют никакого решающего значения.
  
  Тот образ мысли и поведения, который вполне так до конца соответствовал духу XIX века, уже в XX столетии во многом явно устарел, стал архаичным и отныне полностью перестал хоть сколько-то выражать всякие новые человеческие чаяния.
  И произошло это именно потому, что слишком многое из того, что прежде казалось незыблемым, оказалось ныне сколь разом подвергнуто прямому или косвенному сомнению.
  Ранее факты, связанные с всесильной религией, воспринимались чисто аксиоматически, и человек, решившийся усомниться, даже в более поздние времена все еще многое ставил на карту.
  Но затем внезапно пришла эпоха наспех распахнутого бесконтрольного вольнодумства, к которой слишком многие горячие умы нравственно оказались явно так не готовы.
  Вот почему в столь многие головы и полезла всякая чертовщина, лучше всего выраженная большевистским лозунгом: 'все долой'.
  Люди подобного склада вообще весьма плохо умеют продумывать свои дальние шаги: им и вправду вот нужно, чтобы весь этот мир изменился попросту же немедленно.
  Они мечут в ныне существующий порядок пламенные взгляды, словно Зевс - молнии, вполне искренне полагая, будто бы именно в нынешнем обустройстве мира и заключено все то дикое социальное зло.
  
  407
  И главное, во многом все это было до чего еще напрямую связано не только со светом, но и с тенями великих писателей и философов.
  Причем все дело тут заключалось не в одной лишь их собственной великой вине, но и в том чисто всеобщем слепом преклонении, при котором едва ли не каждое слово кумира воспринимается как откровение, ниспосланное нам с небес.
  А между тем любой гений вполне может ошибаться - и даже, сам того не замечая, болезненно ранить именно то общество, которое ему внутренне близко.
  
  По его возвышенному и почти сусальному облику этого, конечно, сразу не скажешь.
  Но если обратиться к вполне земному облику писателя, то он до чего нередко оказывается совсем иным, и тогда написанное им может быть до чего заметно искривлено всей его не всегда праведной житейской сущностью.
  Вот, к примеру, Лев Толстой - подлинный гений словесности.
  Но все это только в одной лишь литературе.
  В самой же гуще обыденной жизни он оставался человеком своего века, со всеми его внутренними противоречиями, страстями и нравственными срывами.
  И потому нет ничего удивительного в том, что, вдоволь изжив собственные плотские заблуждения, он затем с той еще особой страстностью и обратился к тогдашнему обществу с проповедями нравственного очищения, семейной верности и вечных начал добра.
  Именно так человек, столь глубоко удрученный собственным опытом, до чего нередко затем начинает в особенности сладкоречиво говорить о том, что сам когда-то слишком тяжело нарушал.
  
  408
  А между тем само вот острое и крайне совестливое осознание совершенного кем-то греха имеет свойство постепенно и последовательно всячески трансформироваться внутри нашего более чем вполне устойчивого же каждодневного восприятия.
  И потому со временем ветшают не одни лишь, казалось бы, раз и навсегда незыблемые принципы жизни, но и сам подход к человеческому существованию в целом.
  'Анна Каренина', к примеру, уже никак не вызывает тех самых противоречивых чувств, какие она воспламеняла в душах людей XIX века.
  
  И речь тут, разумеется, не о боли матери, лишенной возможности видеть своего ребенка, а о совершенно ином современном взгляде на прелюбодеяние как таковое.
  В XX веке оно явно так перестало восприниматься прежде всего как святотатство против основных моральных устоев общества.
  Нет отныне уж оно стало прежде всего личной и тяжелой человеческой трагедией.
  Но эта перемена в общественных нравах нисколько не умаляет художественного величия романа.
  В глубоком духовном и чувственном восприятии человека, пожалуй, и впрямь не произошло решительно ничего такого откровенно меняющего всю его внутреннюю и самую заветную суть.
  Изменились прежде так всего одни только нравы, общественная среда и сам ритм житейской обиходности.
  В век космических полетов и невиданных скоростей прежнее до чего только медленное течение жизни сменилось быстрым и неудержимым потоком суеты, в котором личное страдание слишком так легко тонет и становится крайне незаметным для всего того совершенно безликого общества.
  Но коли и впрямь взглянуть на все глазами отдельного человека, то вывод напрашивается совсем так вовсе иной.
  Как тут ни смотри, а обыденная жизнь со всеми ее тяготами, горестями, чувственными потрясениями и внутренним мироощущением почти неизменно проходит через все столетия.
  
  409
  Но при этом именно книги и создают тот самый единый лейтмотив, который вновь и вновь призывает беззастенчиво украсть у богов Олимпа огонь и принести его людям.
  
  Однако те люди далеко не всегда к готовы принять сей божественный дар.
  А если данный огонь безо всякого спроса навязать им именно силой, он никак не просветит их крайне невзрачные души, а лишь испепелит все вокруг, окончательно разорив и без того духовно нищих мещан.
  И даже коли и близко никак не пускаться здесь в самые пространные разговоры о всемогущих революционных затеях, то все равно ясно тут только одно: само существование в тени великих книг, до чего вдоволь же окрыленное светлыми мечтаниями, слишком вот нередко до чего заметно замедляет всякое развитие личности.
  Потому что в этом мире уже совсем не осталось места для одного лишь умиления красотой написанных слов - без хотя бы уж самого мимолетного взгляда на ту далеко не всегда приглядную картину, которую являет собою наша вот чисто сегодняшняя повседневность.
  XIX век и впрямь остался в памяти людей столетием, достойным преклонения перед всею своей тишиной и покоем.
  Но это время уж ныне совсем ушло и навсегда скрылось за самым дальним горизонтом.
  Ему на смену пришла эпоха, в которой человеческая жизнь слишком так часто оказывалась равна почти пустому нулю.
  Хотя, если говорить строго, и сам XIX век был вовсе не столь пасторален, как это иногда кажется задним числом: отношение к благосостоянию и достоинству личности и тогда далеко не всегда было по-настоящему человеческим.
  
  410
  Ну а в те самые новые времена едва ли не половина цивилизованного мира и впрямь-таки подпала под обаяние чрезвычайно популистски вконец разросшегося социализма.
  А между тем вся та его дутая экономическая система была, по существу, мертворожденной с самого еще своего революционного начала.
  
  Правда, исходные намерения при этом могли быть самыми так исключительно же наилучшими.
  Да и во всей своей никак не наспех очищенной от всяческой практической грязи теории все эти высокие чаяния явно так выглядели до чего уж величественно и благородно.
  Да только по всей сокровенной сути своей все - это было лишь вздорной попыткой разом так превратить красивую сказку в необычайно суровую быль.
  А между тем для подобного предприятия нужно было прежде так всего ясно понимать, что представляет собой современное государство изнутри и какие именно силы действительно движут всей его жизнью.
  Теоретические же выкладки слишком вот часто грешат всякими до чего еще весьма нелепыми допущениями.
  
  411
  А между тем всякая подлинная реальность попросту никак непостижима для хоть сколько-нибудь вполне так глубокого ее анализа при помощи одних только книг, поскольку художественное произведение в том самом чисто социальном, а не духовном смысле есть не более чем весьма узкое и кривое зеркало, в котором весь наш быт и близко не может же уместиться.
  
  И даже всемирно признанному гению никак не следовало бы весьма опрометчиво пытаться до чего с ходу на гора разом еще поведать миру, что именно и как на самом деле может же случиться в этой нашей исключительно сложной и крайне тяжелой жизни.
  Потому что при подобном раскладе он слишком уж легко подвергся бы считай так всеобщему осмеянию за тот до чего явный отход от тех исключительно объективных житейских истин, на которыми и держится все это наше чисто повседневное бытие.
  
  412
  К примеру, до чего так нетрудно будет представить, что именно могло бы случиться, коли вот кто-либо из авторов XIX века и впрямь еще написал антиутопию в духе оруэлловского '1984'.
  Вот уж смеху-то было бы.
  А между тем именно эта серая и крайне обезличенная суть всей общественной жизни, столь подробно изображенная в романе Оруэлла, вполне ведь могла на деле стать - и отчасти уже вполне так явно стала чисто всеобщей человеческой реальностью.
  
  Благо современные технологии это вполне же ныне дозволяют.
  Впрочем, то, что чрезмерно благие намерения ведут в ад, известно было еще испокон веков.
  И особенно ясно это становится тогда, когда кто-то пытается поставить телегу впереди лошади и с самым благодушным видом начинает внушать людям, что за ближайшим поворотом их уже явно ждет совсем иная, куда поболее светлая и радостная жизнь.
  А так и впрямь можно будет до чего вот бесконечно кормить народ сказками о будущем счастье - о той самой молочной реке, что течет где-то вдали, в слишком туманном и все еще крайне неопределенном грядущем.
  
  413
  Хотя уж вполне при этом могло действительно существовать и нечто в корне иное - основанное прежде всего на разуме, на должной объективности и на более чем исключительно ведь последовательной оглядке на сами по себе ныне существующие реалии.
  А между тем все те исключительно возвышенные устремления были во многом сколь еще явно основаны именно на блаженных дремах наяву, в обнимку с тем чрезмерно же лучезарным и радикально воинственным мировоззрением.
  
  И потому и впрямь чего это, собственно вообще ведь, хорошего вполне уж возможно было еще ожидать от этакого необычайно 'светлого грядущего'?
  Несветлое же революционное настоящее, напротив, спешно выкрасило все прежнее житье-бытье одной только черной нигилистической краской.
  Но можно ли было на одних лишь праздных словах, яростно понося окружающую жизнь, действительно сразу и резко изменить ее к чему-либо действительно лучшему?
  А между тем на самом уж деле явно так следовало поступать вовсе иначе: взвешенно и постепенно просеивать через тонкое сито удачный и неудачный опыт прошлого, создавая условия, при которых семена более светлого грядущего действительно могли бы пробиться сквозь сорняки всего того доселе былого.
  Ну а выметая все то прежнее почти подчистую, можно было пожать разве что тот сколь обильный же урожай взаимного недоверия, а вместе с ним - и все ту до чего большую черствость, и апатию к чужому горю.
  Вот почему, коли и возможно было сколь постепенно построить некое новое общество, то уж прийти ко всему тому можно было только лишь разве что вовсе никак не разрушая старое, а осторожно, поэтапно и с умом его модернизируя.
  И вот именно тогда то никак и не было бы одной лишь ярой бравадой или самой так непосильной ношей для тех нескольких одиноких борцов за некую всеобъемлющую справедливость.
  Правда так уж оно вполне могло быть только лишь в случае кабы подобная задача действительно стала одной из главных и приоритетных для всей же духовной элиты российского общества.
  Но тех кто был способен взвалить на себя тяжкий груз суровой ответственности было на деле очень вот даже явно немного.
  Зато вдоволь было тех кому просто вот хотелось почесать языком, агрессивно все и вся более чем всячески раздольно ругая.
  Ну а на тех кто хоть как-то пытался непосильно поднатужившись вставши за плугом вскопать родную землю сколь откровенно бросали косые и враждебные взгляды, потому что их действия противоречили общим установкам и давно сложившимся традициям.
  И это Столыпин как раз и был одним из тех кто пытался подвинуть страну на верный путь дальнейшего общественного развития.
  И тот до чего привычный образ 'вешателя', связанный с его именем по сравнению со сталинскими палачами просто вот вполне искренне совершенно смешон.
  И если бы Столыпин получил куда только большую свободу действий Россия вполне могла бы стать иной страной: более сильной, более свободной и, скорее всего куда только поболее благополучной.
  И вот тогда вполне, возможно, ей уж никак не пришлось бы попросту вот почти задохнуться в том до чего еще безнадежном идеологическом угаре.
  Ну а в конце-то концов затем и дойти до прямой же возможности того самого чисто так самоубийственного ядерного противостояния.
  И ведь в некоем ином случае у ее народа было бы куда только больше шансов в конце концов задышать воздухом самой доподлинной свободы, а соответственно и жить в условиях постоянного экономического роста.
  
  414
  И главное во многом все это было же подогрето именно тем до чего только светлым, но при всем том крайне ведь бездумно книжным прекраснодушием.
  И это как раз-таки оно и толкало людей искать в самых разных людях некий общий, усредняющий их элемент, хотя в самой человеческой природе его попросту вовсе вот нет.
  
  Книга дана нам в радость, а уж точно никак не затем, чтобы становиться мерилом всего ныне существующего бытия.
  И сам подобострастный взгляд на нее, как на некую чудесную жемчужину, слишком уж напоминает языческое преклонение перед предметом культа.
  А между тем и сама та чисто материальная форма книги вовсе не обязана оставаться той еще самой никак неприкосновенной святыней.
  Было бы куда разумнее приучиться создавать книги из иного, более подходящего и еще уж изначально мертвого материала.
  Ну а следовательно далее вовсе ведь уж перестать чисто по-прежнему губить и губить живую природу ради создания своих собственных культурных ценностей.
  Причем коли вообще и сохранять при всем том точно ту же бумагу, то хотя бы как есть сколь ведь явно стремиться некогда впоследствии перейти именно к таким ее видам, которые далее будут производиться отнюдь не ценой уничтожения живого леса, а из культурно выращиваемого или уж изначально никак неживого сырья.
  
  415
  Леса - легкие планеты и их следовало бы беречь всем этим миром.
  Они ведь еще понадобятся нашим детям и внукам - и не только ради хозяйственной пользы, но и ради самого так всеобъемлюще простого человеческого права дышать чистым воздухом и жить среди просторов живой природы.
  А между тем едва ли заметно, чтобы вполне уж всерьез действительно изыскивались какие-либо весьма верные способы заменить целлюлозу, которые и вправду дозволили бы раз и навсегда далее отказаться от излишнего уничтожения леса как от слишком грубого и устаревшего пути создания бумаги.
  
  Зато куда вот на редкость только охотнее человечество направляет все свои недюжие силы на создание все новых и новых средств разрушения - лишь бы до чего вот весьма успешнее сокрушить очередного идеологического противника.
  А ведь уже пора было бы сменить сами так нынешние ориентиры.
  Пора бы отказаться от тех старых догм, которые так глубоко занозили умы и слишком долго выдавались при этом за самую непреложную истину.
  И если уж заговорить о Карле Марксе, то вся вот беда заключалась никак не в его бороде и не в личностных столь откровенно свойственных ему привычках.
  Нет уж как раз в том, что слишком так многие его заранее готовые клише были выстроены с самой опасной самоуверенностью, сущей отвлеченностью и исключительным пренебрежением ко всей живой сложности человеческого сообщества.
  А именно потому доверять им как готовому ключу ко всей исторической и общественной жизни было бы крайне так совсем неразумно.
  
  416
  Вполне так напротив: именно тем самым разумным идеям, некогда привитым миру Львом Толстым и Федором Достоевским, давно пора бы уже вернуться на родину из их слишком так долгого и утомительного изгнания.
  Потому что в нынешнее зыбкое время в самой глубине российской почвы слишком вот криво осело как раз то, без чего вполне можно было бы еще довольно-таки весьма долго обойтись.
  И речь тут идет именно о той самой смертной же казни.
  А между тем, быть может, именно великие русские классики и сумели некогда убедить Западную Европу совсем окончательно от нее отказаться.
  
  Одних лишь усилий Гюго с его 'Последним днем приговоренного к смерти' для всего того едва ли ведь было бы более чем вполне предостаточно.
  
  417
  А между тем солнце подлинного гуманизма все же могло бы, пусть и с трудом, явно вот отогреть мерзлую землю бездушья и казенщины - в том числе и на русской почве.
  Но именно здесь и таится более чем серьезная опасность.
  
  Потому что абстрактная человечность слишком легко превращается в сущее оправдание самой так настоящей бесчеловечности, а в особенности тогда, когда речь заходит о преступлениях, совершенных теми, кто явно уж начисто утратил всякий человеческий облик.
  То есть лишение жизни официально вовсе так незаконно, а вот мораторий на ужасные преступления уголовного характера никто вот так никак уж явно не объявлял.
  Но это тяжело нести ответственность за то самое четко и явно узаконенное лишение человека жизни, а потому лучше такого попросту вообще никогда далее вот не будет.
  Причем ясное дело, что легче уж всего такая подмена ценностей совершается именно на том до чего еще обезличенном государственном уровне.
  Но при этом войны в которых без конца и края гибнет гражданское население никто ведь и не думал доселе отменять.
  Однако же именно вот наверху быть отчаянно 'гуманным' на одних только красивых словах и при этом явно же оказаться совершенно так бесчеловечным на деле куда и впрямь весьма попроще же пареной репы.
  
  418
  И совершенно так оно ясно, почти как Божий день: любая книга, даже самая великая, вовсе не является ярким светочем самых окончательных истин.
  Да, в ней могут быть заключены до чего наглядные черты житейской правды.
  
  Жили ведь прежде, да и живут же поныне люди, которые не пачкали страницы чернилами, а своим потом и кровью ярко и тяжело создавали тот мир, в который и впрямь порою действительно стоит всмотреться, чтобы вынести оттуда большие духовные ценности.
  Но кое-кому сколь еще нелепо кажется, будто сама близость к этим книгам непременно настраивает душу на какой-то особый, более высокий лад.
  На деле же речь нередко идет всего лишь об искусственно созданной близорукости однобокого и праздного мировоззрения.
  Ну а возникает она именно на почве самой постоянной потребности разом так забыться в столь изумительно вымышленном и бесконечно прекрасном мире высокой духовности.
  И эти дремы наяву во многом похожи на долгое сидение в барокамере: воздуха как будто становится больше, ощущения острее, но само пребывание в этом искусственном режиме еще не означает подлинной полноты духовной жизни.
  
  419
  И в конечном счете все - это на деле становится явно уж похоже на тот самый никак ведь вовсе неправомерный отказ от вполне нормального, общего воздуха жизни.
  Подобный подход к окружающей действительности фактически лишает человека по-настоящему широкого кругозора.
  
  И уж тем более он точно вот никак не поспособствует ни становлению подлинной духовности в народе, ни развитию в нем чувства собственного достоинства.
  А ведь именно это чувство, к примеру, очень вот даже заметно у до чего многих простых американцев.
  Да, среди них вовсе немало самодовольных карьеристов.
  Но вместе с тем у них с ранних лет действительно воспитывается почти врожденное ощущение личной независимости и собственной значимости.
  И это качество само по себе никак не связано не вскользь не напрямую со всей той внешней имперской политикой США.
  А в России между тем слишком так часто сколь отчаянно пытались заменить внутреннее достоинство либо отвлеченной духовной позой, либо книжным прекраснодушием.
  
  420
  Кучка олигархов, определяющих внешние сношения Соединенных Штатов, далеко не всегда прямо переносят свою волю на внутреннюю жизнь своего государства.
  И если бы в Америке кто-нибудь всерьез попытался ввести очередную 'народную диктатуру', сопротивление пришло бы не столько от самой аморфной массы, сколько от тех слоев общества, которые способны мыслить политически и организованно.
  Потому что малообразованное население, как правило, само по себе редко способно собраться для сознательной борьбы за свои права: оно слишком разрознено, слишком занято частными нуждами и слишком одиноко в своих личных обидах.
  
  И вот как раз в России дело обстояло иначе.
  Здесь значительная часть левой интеллигенции, безумно влюбившись в 'светлые истины', пафосно отрицала самую возможность какого-либо продолжения доселе существовавшего исторического прошлого.
  Но подобная позиция никак не укрепляла нравственные основы общества, а лишь обнажала самое темное и скрытое в человеческой природе.
  Дореволюционные либералы беспрестанно говорили о черных тучах бесправия и с надеждой лелеяли в душе тот самый безупречно наилучший завтрашний день.
  И все то ныне наличное общественное зло в их сознании было явно так попросту неотделимо от самодержавного государственного строя.
  И именно отсюда и родилась роковая иллюзия: будто бы стоит только разом насильственно сменить власть - и добро едва ли не само собою тогда начнет расти на ее могиле.
  То есть будто бы тот могучий государственный колосс, столь уж откровенно стоящий на пути духовного прогресса, достаточно вот будет сколь еще сходу разрушить до самого основания - и тогда почти автоматически на его аккуратно вскопанном месте тут же вырастут алые гвоздики свободы и всенародной демократии.
  
  421
  Однако уж тем самым неистово и праздно вихляющим языком можно ведь и великие горы наворотить, и на одном дыхании совсем не раз еще вообразить, будто бы весь этот мир уже переделан к чему-то более чем невообразимо как есть именно самому так удивительно наилучшему.
  Да только коли бы то чрезмерно уж благодушное и запальчивое противостояние значительной части интеллигенции существующей власти и впрямь к чему-либо могло вот еще привести, то, только ведь в конечном итоге и низвело оно страну с до чего непомерно огромным техническим потенциалом к одним лишь и только весьма модернизированным условиям нового каменного века.
  
  И вся разница тут была вот только в одном: дубина вожака оказалась бы уже никак так не деревянной.
  И все вот это случилось прежде так всего потому, что у российской интеллигенции никак не было по-настоящему действенных сил для подлинного восстания против всех тех проклятых пут тиранства, которые всегда так явно находятся не столько снаружи, сколько внутри считай ведь каждого отдельного человека.
  
  422
  Однако вот неким прекраснодушным умникам только и надо было, что до чего еще благозвучно и глубокомысленно громыхать словесами, пытаясь разгадать при помощи самых противоречивых символов 'пазл' куда только более разумного общественного мироустройства.
  Да только все эти праздные разговоры были не более чем примочкой на лоб при несварении желудка: психологически, быть может, и полегчает, а реального проку - никакого.
  
  Зато на душе у говорящего действительно становилось несколько легче, потому что он наконец-то от всей души же выговорился всласть, столь откровенно нажаловавшись на свою горькую судьбу - жить на самой окраине просвещенной Европы.
  А народ дальние отголоски всех этих милых бесед слышал, и лясы при этом не точил, а все себе на ус мотал.
  И именно потому и пошел он вслед за сущей химерой, имя которой автор предпочитает здесь никак вовсе вот совсем не указывать.
  Если же сказать обо всем том более чем обобщенно, то именно так тех самых наивных и темных людей и загнали в одну на всех гигантскую мышеловку.
  И когда она гулко захлопнулась, никакого сыра там, разумеется, явно не оказалось, - был лишь один бесконечно обещанный соблазн.
  Причем размерами эта мышеловка была во всю шестую часть суши.
  А законы, по которым отныне потекла жизнь, во многом сделались явно сродни самым так настоящим законам подполья.
  Потому и люди постепенно обратились в вечно дрожащих мышей.
  А если кто-нибудь по наивности своей или недоразумению и не дрожал, то это все равно никак не спасало его от ответственности за случайно оброненное ненароком слово.
  
  423
  Ну а те до чего деспотичные правители народных масс, что всею своей осатанелой толпой разом повылезли из самых темных углов общественного здания, никаких иных норм попросту явно не знали - да и знать не желали.
  Свой сугубо подпольный мир они яростно и бескомпромиссно сходу так выплеснули далеко наружу.
  А потому и правило у них было только одно: кто не из моей пещеры, тот мне не человек.
  
  Ну а раз все это было именно так, то и с теми чужими вовсе уж незачем было вполне всерьез церемониться.
  По отношению к ним дозволялось такое бесчеловечное обращение, какое, пожалуй, далеко не всегда пришло бы в голову даже воинам того самого жестокосердного Батыя.
  Потому что Батый, при всей своей свирепости, все же оставался человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.
  
  424
  А ведь эти ярые фанатики, до зубов же вооруженные верой в некие светлые дни совсем так иного будущего, вполне могли бы свести на нет значительную часть населения собственной страны.
  И это именно такого рода бесславный сценарий вполне легко мог срастись с живой действительностью, а особенно в условиях кровавой и скользкой революционной эпохи.
  
  Потому что вся она была до чего насквозь пропитана приторно лживыми идеалами нигде и никогда не существовавшей, трафаретно-восторженной жизни.
  И для подобной катастрофы было бы вполне достаточно уже одного того, чтобы большевиками руководил никак не Коба, этот сравнительно грубый политический уголовник, а некий иной вождь - более сладкоречивый, культурно утонченный и прекрасно знакомый с сокровищами мировой литературы.
  Таким, к примеру, был тот же Пол Пот.
  И главное, этаким великим вершителям общих судеб нет совсем никакого дела до страданий ими же оболваненного народа.
  Ими руководит одна только 'благая идея', окрыляющая их призраком грядущего светлого бытия.
  Ради нее они были готовы сдвигать горы совсем ведь не жалея ради такой цели и целых гор хрупких человеческих костей.
  И вот ведь как свидетельствует обо всем этом Деникин в 'Очерках русской смуты':
  'Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия'.
  
  425
  И ведь именно в этом и заключалось главное во всем том мнимом и безудержном устремлении куда-то и впрямь так весьма уж далеко вперед.
  Без строго выверенных и разумно обоснованных планов строительства чего-то действительно нового и лучшего возвращение назад было почти неизбежным.
  
  Одни лишь и только благие намерения никак не способны действительно сдвинуть ни на сантиметр столь прочно увязшие в вековой грязи колеса истории.
  И уж тем более никакое светлое будущее не может быть гарантировано массам как следствие безнадежно грубого убийства всего того доселе имевшего места злосчастного прошлого.
  В результате случившегося кровавого переворота прекрасные идеи, которые, быть может, и могли бы когда-нибудь осуществиться в очень далеком грядущем, попросту вот оказались в руках изуверов, во многом превзошедших даже своих далеких предшественников-инквизиторов.
  Те, по крайней мере, придерживались в своих бесовских деяниях хоть какой-то, пусть и самой убогой на свете, но все же хоть как-то внутренней логики.
  У большевиков с логикой вообще вот оказалось совсем так неладно они ведь всегда поболее полагались на одно только свое чисто пролетарское чутье.
  А вот у тогдашней интеллигенции коли вообще и был нюх на опасность скольжения в пропасть вездесуще кровавого небытия, то ведь был он сколь еще чересчур же притуплен духами слащавой восторженности по поводу самой последовательной реализации всяческих революционных идей.
  Да и вообще показное и шумное 'возвышение' трудящихся масс, обернувшееся на деле разве что самым ведь ярым их унижением, стало до чего так и впрямь самым наглядным свидетельством нравственной близорукости интеллигенции, попросту напрочь прозевавшей наиболее опасный поворот в истории всего человеческого бытия.
  И ведь никто из тех, кто должен был бы стать совестью нации, не предпринял не единой самостоятельной попытки выхватить руль управления государством у беспринципных интриганов, прильнувших к нему в до чего только короткий миг абсолютного безвластия.
  Ну а затем преследуя разве что свои всецело эгоистические цели, эти носители общественно бесполезной идеологии отравили сознание народа подозрительностью и скотскими интригами, вполне достойными любого двора эпохи абсолютизма.
  
  426
  И вполне так естественно, что большевики начали именно с низов, потому что те были самыми беззащитными и бесправными слоями всего того еще прежнего общества.
  Причем для кое-кого из той весьма ведь многослойной российской интеллигенции никогда так ни в чем не было никаких весьма существенных сомнений.
  То есть когда уж тех извечно безграмотных крестьян столь поспешно и бездумно возвращали к новым формам крепостной несвободы, в этом и проявлялся тот самый до чего глубоко продуманный государственный прагматизм, столь на деле свойственный 'мудрой' партии рабочих и крестьян, будто бы и впрямь ведущей народы мира к их светлому будущему.
  
  Но стоило этакой поистине сатанинской сталинской власти, окончательно же усмирив крестьян и рабочих, до чего всерьез так взяться за ту доселе весьма вот сколь откровенно лояльную ей интеллигенцию, как тут же и выяснилось, что на дворе - 1937 год, время чудовищных и во многом совершенно беспричинных репрессий.
  Правда вот разумеется, что уж сосредоточивать все свои усилия на одних и только палачах или на той весьма заметной части интеллигенции чекистской власти было вот попросту никак невыгодно.
  А именно потому она хватала в еще только больших количествах и всякую ту мелкую городскую рыбешку - но во многом то был один лишь отвлекающий маневр, позволявший беспрепятственно охотиться за куда более крупной добычей.
  И неужели можно вот всерьез подумать, будто бы простые сельчане - не люди?
  И уж будто вот, когда их миллионами бросали зимой в сибирской тайге без пищи и теплой одежды, то вот и было куда гуманнее фашистских газовых камер разве что потому, что уж выглядело оно как-то сколь непременно иначе?
  
  427
  Однако для весьма так значительной части российской интеллигенции подобные вехи исторического процесса были уже заранее внутренне оправданы.
  И оказалась она столь ведь понятливой именно в силу своей восторженности и крайне наивной веры в сами основы ныне происходящего.
  И вот как довольно точно передает это состояние Евгения Гинзбург в своем романе 'Крутой маршрут':
  'Хоть я и чувствовала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью.
  Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии'.
  
  И именно в этом и заключалась одна из главных трагедий минувшего века: человек вполне уже мог до чего и впрямь отчетливо видеть весь тот так и длящейся все ту историческую эпоху кошмар, но все еще не находил в себе сил отвергнуть те основания, из которых кошмар этот до чего только неспешно же вырос.
  
  428
  Причем автора данных строк посадили бы, пожалуй, уже в 1932 или 1933 году - сперва года на три или четыре, а затем, вполне возможно, и переоформили бы его дело по новым, стремительно ужесточившимся правилам уже на целый так четвертак.
  А то и в 1937-м попросту вот поставили бы его разом к стенке.
  
  И ясное дело - за что: за почти интуитивные высказывания в духе той правды, что стала тогда совершенно вот неприемлемой в стране, где на долгие годы воцарились темень и ложь марксистского мракобесия.
  И ведь само возникновение этакого зловеще-языческого режима, способного на действия, уже никак отныне вовсе не связанные с человеческим обликом, было вполне обусловлено самым-то полным отсутствием каких бы то ни было тормозов у российской государственной машины.
  И именно это в конечном счете и низвергло ее в ту самую кровавую и дикую бездну.
  Гитлеровский режим, как и сталинский, был тоже вот до чего явно направлен на физическое уничтожение своих врагов.
  Но сталинская система особенно страшна была тем, что ее террор слишком легко обращался не только против явных противников, но и против тех, кто просто случайно сбился с шага, оступился, усомнился или оказался не ко времени попросту неудобен.
  Речь тут шла уже не только о врагах, а почти о каждом, кто хотя бы на миг выпал из общего строя.
  И именно в этом и проявлялась одна из самых мрачных черт сталинской власти: она пожирала не только чужих, но и своих - вчерашних друзей, союзников, исполнителей и крайне молчаливых попутчиков.
  И даже тот совершенно случайный и неверный взгляд брошенный совсем не в ту сторону мог тогда стоит человеку свободы, а то и жизни.
  
  429
  Сталин всегда действовал бескомпромиссно, вкрадчиво и бил только наверняка.
  Главной его заботой было создание такой атмосферы, при которой враги боялись бы лишний раз чего-либо выдохнуть, тогда как полной грудью дышать мог разве что он один - Хозяин всего и вся.
  И эта атмосфера во многом как раз и поспособствовала грубому, повседневному, почти обиходному уничтожению духовности, стиранию в труху самых важнейших сторон человеческой совести.
  
  Вот почему именно как раз она и стала одной из главных причин разложения общества на отдельные элементы - почти на касты и племена, как это бывало во времена древнейших деспотий.
  И ведь происходило все это прежде всего потому, что сталинский режим делал ставку не только на физическое уничтожение, но и на моральное уничижение тех, кого никак не могло на деле коснуться уничтожение чисто физическое.
  И весьма существенной преградой на его дуболомном пути подлинным же жаропрочным монолитом общенациональной совести могла бы стать одна лишь только та интеллигенция, которая и вправду умела бы мыслить тревожно и ответственно, а не просто вот беспрестанно жевала свой 'интеллектуальный хлеб' в чисто своем укромном углу.
  И только такой человек - гордый рыцарь, а не слуга печатного слова, живущий дарами собственного воображения, - мог бы на деле вступиться за свой измученный народ.
  Однако вот чего-либо подобное было бы возможно разве что лишь в том самом случае, кабы ему было дано то самое сколь еще острое же чувство внутренней сопричастности ко всему происходящему и ясное понимание того, что в его стране действительно творится нечто поистине чудовищно неладное.
  
  430
  Некоторые проблески явно свидетельствующие о некотором все-таки вполне уж доподлинном наличии весьма праведно мыслящей духовной элиты, то и дело прорывавшиеся сквозь серую прозу жизни, все же подчас вынуждали вождя, переминаясь с ноги на ногу, время от времени выдавать народу некую очередную жертву.
  А именно кого-нибудь из своих вертких и юрких подручных, кому как раз и пришла значит ныне пора действительно стать самым наглядным символом будто бы сколь незамедлительного размежевания со всем тем сколь очевидным и бесславным беззаконием, что вот тогда явно творилось по всей же стране.
  
  А несколько позже он до чего деловито прошерстил уже и восторженную интеллигенцию, и самих отъявленных своих палачей.
  Вот это-то и называется самым так страшным пиком сталинских репрессий.
  Но ведь за те долгие двадцать лет до того неужели нельзя было хотя бы вот попытаться найти в себе силы, чтобы всей массой общественно проявленного разума все-таки вырваться из тенет тупой, безразличной и бездейственной покорности?
  Пусть могучий рупор большевистской агитации и был тогда почти всесилен, все же бороться следовало сообща, а не каждому поодиночке, бредя лишь по своей чисто отдельной стезе.
  Но, как видно, сны Веры Павловны были для многих куда милее, чем вся та до чего беспардонно наглая явь.
  
  431
  Чернышевский жил в ту самую эпоху, когда российскую интеллигенцию буквально вот фактичекски распирало от словесной воинственности, слишком так легко затем ведущей к бессмысленному и бесшабашному бунту простого народа.
  И все же подобные настроения в своем конечном выражении могли бы дать хотя бы вот некоторые положительные плоды - подлинные, а не липовые до девятого знака после запятой.
  
  Потому что тот бунт, который вовсе никак не замахивается на тотальную переделку мира, а требует лишь усиления прав и некоторого облегчения народной участи, явно уж никак не стремится сходу перекроить всю существующую действительность в самом идеальном соответствии с чьим-либо яркими и до самого отчаяния соблазнительными сновидениями.
  Ну а после того никем непрошенного и откровенно серого осуществления данных 'благих перемен' вполне может оказаться, что весь этот мир до чего еще внезапно предстанет уж в виде дьявольского кошмара - и во сне, и наяву.
  
  432
  И надо бы тут как есть уж сразу заметить: все эти прекрасные архитектурные ансамбли советской эпохи вполне могли бы совсем в одночасье обратиться в прах, перейди та никак небезызвестная холодная война в ее и поныне вполне ведь мыслимую и немыслимую, поистине адски горячую стадию.
  А нечто подобное действительно могло разом еще случиться в результате самого беспрецедентного в истории человечества ядерного столкновения между СССР и США в том самом роковом октябре 1962 года.
  
  И то была бы еще одна дьявольская революция - но уже в том поистине общемировом и окончательно так гибельном масштабе.
  А между тем не будь на челе России этакого страшного проклятия в виде красноокого беса большевизма, и русский человек, вполне может быть, еще явно направил бы все свои силы совсем в другую сторону - не в самоистребительное противостояние, а в подлинное великое созидание.
  И именно тогда, он и впрямь-то возможно вот ныне ступил ногою первооткрывателя на пока еще вовсе так девственную поверхность Марса.
  Потому что та другая страна могла ведь добиться безупречно реальных, а не призрачных успехов, если бы ее не разрывали изнутри свои собственные идеологические войны.
  Но вместо этого почти вся энергия ушла на бессмысленное внутреннее и внешнее противоборство, которое слишком так легко могло перерасти в тот самый окончательный кризис всей же жизни на этой пока еще весьма благодатной земле.
  
  433
  И, кстати, надо бы тут сразу и безо всякого прекраснодушия весьма вот вальяжно заметить: на русской почве и впрямь в конце концов вполне могли бы расцвести цветы той самой доподлинной и экономически плодотворной демократии.
  И во имя должного осуществления данных весьма насущных свершений вовсе уж не обязательно было бы использовать в качестве фундамента ту до чего безумную сверхидею всеобщего равенства и братства, что и вправду совсем так беззастенчиво требовала предварительного уничтожения всех до последнего 'негодяев' и 'лжецов'.
  
  Тем более что сколь весьма немалого и впрямь на деле можно было добиться и без тотального насилия и самого так бездумного пролития рек совершенно невинной человеческой крови.
  И именно в таком духе все вот и могло далее развиваться, хотя бы потому, что одной из наиважнейших причин отмены крепостного права стали в том числе и те до чего бесконечные и все более опасные крестьянские бунты.
  Стало быть, до чего еще многое было возможно изменить и тем самым вполне ведь практическим, более цивилизованным путем - постепенно меняя окружающую действительность посредством непрекращающегося общественного давления, протестов и многотысячных выступлений.
  Власти очень редко замечают каких-либо отдельных людей.
  Но она точно никак так не может столь же легко не замечать широкие массы народа заполонившие городские улицы.
  А потому и возникает тот самый простой вопрос: была ли вообще хоть какая-то вообще вполне так подлинная народная необходимость во всей той кровавой бойне, что засосала страну в пучину беззакония и в торжество одного лишь грубого физического насилия?
  Да ведь вместе с тем это уж было еще и самым прямым издевательством над здравым смыслом, над человеческой учтивостью и вообще над всем тем, что только делает общественную жизнь хоть сколько-то не безликой и вполне прочувствованно до конца человеческой.
  
  434
  Что же касается индивидуального террора, то никакой действительно стоящей общественной пользы он принести с собой совершенно не мог.
  Зато он вполне недвусмысленно узаконивал те самые методы, которые затем и принес с собою новый 'пролетарско-царский' режим.
  
  А впрочем и само его уж до чего еще вполне крамольное возникновение во многом оказалось, считай так заранее подготовлено именно тем искусственно привитым на русской почве европейским либерализмом, который слишком ведь легко отрывался от всякой живой исторической и государственной традиции.
  А именно потому он так часто приходился не ко двору - в стране, где государство и общество слишком долго жили совсем по иным, не общеевропейским правилам.
  В общеевропейском понимании человек и закон действительно во многом связываются между собой книгой, мыслью, правовой культурой.
  Но это совсем не так в случае России, где нет весьма строгой привязки всей общественной жизни к весьма строгой букве закона.
  А если это так, то и писанное в кабинетной тиши в ее широких просторах вообще вот совсем так явно попросту уж нисколько не применимо.
  Ну а следовательно и близко никак не стоит слишком-то умиляться прекрасным и благим идеям всеобъемлющего гуманизма.
  Сами по себе они никак не могут стать верной панацеей от многовековых общественных недугов.
  Более того, будучи слишком вот назойливо навязаны тому самому изначально же грубому и внутренне неподготовленному общественному организму, они слишком-то легко затем создают предпосылки не к нравственному возвышению, а ко всей той только последующей деградации моральных и этических ценностей.
  Да и вообще все те страшные гримасы судьбы - как в жизни отдельного человека, так и в судьбе целого государства никак невозможно будет до самого конца распознать посредством одной только художественной литературы.
  Ее произведениям еще изначально была предназначена совсем так вовсе иная куда только более прозаичная судьба.
  
  435
  Книга она точно ведь никак не сможет во всем до конца весьма уж более чем ответственно послужить сколь так надежным постулатом морали в действиях человека в его обыденном, а потому и впрямь-то совсем исключительно обывательском существовании.
  Она может оказаться одним лишь явным подспорьем, но совсем не учителем, раз тем кем-либо до чего прекрасным слогом написанным строкам, была и впрямь еще заранее предначертана та фактически бессмертная судьба, но при этом никак не могло быть им свойственно, создавать вокруг себя совершенно иную, куда поболее величественную вездесуще уж ярко саму так собой просветленную действительность...
  
  Да и вообще, книги они писались никак не затем, дабы кому-то некогда и впрямь еще довелось весьма вот наглядно уж получить до чего только определенные и более чем исчерпывающие ответы на все те столь беспрестанно тревожащие многих этические вопросы самого вот каждодневного бытия.
  Причем так это в том числе и из-за великой множественности вариаций одних и тех возможных событий.
  Автор, попросту никак не сможет на своем личном опыте вполне полноценно же буквально-то все в этом мире до самого конца разом изведать. То есть никак не получится у него затем ведь подать именно на блюдечке самую верную оценку всякой той или иной до чего еще весьма разной специфики каждой уж конкретной зачастую от всего того остального исключительно обособленной и чисто по-обывательски житейской ситуации.
  Кроме того, жизни неизменно свойственно весьма уж до чего еще существенно видоизменяться, и то, что ранее попросту не существовало, сегодня вполне однозначно становится самой обыденной частью поистине повседневно ныне существующего общественного быта.
  
  436
  В сущности, хорошими книгами человек и вправду вполне может воспользоваться - но лишь как самой общей теорией морали.
  Все вот то конкретное ему приходится вбирать уже из самой действительно существующей жизни.
  Потому что чисто житейская сущность человеческого существования куда только многообразнее и сложнее, чем это вообще можно отразить в литературном произведении.
  И вот он всему тому самый наглядный пример.
  Человек, находясь в лагере для военнопленных, предал свою родину и пошел на службу к немцам.
  Казалось бы, перед нами самый последний негодяй и предатель собственного народа.
  Но и тут все может быть не так уж и просто.
  Представим себе русского крестьянина, у которого 'свои' уничтожили всех родных и близких.
  И вот в лагере он встречает комиссара, который когда-то, изрыгая черную брань и действуя со всей революционно беспощадной нагловатостью, раскулачивал его родную семью.
  Ясное дело в таком человеке вполне могла вскипеть вся его кровь.
  И если бы он не выдал этого комиссара немцам, то, быть может, явно еще счел бы это изменой памяти своих близких, за чью мученическую и безвинную гибель он так и не сумел самую верную рукой отомстить.
  Ну а, выдав комиссара, он уже не мог оставаться просто бесправным пленным.
  Отныне он оказывался между двух смертей - и под вражеской властью, и перед лицом своих бывших товарищей.
  
  437
  Автор вычитал эту историю в книге подполковника Советской армии, освобожденного лишь в 1958 году; книга, кстати, вышла в Тель-Авиве.
  
  И вот это как раз в подобном уж случае судить человека по той заранее готовой и слишком так простой моральной формуле уже никак вот вовсе нельзя.
  Это вот за какое-либо мелкое зло, а порою и за зло довольно большое, когда все вот живы здоровы и вполне остается же возможность преспокойно жить дальше, мстить, быть может, явно не обязательно.
  Но когда человек остался круглым сиротой, а виновник его бед действовал вполне сознательно и хладнокровно, - тогда все это выглядит уже совсем вот нагляднее и куда так страшнее.
  
  438
  Во всех остальных случаях следовало бы прежде всего все до чего только хорошенько обдумать, а вовсе не следовать за драматическими героями книг - и уж тем более за тем самым сколь еще чрезмерно ревнивым шекспировским Отелло.
  
  Поэтому, говоря об неких общих вещах, а не о каком-то одном частном и предельном случае, необходимо, пусть и скрепя сердце, разом признать: жизнь знает множество как смягчающих, так и весьма серьезно отягчающих вину обстоятельств.
  И книги, при всем их величии, вовсе не способны до конца распутать все хитросплетения этой нашей новой, сложной и урбанистической жизни.
  
  439
  Да, в стоящих книгах нередко можно обнаружить глубоко посеянные в почву реальности семена вполне естественного житейского здравого смысла.
  Но чаще всего они существуют там лишь в виде самых общих разъяснений неких вполне наличествующих явлений, а вовсе не как их самый же весьма глубокий и конкретный прагматический анализ.
  И вот ведь он самый наглядный тому пример из рассказа Чехова 'Дома':
  'Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним'.
  
  Здесь, в сущности, ясно указано только лишь следствие.
  Причина же остается никак неразъясненной.
  А между тем ответ, по-видимому, состоит уж собственно в том, что общество все еще слишком похоже на стадо: оно почти так инстинктивно боится всякой неожиданной перемены, подозревая в ней явную угрозу своей грядущей погибели.
  
  440
  Безусловно, в самых разных книгах отражаются едва ли не все проявления человеческой природы, и потому талант писателя есть не только благо, но и явная опасность - особенно в тех случаях, когда он начинает служить плоским мыслям об авральном и глобальном переустройстве всего того ныне существующего бытия.
  И самым так прямым образом это касается не одних только писателей, но и всех прочих деятелей искусства.
  
  Если же вполне всерьез заговорить о главной задаче, которую сама эпоха ставит перед художественной литературой, то она состоит прежде всего в умении развивать мышление, воображение и здравый смысл в той самой нравственной области, а именно в сфере морали и совести.
  А вот весьма практическому добру способны научить одни только живые люди.
  Да и то даже вот их усилия нередко подтачиваются той самой уголовной романтикой, которая подчас слишком сильно манит еще не совсем окрепшую душу.
  
  441
  Книги и впрямь на деле способны несколько расширить внутренний мир человека, однако сами по себе они довольно же слабо затрагивают его самые так сокровенные душевные качества - особенно если на сознание не действует столь же серьезно и то самое до чего постоянное влияние всех тех живых, вполне уважаемых им людей.
  
  Мир, в котором живет человек, более чем непременно является его наиболее так естественной средой, а потому именно он во многом и обусловливает его внешние проявления и поступки.
  И если книги порою заставляют дурного человека сколь еще тщательнее подыскивать моральные оправдания собственным подлостям и интригам, то тем самым они не уменьшают, а, пожалуй, только увеличивают количество зла в этом и без того несовершенном мире.
  
  442
  И, кстати, сама по себе мысль о том, будто книги и впрямь вполне способны сделать человека лучше, есть не более чем яркая фантазия людей, никак не желающих понять простой вещи: их собственная высокая духовность и возвышенное сознание чаще всего являются плодом не чтения как такового, а тех тяжких трудов их родителей, которые всеми силами вложили в них всю свою душу, чтобы они затем выросли вполне достойными людьми.
  И вот откуда-то отсюда же рождается другая ошибка.
  
  И это случается именно тогда когда по отношению к людям, выросшим в совсем иных жизненных условиях, до чего сходу начинают предъявляться точно те же самые требования.
  Вот будто бы и от них можно столь же легко ожидать все признаки высокой морали, тонкой духовности и возвышенного сознания.
  И ведь всего этого никак не просят хотя на деле все это можно до чего терпеливо и живо постепенно взрастить в том или ином человеке.
  Нет, это до чего нередко пытаются именно так почти насильственно вынуть из чужого до чего блеклого и недоразвитого нутра, словно такие качества уже обязаны там находиться по одному лишь только праву всякого того вполне достойного общечеловеческого существования.
  То есть и впрямь как будто бы высокая духовность сколь еще на деле является самым естественным и неотъемлемым атрибутом всякого достойного человека.
  А между тем чаще всего за этим стоит не понимание другого людского сознания, а одно лишь самое инстинктивное восприятие всего окружающего мира как самого так естественного продолжения самого же только себя.
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"