Виктор стоял на деревянной галерее, куда он вышел из зала, что находился на втором этаже, и оглядывал двор - теперь уже по-хозяйски, не как захватчик. Ладони его лежали на шершавых, рассохшихся перилах, а сам он, перегнувшись вперёд, смотрел вниз, во двор. Доски под его ногами едва слышно поскрипывали, и этот звук, такой будничный и мирный, странно контрастировал с тем, что творилось здесь всего день назад.
Двор, открывшийся его взгляду, был метров тридцать в длину и немногим больше в ширину - узкий, стиснутый каменными стенами, он походил скорее на колодец, чем на внутренний двор твердыни. От донжона, в котором он стоял, отходили две стены с деревянными галереями, тянувшимися вдоль всего периметра, - старые, почерневшие от времени доски, местами подгнившие, с щелями, в которые свободно пролезал палец, но в целом ещё державшиеся. Кое-где на них темнели пятна сырости, и мох, серый и жухлый, гнездился в трещинах. На галереи вели две лестницы - грубо сколоченные, с такими же грубыми, но надёжными перилами, отполированными до блеска сотнями прикосновений, - и с них же можно было попасть в донжон, всё по той же галерее, окружавшей внутренний периметр по кругу. Никаких крыш или навесов над галереей не было - всё под открытым небом, и сейчас, в утреннем свете, доски отливали серебром от невысохшей за ночь росы.
Четвёртой стены как таковой не существовало - её заменял длинный хозяйственный пристрой, одноэтажный, но высокий, высотой почти со стену, сложенный из того же серого, почерневшего от времени камня. Это было понятно: пристрой располагался на самом краю каменного утёса, торчавшего над излучиной реки. С той стороны опасности не было - отвесный обрыв уходил вниз на добрых двадцать метров и внизу, под ним, лениво текла тёмная, маслянистая вода, закручиваясь воронками у замшелых валунов. Место было выбрано с умом: каменный клык, торчащий из земли, защищал четвёртую стену надёжнее любых бастионов. В пристрое этом, судя по доносившимся звукам - конскому ржанию, стуку дерева, чьим-то приглушённым голосам, - размещались конюшни, склады и какие-то подсобные помещения. Жизнь там уже кипела: Готье, судя по ритмичному стуку, колол дрова .
"Вот и вся фортификация", - подумал Виктор, разглядывая зубцы стены, что темнели на фоне бледного утреннего неба. Зубцы были старые, выщербленные, кое-где осыпавшиеся, и между ними зияли провалы, в которые мог бы пролезть человек. "Ни тебе барбакана, ни машикулей. Осыпавшийся ров без воды, мост, который не поднимался неизвестно сколько лет, да стены, на которые при должной сноровке можно взобраться по приставной лестнице. Если сюда сунется кто-то серьёзный - долго не продержимся".
Он помолчал переводя взгляд с башни на ров, со рва на мост, и вдруг усмехнулся собственным мыслям. "Хотя, если ты приставляешь лестницу, а со стен её отталкивают длинными шестами - приятного мало". Он представил себе эту картину лестница, упирающаяся в край зубца, тяжёлый шест в руках Готье или Андре, и враг, летящий вниз с восьмиметровой высоты. Представил, как тело ударяется о камни на дне рва, и поёжился - но не от страха, а от холодного осознания: это работает. Это действительно может сработать. Он посмотрел вниз, на заросли крапивы, усеивавшие дно рва, на сухие, осыпавшиеся края, на камни, валявшиеся там и тут. Ведь ещё добавлялась высота самого рва - сухого, заросшего чертополохом и дикой крапивой, - и в сумме набиралось метров восемь до земли. Восемь метров падения. "Хороший замок, - заключил он про себя, и от этой мысли настроение его ощутимо поднялось. - Добрый замок. Мой замок. У других и такого не было. А у меня - есть".
Он вздохнул втянул носом холодный воздух, пахнущий осенью и близкой рекой и вошёл внутрь донжона. После яркого утреннего света полумрак показался кромешным, и Виктор на мгновение замер на пороге давая глазам привыкнуть. В нос ударил запах застарелого дыма, воска, старого дерева и ещё чего-то неуловимого - того самого запаха, который он уже начинал ассоциировать с этим замком. Запаха времени. Пиршественный зал где он ночевал занимал почти весь второй этаж. Сейчас он был пуст, и Виктор ещё раз оглядел его, примеривая на себя обстановку, как примеряют чужой камзол. Длинный дубовый стол, всё ещё заваленный остатками вчерашнего ужина барона - обглоданные кости, рассыпанные по столешнице, зачерствевшие корки хлеба, оплывшие огарки свечей в лужицах воска, жирные пятна на дереве, колода замусоленных карт оставленная игроками в пикет, - всё это напоминало о человеке, которого он убил. О человеке, который ещё сутки назад сидел на этом самом стуле и бросал карты на стол. Массивные стулья с высокими резными спинками, лавки вдоль стен, огромный открытый камин, уходивший своей закопчённой трубой куда-то выше, в следующий этаж. На стенах висели щиты с геральдическими символами - какие-то незнакомые гербы, - и яркие, но выцветшие от времени банеры, которые всё ещё напоминали, что он ненастоящий барон этих мест. Три больших кованых клетки на цепях свисали с потолка - светильники, куда вставлялись то ли толстые свечи, то ли плошки с жиром. Потолок был закопчённый за столетия наверное, чёрный как сажа, и мощные дубовые стропила, на которые ушли целые деревья, пересекали его как рёбра гигантского зверя.
"Интересно, что там с верхним этажом?" - подумал Виктор, задрав голову и разглядывая балки. Он представил себе ещё один зал, такой же огромный, может быть, с окнами на все четыре стороны, и эта мысль заставила его двинуться дальше.
В углу зала, в толще каменной кладки, он заметил узкий проём, которого не разглядел ночью. Подошёл ближе. Это оказалась винтовая лестница - тесная, крутая, с вытертыми тысячами шагов ступенями, уводившая куда-то наверх. Он ступил на неё, и камень отозвался глухим эхом, заметавшимся между стен. Подниматься было неудобно ,ступени оказались непривычно высокими, так что после двух десятков шагов начали ныть колени. Через ещё несколько витков он вышел на узкую площадку с дверью. Лестница уходила куда-то выше, совсем под крышу, в чердачную тьму, но туда Виктор пока не пошёл.
Дверь, на массивных железных петлях, была приоткрыта. Виктор толкнул её - петли скрипнули протяжно и жалобно, - и оказался в верхнем зале донжона. Это было то, что он искал.
Комната оказалась велика - шагов двадцать пять в длину, примерно столько же в ширину. У одной стены стояла массивная кровать с деревянной рамой, застеленная грубым, большим одеялом из толстой шерсти, откинутым в сторону. Простыни были скомканы, подушка примята - видно, барон вставал с этой постели в последний раз, ещё не зная, что больше в неё не ляжет. У другой - массивный дубовый стол, заваленный бокалами, подсвечниками, свитками и обрывками пергамента, - целый архив, ещё не разобранный, ждущий своего часа. В углу был маленький камин и над каминной полкой висел единственный гобелен - выцветший, но всё ещё хранивший следы какого-то охотничьего сюжета: собаки, олень, всадник с копьём. Краски поблёкли, но всё ещё можно было разобрать напряжённые тела гончих и испуганный взгляд оленя. Из узких окон забранных настоящими стёклами - толстыми, зеленоватыми, с пузырьками воздуха, застывшими в стеклянной массе, - открывался вид на реку и дальний лес, уже начинавший желтеть по краям. Множество шкафов, сундуков и лавок дополняли убранство комнаты. И наконец в противоположной от входа стене, темнел деревянный стеллаж-держатель для оружия и доспехов. Разрозненные мечи и топоры, арбалеты и элементы доспеха - всё брошено небрежно, покрыто толстым слоем серой, пушистой пыли в которой отчётливо виднелись чьи-то пальцевые следы.
"Видимо, баронские покои, - подумал Виктор, оглядываясь. - Подходит. Буду жить здесь".
Он прошёлся по комнате, провёл рукой по столу ладонь оставила на пыльной столешнице длинный след, по каминной полке, по спинке стула. Пыль была везде, густая, серая, и он подумал, что первым делом нужно будет найти какую-нибудь тряпку и навести здесь порядок. В камине ещё пахло дымом, старым и горьким. На неровной каминной полке, лежала забытая кем-то перчатка - потрескавшаяся, старая и какая-то массивная книга в переплёте из толстой, растрескавшейся кожи, с металлическими застёжками, позеленевшими от времени.
Он сел на кровать, и перины в тюфяке послушно промялись, принимая контуры его тела. "Моя комната, - подумал он, закрывая глаза и чувствуя, как напряжение медленно уходит из плеч, из шеи, из спины. - Моя кровать. Мой камин. Мой замок". Мысль эта всё ещё казалась чужой и нелепой, но он упрямо повторял её про себя, надеясь привыкнуть. Потом встал и подойдя к столу, принялся разбирать бумаги.
Свитки и пергаменты, разбросанные по столу, были непонятны для него. Почерк неровный, с брызгами чернил, размашистая пропись - не то, что аккуратные строки кастелянской книги. Возможно счета, договоры на поставку чего-то, долговые расписки, какой-то разрозненный архив. Он вертел их в руках, щурился, пытался разобрать хоть слово, но буквы прыгали перед глазами, и он откладывал свиток за свитком, пока взгляд его не упал на сундук.
Сундук стоял в углу, за кроватью, - массивный, обитый потемневшей бронзой, с навесным замком. Виктор опустился на корточки и осмотрел замок. Работа простая, без секрета - навесной, с большим ключом. В связке, которую оставил кастелян, было несколько ключей разного размера, и Виктор, достав их принялся подбирать. Первый не подошёл - слишком велик. Второй - не повернулся в скважине. Третий самый маленький, с простой бородкой, вошёл мягко и замок щёлкнул открываясь. Крышка откинулась явив на свет содержимое.
Барон награбил немного - но и немало. Ворох кожаных кошелей, набитых серебром, - монеты были разные, разного номинала и разных держав, с профилями королей и герцогов . Два небольших золотых слитка, тускло блеснувших в полумраке. Стопка серебряных блюд разного размера - от крохотного, как ладонь, до огромного, в которое целиком поместился бы поросёнок. Несколько кинжалов в дорогих ножнах с причудливой отделкой - рукояти из морёного дуба, кости, рога, с серебряными заклёпками и гравировкой. И шкатулка, полная разнообразных перстней и цепочек, - все вещи разных размеров и разного качества, от грубого серебра с печаткой какого-то цехового старшины до изящной золотой цепочки достойной епископа. В углу сундука, под грудой тряпья, он обнаружил ещё одну книгу - не хозяйственную, а в кожаном переплёте с остатками позолоты, какой-то богатый псалтырь или иная церковная книга. Раскрыв её наугад Виктор принялся разглядывать страницы: богатая цветная каллиграфия, писанная на старофранцузском, с виньетками и миниатюрами, выполненными вручную, - синий, киноварный, золотой. Он попытался прочесть хоть строчку, но почерк был настолько вычурным и стилизованным, а язык - настолько далёким от того, чему его учили в университете, что он вздохнул и отложил книгу на потом.
Он закрыл сундук и задумался. Деньги были. Не такие, чтобы разбогатеть и жить бездумно, но достаточно, чтобы прожить зиму, заплатить людям и попытаться укорениться в этом мире. Оружие и доспехи тоже имелись - те, что они сняли с убитых разбойников, плюс арсенал самого барона, который ещё предстояло разобрать. Но что со всем этим делать? Как управлять замком, если он понятия не имеет, сколько у него зерна, сколько людей, сколько земли? В голове роились вопросы, на которые он не знал ответов, и это бесило его сильнее, чем самая жаркая схватка.
И тут он вспомнил о старике. О том, как Рено остановил его во дворе, схватив за плечо. Человек, который десятки, возможно, лет служил в этом замке, знал здесь каждый угол, каждую щель. Человек, который вёл книги и помнил все долги. Человек, которого Виктор собрался отпустить на все четыре стороны и которого Рено, к счастью, остановил.
"Дурак, - обругал он себя, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнули свитки. - Надо бы его расспросить. Не просто проверить кошель, а посадить за стол и вытянуть всё, что он знает. А я его выпустил, как последний простофиля".
Он вскочил с кровати и подошёл к окну, ведущему во двор. С усилием открыл рассохшуюся раму - дерево заскрипело, стекло задребезжало в свинцовом переплёте, - и выглянул наружу. Внизу, во дворе, не было видно никого, кто бы мог помочь. Готье куда-то ушёл. Кричать "Рено!" отсюда было бесполезно - голос затерялся бы в толще стен и шуме двора. Спускаться самому - лень. И тут он наткнулся взглядом на мальчишку.
Антуан - как он сам назвал себя когда-то, - сидел у колодца и разглядывал окружающий его двор, заставленный телегами, и явно бездельничал. Мальчишка за прошедшие дни отъелся, отмылся и перестал шарахаться от каждой тени. Щёки его округлились, синяки под глазами исчезли. Пьер выдал ему чистую рубаху и короткую куртку из трофейных, и теперь он выглядел почти как слуга .
- Антуан! - позвал Виктор, перегнувшись через глубокий каменный подоконник.
Мальчишка вскинул голову, и его глаза, всё ещё хранившие память о тулузских переулках, настороженно уставились на нового хозяина.
Антуан кивнул и не задавая лишних вопросов сорвался с места. Он пронёсся мимо колодца, мимо телег, вбежал в первую же дверь хозяйственного пристроя и скрылся внутри. Виктор смотрел ему вслед, пока маленькая фигурка не исчезла в темноте дверного проёма, а потом повернулся и медленно пошёл обратно по лестнице в рыцарский зал на втором этаже.
Нужно было разобраться. Подбить бухгалтерию, определиться с размещением людей, выяснить, чем он владеет за воротами замка. И где-то там, в глубине замка, были подвалы, в которых, по словам сира Гийома, барон держал пленников.
Спускаясь по винтовой лестнице, он думал что возможно зря отпустил старика, не предложив ему новую работу. Но ошибку ещё можно было исправить. Если он вообще согласится вернуться к человеку, который только что вышвырнул его из дома, где он прожил много лет.
Виктор вышел в пиршественный зал и подойдя к столу, решительно сгрёб прямо на пол остатки баронского ужина. Кости, корки, огарки - всё полетело вниз, и грохот разнёсся по залу . Предстоял разговор. И к этому разговору следовало подготовиться.
В зале медленно, словно нехотя, разгорался огонь. Виктор, не дожидаясь слуг, сам подбросил в камин несколько поленьев - сухих, потрескивающих, найденных тут же, у очага, сложенных в небольшую поленницу и теперь пламя, набирая силу, лизало почерневшие камни кладки, отбрасывая на стены дрожащие тени. Светильники-клетки, свисавшие с потолка на длинных цепях, он зажигать не стал - не понятно, где тут свечи, да и незачем камин теперь давал достаточно света, чтобы видеть лица собеседников. Он расположился во главе длинного дубового стола и ждал, разглаживая ладонью страницы кастелянской книги. Перед ним лежала та самая книга - раскрытая, со страницами, исчерченными аккуратным, убористым почерком.
Шаги на лестнице раздались раньше, чем он ожидал. Сначала тяжёлая, уверенная поступь Рено, потом - шаркающая, медленная, старика. Виктор выпрямился оторвался от книги и приготовился.
Дверь отворилась. Первым вошёл Рено, за ним, щурясь от яркого света камина, переступил порог бывший кастелян. На его лице, изрезанном морщинами, застыло выражение настороженного, усталого ожидания. Антуан, выполнивший поручение, маячил за их спинами, но по знаку Рено тут же исчез, притворив за собой дверь.
- Садитесь, - сказал Виктор, указывая на стулья напротив. - Оба.
Рено, не чинясь, сел по правую руку от Виктора, чиркнув мечом по доскам пола. Старик, поколебавшись мгновение, опустился на край стула с высокой резной спинкой и сложил руки на коленях, как человек, готовый принять любой исход дела.
- Как тебя зовут? - спросил Виктор.
- Жерар, господин, - ответил старик. - Жерар из Мон-Сени. Но здесь меня всегда звали просто Жерар-ключник. Или старый Жерар. Кому как нравилось.
- Хорошо, Жерар. Я хотеть спросить тебя. Не как пленник. Как человек, который знать замок... как ты служить тому человек? Скверный человек!
Старик долго молчал, глядя в стол. Его руки, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали - то ли от старости, то ли от волнения. Наконец он поднял голову и заговорил. Голос его был глух, но твёрд.
- Я служил не ему, господин. Я служил его отцу. Старому барону Артуру де Шато-Нуар. Это был суровый, но справедливый человек. Он не грабил на дорогах. Он держал слово. Он ходил к мессе, заботился о своих людях, и земли его, хоть и были невелики, приносили доход. Я поступил к нему на службу ещё юношей, когда у меня не было ничего, кроме дырявых башмаков. Он дал мне кров, стол и дело - и я делал это дело честно сорок пять лет.
Он замолчал, переводя дыхание.
- А потом старый барон умер. И его место занял сын - тот, кого вы убили вчера. Молодой барон. - Он поморщился, произнося это. - Сначала я думал, что смогу служить и ему. Но он с каждым годом становился всё хуже. Он выгнал старых слуг, которые ещё помнили его отца. Поссорился с соседями. Начал хватать людей на дорогах. А потом... - он осёкся, и его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
- Жена, - негромко подсказал Рено.
Старик кивнул, не поднимая глаз.
- Она была добрая госпожа. Из хорошего рода. Он запер её в башне, когда она попыталась его образумить. Потом она умерла. А я остался. - Он поднял голову и посмотрел прямо на Виктора. В его выцветших глазах стояла мука. - Почему я не ушёл? Но куда мне было идти? Кому я нужен, старый человек, который только и умеет, что считать и вести книги? В городе меня никто не ждал, земли у меня не было, семьи не осталось. А здесь был мой дом. Мой замок. Думал - может, одумается. Не одумался.
Он замолчал, и в зале повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. Рено, сидевший рядом, хмурился . Виктор молчал, осмысливая услышанное. Он видел перед собой не просто слугу, не просто кастеляна. Он видел человека, который прожил жизнь в тени сначала одного господина, потом другого, и сохранил при этом достоинство. Это вызывало невольное уважение.
- Хватит, - сказал он наконец. - Всё понял. Теперь о деле.
Он пододвинул к себе книгу и раскрыл её на первой странице.
- Говори, Жерар, что за земля был у барона. Что есть ему принадлежать.
Старик вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он словно ждал этого вопроса - вопроса, на который он мог ответить уверенно и спокойно, возвращаясь в привычную колею.
- Земли у барона были невелики, господин, - начал он, и его голос, до того дрожавший, зазвучал ровно и деловито. - С севера граница проходит по старому тракту, что ведёт от перекрёстка у дуба до брода через реку. С востока - по ручью, что впадает в реку у излучины, - по нему же граница с землями аббатства. С юга - сама река, до того места, где она выходит из леса. С запада - лес, и граница там идёт по оврагу.
Он говорил и его скрюченный палец вычерчивал на столешнице невидимую карту. Рено, подавшись вперёд, следил за этим пальцем с напряжённым вниманием, беззвучно шевеля губами - запоминал.
- В этих границах, - продолжал старик, - у барона было две деревни. Первая - Сен-Мартен-де-Буа, десятка три дворов. Вторая - Ле-Шарбоньер в лесу, у ручья, дворов пятнадцать. Сервы там, в основном углежоги: жгут уголь, гонят дёготь. Земля здесь скудная, пашни почти нет, зато леса много - дуб, бук, ольха. Дёготь продают в аббатство и в город, на ярмарку. Ещё сплавляют немного древесины по реке - вяжут плоты и гонят вниз по течению. Этим и живут. Доход невелик, но стабилен. Старый барон говорил: лес прокормит, если его не губить безоглядно. Молодой барон не внял его словам.
Виктор слушал и в его голове медленно складывалась картина. Две деревни. Углежоги. Дёготь. Плоты. Лес. Не золотые копи, не тучные пашни - но кое-что. По крайней мере, можно было понять, на чём строить хозяйство.
- А соседи? - спросил он, поднимая этот важный, волнующий его вопрос.
- Соседей - старик загнул первый палец. - С востока - земли аббатства доминиканцев. Монахи держат рыбные пруды, варят пиво, делают сыр. Но с бароном у них была тяжба из-за рыбных прудов. Он загнул второй палец. - С юга, по тракту, - владения сира Гийома де Монтегю. Человек честный, но небогатый. С ним у молодого барона тоже была ссора - из-за леса, что на границе. Он загнул третий палец, подумал и добавил: - С запада, за ничейным оврагом, - владения барона де Мерлана. С севера - снова река и лес, это графская земля, обширные владения, барон старался не ссориться с графом.
Рено, молча слушавший, наконец подал голос:
- А что с налогами? Платят ли вилланы? Сколько зерна, сколько серебра в год?
- При старом бароне платили исправно, или отрабатывали на барщине, - ответил Жерар. - При молодом... по-разному. Он их не щадил. Деревни наполовину обезлюдели - кто сбежал, кто умер. Остались самые стойкие, или те, кому некуда бежать.
Виктор помолчал, обдумывая. Потом, решившись, подался вперёд.
- Жерар, - произнёс он, и голос его стал мягче. - Ты нужен мне. Ты знать замок, ты знать земля. Я предлагать тебе должность. ... Помощь... Плата - стол, кров... Что скажешь?
Старик поднял голову и долго смотрел на Виктора. В его выцветших глазах мелькнуло что-то - не то надежда, не то боль, - но почти сразу погасло. Он медленно покачал головой.
- Не гневайтесь, господин, - сказал он тихо, но твёрдо. - Я не могу. Служить вам - значит предать память старого барона. Я служил этой фамилии всю жизнь. И пусть сын оказался чудовищем, а род пресёкся - моя клятва осталась при мне. Я не могу присягнуть другому господину. Не просите.
Рено, сидевший рядом, крякнул и отвёл глаза. Виктор молчал. Он ожидал этого ответа, но всё равно почувствовал укол разочарования. Старик перед ним был живым ископаемым, реликтом ушедшей эпохи - эпохи, в которой верность слову значила больше, чем собственная выгода. И за это его нельзя было не уважать.
- Хорошо - сказал он наконец. - Я не держать тебя.
Старик поднялся, поклонился - на этот раз низко, с достоинством, - и взяв свой узелок, зашагал к выходу.
- Благодарю господин, - произнёс он и повернувшись, исчез за дверью.
Рено проводил его взглядом и, когда дверь за стариком закрылась, повернулся к Виктору.
- Упрямый старый пёс, - сказал он негромко. - Но честный. Жаль. Такой человек нам бы пригодился.
- Пригодится, - ответил Виктор, глядя на закрывшуюся дверь. - Я подожду. Может вернётся.
Он захлопнул книгу поднялся из-за стола и направился к лестнице. День только начинался, а дел было невпроворот. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Антуан. Вид у него был взволнованный - мальчишка явно не знал, можно ли перебивать господ, но и молчать, судя по всему, не мог.
- Ну, что там ? - спросил Виктор, оборачиваясь.
- Там... это... - Антуан запнулся, подбирая слова. - Монах. Тот, что из аббатства. Что к раненым приехал. Он хочет с вами говорить, мессир. Говорит, дело есть.
Виктор переглянулся с Рено. Тот пожал плечами - мол, тебе решать.
- Зови, - сказал Виктор и снова опустился в кресло.
Антуан кивнул и исчез за дверью, а Виктор, проводив его взглядом, невольно отметил про себя, что мальчишка, кажется, начал привыкать к новой роли. Уже не шарахается от каждой тени, не заикается через слово. "Пусть пока будет на посылках, - подумал он. - А там посмотрим. Может, и вправду выйдет из него толк".
Через минуту дверь отворилась снова. На пороге стоял монах - тот самый, что прибыл из аббатства с лекарем и послушниками. Он был невысок, округл, одет в простую чёрную рясу бенедиктинца, подпоясанную грубой верёвкой. Лицо его, обветренное и загорелое, плохо вязалось с образом келейного затворника - такие лица бывают у людей, которые много времени проводят под открытым небом, а не в монастырских кельях. Глаза у него были тёмные, цепкие, смотревшие на мир с тем особым, спокойным вниманием, какое вырабатывается у тех, кто привык наблюдать и делать выводы. На поясе, поверх рясы, висели чётки с простым деревянным крестом, и пальцы его машинально перебирали их, пока он стоял на пороге.
- Мир этому дому, - произнёс он негромко но отчётливо и голос его, приятный и хорошо поставленный, прозвучал в полумраке зала почти музыкально. - Благодарю, что согласились меня принять.
- Входите святой отец, - сказал Рено, жестом приглашая его к столу.
- С вашего позволения, - монах прошёл к столу и уселся на тот самый стул, где только что сидел старый Жерар. Движения его были плавными, экономными, как у человека, который привык не тратить силы попусту. - Прежде всего я должен отчитаться о состоянии раненых. Ваши люди, добрый господин... простите, я не знаю, как к вам обращаться. Как вас называть?
Виктор чуть заметно усмехнулся. "Мессир Виктор" звучало всё ещё непривычно, но другого обращения у него не было.
- Зовите мессир Виктор, - сказал он.
Монах чуть склонил голову, принимая ответ, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
- Итак, мессир Виктор, - продолжил он. - Ваши раненые. Трое пойдут на поправку - раны чистые, перевязаны, горячки нет. Ещё двое в тяжёлом состоянии, но брат-лекарь говорит, что надежда есть, всё в руках Господа нашего. Фламандец, Корнелис... - он сделал паузу, подбирая слово, - крепкий человек. Болт прошёл насквозь, кость не задета. Если не случится горячка, то через месяц будет хромать, через два - ходить. А дальше - как Господь даст.
Он замолчал и продолжил - уже другим тоном, более мягким, но в то же время более проницательным:
- Вы, мессир Виктор, явились к нам неожиданно. Ещё вчера в аббатстве ничего не знали о вас, а сейчас мы узнаём, что старый барон мёртв, его замок взят, а у нас на руках - ваши раненые. Признаюсь, известие это вызвало в обители некоторое... волнение. - Он улыбнулся - легко, почти незаметно, - но в этой улыбке сквозила хитринка. - Аббат, благослови его Господь, человек осторожный. Он хотел бы знать, с кем мы теперь граничим.
Виктор понял: началась игра. Монах пришёл не с пустыми руками и не с пустыми словами. За вежливым тоном и обходительными фразами скрывался старый, как мир, вопрос: "Кто ты, чужак, и что нам от тебя ждать?" И он спрашивал этот вопрос не прямо, а так, как умеют только люди, привыкшие к долгим, неторопливым беседам за монастырскими стенами, - исподволь, через намёки, через якобы незначительные детали.
- Понимаю, - ответил Виктор, стараясь, чтобы голос его звучал так же спокойно и вежливо. - Я благодарен ваш аббат за помощь. Без ваш лекарь мои люди могли умереть. Я это не забуду.
Монах кивнул, принимая благодарность, но не отступая.
- Брат-лекарь говорил, что вы... нездешний. - Он снова чуть заметно улыбнулся. - Простите моё любопытство, мессир Виктор. Я сам в молодости много странствовал - бывал и в имперских землях, и в Италии, и даже, грешным делом, в Святой Земле. И я научился различать людей по говору, по повадкам, по тому, как они держат меч. Ваш выговор - не французский, не бургундский, не фламандский. Даже не итальянский. Я бы сказал... восточный? Или северный?
- Мир велик, - уклончиво ответил Виктор, делая глоток вина. - Я из дальний край. Очень дальних.
- И тем не менее, - монах чуть наклонил голову, - вы здесь. И вы взяли замок.
- Взял, - согласился Виктор. - Барон напасть на нас. Мы защищатся. Исход бой решил Бог. Я не искал замок - он сам пришёл. И теперь я держать его.
Монах смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Пальцы его, перебиравшие чётки, на мгновение замерли.
- Красивые слова, мессир Виктор, - произнёс он наконец. - И я склонен вам верить. Вы похожи на честного человека. Но вы должны понимать: в аббатстве будут ждать доказательств. Слов мало. Нужны дела.
- Я понимать, - кивнул Виктор. - И дела будут. Я посетить ваше аббатство .А еще - он позволил себе лёгкую усмешку, - торговать с вами.
Монах улыбнулся - на этот раз по-настоящему, открыто.
- Это было бы замечательно, - сказал он. - Я передам ваш интерес аббату. Думаю, он будет рад гостю. Гостю, который приходит с миром и добрыми намерениями.
Он поднялся, одёрнул рясу и поклонился - с достоинством.
- А теперь я вынужден откланяться, мессир Виктор. В аббатстве меня заждались. Благодарю за беседу.
- Я провожу вас до ворот, святой отец, - сказал Рено, поднимаясь из-за стола. -
Они вышли во двор. Солнце уже поднялось над стенами, и косые лучи заливали мостовую золотым светом, высвечивая каждую трещину в старых камнях, каждую травинку, пробившуюся между булыжниками. Монах еще раз окинул все это внимательным взглядом и направился к воротам.
У моста он обернулся к Рено. Вблизи, при ярком солнечном свете, его лицо казалось ещё более загорелым, а глаза - ещё более проницательными.
- Знаете метр Рено, - сказал он негромко, так, чтобы слышал только этот седой наёмник с обветренным лицом, - у меня хорошее чутьё на людей. Оно редко меня обманывало. И сейчас оно говорит мне, что ваш сеньор - человек, который держит слово. Я не знаю, откуда вы пришли, но надеюсь, что мы будем добрыми соседями. - Он помолчал и добавил, чуть понизив голос: - И ещё одно. Будьте осторожны с сиром Гийомом. Он хороший сосед, но он долго враждовал со старым бароном. Вы сделали то, что он мечтал сделать годами. Это задевает гордость. А уязвлённая гордость, метр Рено, порой бывает опаснее открытой вражды.
- Спасибо за предупреждение, - серьёзно ответил Рено, глядя монаху прямо в глаза. - Мы учтём ваше предостережение.
Монах кивнул, поправил чётки и лёгкой, пружинистой походкой зашагал через мост, туда, где у кромки леса его ждали послушники с мулами. Через минуту он скрылся в тени деревьев, и только чёрная ряса ещё некоторое время мелькала между стволами, пока не исчезла окончательно.
Рено постоял на мосту, глядя вслед уходящему монаху. Мысли его были тяжелы. Предупреждение о сире Гийоме засело в голове, как заноза. Он знал, что этот честный, но обедневший дворянин - гордый человек. И гордость его действительно могла стать проблемой. Но сейчас, в это ясное утро, когда замок стоял цел и невредим, а люди были заняты делом, он решил не забивать себе голову тревогами раньше времени. Он повернулся и зашагал обратно в замок. День продолжался.
Брат Жером ехал неспешной рысью по лесной дороге, и его мул, старый и флегматичный, привычно перебирал копытами, не требуя ни поводьев, ни понуканий. Впереди, растворившись в зелёной тени, исчезли послушники - этим двоим вечно не терпелось добраться до обители раньше всех, - и брат Жером остался один. Одиночество его не тяготило. Напротив, именно в тишине, наедине с мерным скрипом седла и перестуком копыт, думалось лучше всего. Здесь, под сенью старых дубов и буков, вдали от людской суеты, мысли текли свободно, как ручей у дороги.
Он не был рядовым монахом, посланным в замок лишь затем, чтобы перевязать раненых и убраться восвояси. В аббатстве Сен-Дени-де-Буа брат Жером занимал положение среднее, но значительное - не аббат, не приор, а что-то вроде келаря и библиотекаря в одном лице, человек, которому настоятель доверял щекотливые поручения. Именно поэтому аббат и отправил его с лекарем - не только ради помощи раненым, но и чтобы посмотреть, понюхать, послушать. И доложить.
Что ж, доклад будет интересным.
Первое, что занимало мысли брата Жерома, - сам новый хозяин замка. Иноземец. Это было очевидно с первых же слов. Говорит с акцентом, коверкает падежи и времена, путает слова, а иногда и вовсе вставляет какие-то чуждые, гортанные обороты, которых брат Жером не слышал ни в одной из своих странствий - а он, повидавший за свою жизнь пол-Европы и даже краешек Святой Земли, слышал немало. Но при этом держится с достоинством, не заискивает, не суетится. Взгляд прямой, открытый, но не наглый - так смотрят люди, которые знают себе цену, но не кичатся ею. Одежда добротная, хоть и нездешнего покроя. Оружие при нём - длинный меч, который носят не простолюдины, а люди благородного сословия или, по крайней мере, те, кто привык обращаться с дорогим железом. Речь, хоть и ломаная, выдаёт грамотного человека - он не крестьянин и не наёмник, это ясно. Но дворянин ли? Вот в чём вопрос.
"Может быть, городской нобиль, - размышлял брат Жером, поглаживая чётки и рассеянно глядя на проплывающие мимо стволы деревьев. - Из тех, что учатся в университетах, читают книги и носят меч как символ статуса, а не как орудие ремесла. Такие есть в Париже, в Дижоне, в имперских городах. Но если так, то как он одолел барона?"
Барон де Шато-Нуар был мерзавцем, но не трусом и не слабаком. О его боевых качествах ходили разные слухи - одни говорили, что он в молодости участвовал в турнирах и даже взял несколько призов, другие утверждали, что он никогда не бился честно, предпочитая удары из-за спины . Но все сходились в одном: мечом он владел как человек, который не раз пускал этот меч в ход - и до сих пор выходил победителем из стычек. Он был жесток, хитёр и опытен. Если этот высокий иноземец зарубил его в честном поединке, значит, он не просто городской грамотей с мечом на поясе. Воин. Настоящий. "Но что, если это ложь? - подумал брат Жером, и его пальцы, перебиравшие чётки, на мгновение замерли. - Что, если барона убили из засады, из арбалета, исподтишка, а потом придумали красивую историю про честный поединок? Их люди будут твердить одно и то же, но кто подтвердит? у и скажет то, что выгодно его господину. Пленные разбойники? Их отпустили на все четыре стороны, ищи теперь ветра в поле. Правду знают только те, кто был там, в овраге и они все теперь принесли присягу этому Виктору. А такие люди не предают своих".
Он покачал головой и тронул мула пятками, заставляя того перейти с ленивого шага на чуть менее ленивый. Ветка орешника, качнувшись, задела его плечо, и брат Жером машинально отвёл её рукой, не прерывая размышлений.
"Предположим, он дворянин. Как он собирается удержать замок? По закону, замок - в землях герцога Бургундского, а покойный барон был его вассалом. Если новый человек занял замок без пожалования, без грамоты, без оммажа, герцог имеет полное право прислать войска и вышвырнуть его вон. Или повесить на воротах этого самого замка в назидание прочим. Но... - он усмехнулся про себя, - сколько раз мы писали в Дижон о старом бароне? Сколько жалоб ушло за эти годы? И от аббатства, и от сира Гийома, и от родичей покойной баронессы... Писали и аббату, и в совет герцога, и даже самому епископу. Герцог не прислал даже сержанта. Ни разу. Ему было не до того. У него война, у него интриги с королём Людовиком, у него заботы поважнее, чем какой-то разбойничий замок на окраине, затерянный в лесах".
С другой стороны, старый барон был законным владельцем - пусть и скверным, пусть и переходившим из одного подданства в другое, принося оммаж то Людовику, то Карлу, то обоим сразу. Кого удивишь этим в наше время, когда каждый мелкий сеньор лавирует между двумя государями, как лиса между капканами? С этим можно было смириться - в конце концов, бумаги у него были в порядке, и род его восходил к старым временам. А этот чужак не имеет никаких прав - только право меча. И если герцог захочет навести порядок, он наведёт. Но захочет ли?
"Сомневаюсь, - подумал брат Жером. - И аббат скорее всего согласится. Новый барон не будет хуже старого, такого мерзавца попробуй ещё найди. По крайней мере, в это хочется верить. А вера как известно, - главная добродетель".
Он вспомнил свои странствия - Рим, имперские земли, Святую Землю, - и лица десятков людей, которых встречал на пути. Этот иноземец напоминал ему одного человека - кондотьера, которого он видел под стенами Сиены. Тот тоже был чужаком на чужой земле, тоже говорил с акцентом, тоже держался прямо и спокойно, словно весь мир был его домом. Кондотьер тот плохо кончил - его предали свои же, и он умер с мечом в руке, окружённый врагами. Но этот кажется умнее. Или удачливее. Или просто ещё не дошёл до своей Сиены.
И ещё одно. Монах вспомнил глаза Виктора. Светлые, холодные, но не злые. Так смотрят люди, которые уже прошли через что-то страшное и больше не боятся. Или боятся но не показывают. В этих глазах не было ни жадности, ни жестокости. Была усталость - глубокая, застарелая, как у человека, который долго шёл по пустыне и наконец нашёл воду. И была решимость - спокойная, ровная, как пламя свечи в безветренном помещении. Человек, который не ищет войны, но готов к ней. Человек, который держит слово. По крайней мере, так ему показалось. А брат Жером привык доверять своему чутью - оно его редко подводило.
Он въехал в небольшую лощину, где дорога пересекала ручей, и мул, не дожидаясь команды, остановился напиться. Брат Жером не стал его подгонять. Он сидел в седле, слушал журчание воды и смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на земле золотые пятна. Здесь, в этой тишине, в этом покое, все тревоги и сомнения казались далёкими и неважными.
"Пусть аббат сам решает, что писать в Дижон. Если вообще писать. Моё дело - доложить, что видел и слышал. А видел я человека непонятного, но не злого. Замок взятый с бою. Раненых за которыми ухаживают - своих и чужих, надо сказать, без разбору. Бывшего кастеляна которого отпустили с миром, а не повесили на воротах. Тело купца, укрытое чистым холстом и ждущее христианского погребения. Если это разбойник то я признаться, плохо разбираюсь в разбойниках".
Лес кончился, и впереди за полосой вырубки, показались далёкие стены аббатства. Его спутники опередили его на добрых пол-лье. Над колокольней вился дымок - братия уже проснулась и занималась своими повседневными трудами. Брат Жером пришпорил мула и направился к воротам, мысленно составляя доклад.
Он расскажет аббату всё. И про акцент, и про длинный меч, и про то, как иноземец вежливо, но твёрдо не пустил сира Гийома в замок поутру, и про обещание посетить обитель с миром и дарами. Но главное, что он скажет, будет таким: новый хозяин Шато-Нуар, кем бы он ни был, вряд ли окажется хуже прежнего. А тот, прежний, был сущим исчадием ада - да простит Господь его грешную душу .
В главном зале донжона куда Виктор успел перенести из верхних покоев кое-какие мелочи для уюта - медвежью шкуру, брошенную на пол у камина, и пару бронзовых подсвечников, - было тепло и почти уютно. Дрова которые Готье наколол ещё засветло, весело потрескивали в огромном камине, разгоняя сырость старых стен, и языки пламени отражались в тёмном дереве стола, в оловянных кружках, в глазах трёх людей, сидевших за ужином. Медвежья шкура старая и местами вытертая до кожи, всё ещё хранила запах зверя - что-то дикое, мускусное напоминавшее о лесах, из которых этот медведь когда-то вышел и не вернулся. Подсвечники, потускневшие от времени, но всё ещё хранившие следы искусной работы, стояли тут же, на столе, и в них оплывали огарки старых баронских свечей.
За окнами уже давно стемнело. Осенняя ночь опустилась на замок быстро, как падает занавес в конце представления, и теперь за узкими забранными стеклом проёмами не было видно ни звёзд, ни луны - только глухая, бездонная чернота, в которой угадывались далёкие вершины деревьев. Где-то там, за стенами, шумел ветер, но здесь, в зале, было тихо и покойно.
На столе стояла глиняная миска с остатками еды, деревянная доска с нарезанной ветчиной, краюха хлеба и кувшин вина. Ветчину нашли в баронской кладовой - огромный, закопчённый олений окорок, висевший под потолком вместе с пучками сушёных трав и связками лука. Травы пахли летом - розмарин, тимьян, дикий чеснок, - и этот запах смешивался с ароматом копчёного мяса, создавая почти праздничное ощущение. Вино тоже было из баронских подвалов - не то кислое пойло, что они пили обычно, а другое, в запылённых бочках, возможно украденное с какого-то купеческого обоза. Оно отливало в кружках тёмным рубином и пахло терпко, благородно, совсем не так, как та кислятина, к которой все привыкли в дешевых трактирах. Больше ничего не было - ни сыра, ни масла, ни свежих овощей. Запасы барона оказались на удивление неразнообразны: мясо, вино, мука для хлеба - и всё. Ни разносолов, ни пряностей, ни сладостей, которых ожидаешь у разбогатевших на грабеже разбойников. Видимо последние годы он не столько копил, сколько пропивал и проигрывал награбленное.