Забота^[1]

Когда я забирал отца из больницы, тот встретил меня лишь хмурым взглядом.

- Где тебя так долго носило? Уже сто лет жду.

Я уточнил у персонала. Были раньше какие-нибудь проблемы? Нет. У отца имелся телевизор и отдельная палата, еду приносили. Он мог прогуливаться по саду и жаловаться медсестрам. Ему даже разрешали курить на улице. Это была очень услужливая частная клиника, и я заплатил немалые деньги за три недели, пока отец находился там, чтобы всё прошло как можно более гладко для всех участников. И всё же у меня сложилось чёткое впечатление, что на четвёртой неделе его терпение было готово лопнуть. Отец представлялся именно таким.

Когда я рассказал Ханне о своих планах, она назвала меня сумасшедшим. Это было, в общем-то, благородно с её стороны. Она ведь переехала в Австралию, в конце концов: никто не ожидал, что Ханна будет ухаживать за отцом. Она могла бы просто похвалить меня, мол, хороший мальчик, и позволить заниматься подобным дело самому. Вместо этого она изо всех сил пыталась меня отговорить.

- Ты что, не помнишь, каково это? - потребовала она по телефону. - Я хочу спросить, как ты думаешь, почему я сюда переехала, если не чтобы сбежать от него? И ты ведь похож на него. Вспомни, как это бывает на Рождество. Мы не можем находиться в одном доме больше трех дней, не начав друг другу действовать на нервы.

На прошлое Рождество она не приезжала. Была какая-то отговорка, связанная с работой. А когда у отца случился приступ, и мы думали, что он не выживет, - ну, она находилась в положении, в конце концов. Нельзя было ожидать, что Ханна подвергнет себя такому стрессу.

- Стив, серьезно. - Я слышал искренность в её голосе - то, что она говорила, она говорила ради меня, а не только из-за своих тяжелых воспоминаний об отце. - Ты совершаешь ошибку.

- Я просто...

Один на один с телефоном, с единственным далёким голосом, на котором можно было сосредоточиться, трудно было подобрать слова. Что я хотел сказать? Что мне жаль, ведь всё сложилось иначе. Что теперь, когда последние песчинки в часах утекают, я хочу это изменить. И хочу ещё один шанс?

Он выглядел серым, мой отец, когда я встретил его в больнице. Он всё ещё казался крупным мужчиной, широким в плечах и груди, но тот грозный бульдог из памяти поблек. Его шея была морщинистой и обвисшей, а глаза глубоко запали в лицо, которое, казалось, висело на черепе. Но сила всё ещё чувствовалась в его теле, всё ещё было в нем что-то от той железной фигуры из детства, и я вспомнил Теннисона: "И хоть теперь уж не те мы, что в былые дни, / Потрясшие эфир и небо..." И вот он, мой отец, Одиссей, наконец-то вернувшийся домой.

Он лишь кивнул, увидев меня, и указал на моё опоздание. Он не видел меня месяцами, но сентиментальность не была чертой его характера. То, что я его забираю, выглядело не более чем патриархальной привилегией, на которую он имел право. Ничего не изменилось за время.

Конечно, я видел его недавно, но это происходило под равномерный писк кардиомонитора, и его глаза были закрыты.

Он уселся на пассажирское сиденье машины с той же агрессией, с какой делал всё остальное: отец настроен против всего мира, всегда. Его манера сидеть выглядела чистой воды негодованием: он уставился в окно, едва глядя на меня, пока я садился за руль.

- Пристегнись, пап.

Эта просьба вызвала яростный взгляд, и я оказался почти рад ему.

- Ремень безопасности, пап.

Я видел, как его руки слегка дрожат, защёлкивая пряжку, но знал, что попытка помочь только ухудшит дело. После этой мысли, однако, я сказал:

- Можешь курить, если хочешь.

И поскольку именно последнее являлось тем, на чём так настаивала больница - не курить в помещении, - в его глазах промелькнула искорка благодарности, или мне так показалось, когда он прикуривал. И я подумал про себя: "Может, всё получится. Я сделаю так, чтобы всё получилось."

Когда он выписался из больницы - из той, где делали операцию после его приступа, - со мной говорили о различных вариантах ухода - в конце концов, сейчас у меня имелись деньги. Я не хотел ничего из предложенного. Три недели в этом частном заведении выглядели чересчур долгим сроком, но именно столько потребовалось для завершения работ в моём доме, чтобы у отца было куда вернуться.

Он видел дом однажды, кажется, пару лет назад. Не уверен, что он помнил об этом. Его выражение лица, когда папа стоял на гравии подъездной дорожки, было мне столь знакомо. Так он смотрел каждый раз, когда видел нечто новое, чего не понимал, но вынужден был иметь с этим дело: этот бойцовский взгляд, руки, почти сжатые в кулаки, голова, выдвинутая вперёд. Со всеми жизненными трудностями он сталкивался именно в указанной позе. Держу пари, стоя у алтаря, когда он женился на маме, то выглядел точно так же. Подобное всегда для него работало. Теперь я это понимал. Он прошёл через жизнь, запугивая и угрожая, от школы и работы до управления семьёй, не принимая возражений и оправданий. В конечном счёте, единственное, на кого эта стратегия не подействовала, было его собственное сердце.

- Заходи, я покажу, что сделал, - сказал я ему. - Чаю?

- С тремя кусками сахара.

Он сказал это вызывающе, и я догадался, что какой-то неразумный врач пытался поговорить на эту тему, несмотря на мои просьбы и деньги, - и не позволить ему делать всё по-своему. Профессионалам в области здравоохранения, конечно, знать лучше, но я был готов поспорить, что в медицинской карте отца не было одной вещи.

- Твоя комната здесь, - объяснил я, указывая туда, где раньше находилась моя игровая. - Там есть отдельный санузел, и, разумеется, ты можешь сменить отделку на что угодно, просто скажи, и я найму рабочих.

Он стоял в дверях, как заключенный, созерцающий свою камеру, потом хмыкнул, и у меня появилась надежда: никаких язвительных комментариев, никакого ворчания. И никаких слов одобрения, но последнее было бы настолько не в его характере, что у меня самого мог бы случиться сердечный приступ. Он даже не прокомментировал "эн сьют" или "декор" - слова, над которыми он мог бы посмеяться в прошлом.

Когда я вернулся с чаем, отец уже разобрался, как включить телевизор и найти футбол, и уселся на моем диване так, что занял почти всё пространство, но кивнул мне и даже пробормотал что-то похожее на "спасибо", когда я передал ему чашку. Его глаза были прикованы к матчу, и я оставил папу в покое, возясь по дому и разбирая почту, параллельно слушая комментарии отца к игре. Он никогда не был так разговорчив и полон энтузиазма, как за просмотром футбола. Это был сын, которого он хотел, часто думал я с горечью, - раздражающий, иногда подводящий, но всегда приходящий на помощь. "Да!" - слышал я его крик, и "Нет!" и всё остальное: "Давай! Забивай, сынок! Слепой кретин! Как можно не забить с такого расстояния?"

А когда он по-настоящему увлекался, я слышал тот глубокий бас в его голосе, тот гул, который был постоянным фоном моего детства из-за множества случаев, когда отец злился - на нас, маму или весь мир. Когда я услышал его, то перестал печатать, потому что воспоминания схватили меня за горло, и я подумал: "О нет, ничего не получится, Ханна была права", - но затем встряхнулся, потому что это должно было получиться. Сейчас был второй шанс, которого я так упорно добивался, в мире, который почти никогда их не даёт.

Большинство моих детских воспоминаний - о том, как папа злился, в основном на меня и Ханну. Он не был прирождённым отцом, когда дело касалось детей. Он хотел, чтобы мы вели себя тихо, не мельтешили перед глазами и не вмешивались в его немногочисленные часы свободы между работой и сном. Он не хотел слышать жалобы учителей, когда мы плохо себя вели. Он не хотел слышать от мистера Дайера с соседней улицы, что я гулял с другом и бросал камни в его теплицу, или чтобы полиция привозила тринадцатилетнюю Ханну домой в два часа ночи, накрашенную столь сильно, что ей удалось пройти в ночной клуб. И когда наши проступки всё же вторгались в его жизнь, он реагировал только одним способом. Папа злился и агрессивно вёл себя по отношению к тому, кто жаловался, потому что мы были его детьми, и произошедшее никого не касалось, кроме него самого. А уже потом, за закрытыми дверями, он набрасывался на нас. Иногда это была его рука, но чаще просто голос и его присутствие, извержение той ярости, которая у него всегда находилась близко к поверхности. Казалось, всю свою жизнь он был полон до краёв злобой, которая была направлена не на что-то конкретное, а на весь мир в целом.

Только, разумеется, это было неправдой. Отец не так часто по-настоящему злился, просто то, что другие люди считали злостью, на шкале отца представлялось лишь легким раздражением. Но мы-то видели другое, Ханна и я.

Когда мы стали старше, то по-разному с этим справлялись. Она переехала в Австралию - на год после университета, путешествовала и работала в баре. А потом встретила этого парня, подала заявление на ВНЖ и, в общем, теперь стала практически миссис Крокодил Данди. Я же начал посещать курсы по управлению гневом. Сначала они не могли понять, каким образом я появился у них. Я был практически единственным, кого не направил туда суд или терапевт, самым спокойным из спокойных, но я впитывал всё, все маленькие стратегии преодоления, потому что никогда, никогда не хотел стать похожим на отца.

К тому времени, как футбол перешёл в повторы и мнения экспертов, которые, естественно, не знали об игре больше отца, по его мнению, наступил вечер. Я уже нервничал насчет завтрашнего дня - первого полного дня с отцом в доме, ведь я должен был ещё и работать удалённо. Я приготовил яичницу с картошкой, на что отец пожаловался, что это выглядит как завтрак, и проследил, чтобы тот принял таблетки. Мы ели в основном молча, отец с вчерашней газетой, раскрытой рядом с тарелкой, прямо как в моих воспоминаниях, и маленьким телевизором на заднем плане, рассеивающим неловкие паузы бормотанием реалити-шоу и документалок.

Тихие трапезы были ещё одной приметой моего детства, с той лишь разницей, что Ханна и я всегда находили, как пожаловаться насчёт еды, а бедная, трудолюбивая мама говорила нам, что это всё, чем мы обладаем, и нам лучше съесть предложенную пищу, но мы всегда продолжали гнуть своё, пока маленькие злые глаза отца не поднимались от газеты и он не ревел на нас, чтобы мы заткнулись и ели, иначе...

- Пойду в туалет, - пробурчал отец и направился к лестнице.

- Пап, у тебя же есть свой санузел, - ответил я ему, но тот уже ковылял, пока не оказался у подножия ступеней, рука на перилах, голова выдвинута вперед, как всегда, - просто еще одна жизненная проблема, за исключением того обстоятельства, что его врагом являлись не ступеньки, а само время.

- Серьезно, пап, именно для тебя я его и сделал.

Я встал из-за стола, потому что врачи предупреждали меня об опасности лестницы и падений с неё.

- Ваш отец очень слаб, - предупреждали они меня, и я чуть не рассмеялся им в лицо. Если есть что-то, чем он никогда не будет, так это слабым.

- Я иду в туалет, - настаивал он, обращая на меня свой зловещий взгляд, рука всё ещё находилась на перилах, но ноги оказались не уверены в том, как двигаться дальше.

- Пап...

- Да оставь ты меня в покое! - и вот оно, тот глубокий гул, саундтрек моего детства: гнев моего отца. - Ты мне не нужен. Мне не нужна твоя помощь. Я иду в туалет!

И я вспомнил - не мог не вспомнить - тот раз, когда мы с Ханной довели его до предела. Тогда мы устроили ад на кухне, пока мама готовила, а отец пытался смотреть матч, а мы с Ханной спорили - уже не помню о чём, - и мама говорила нам, чтобы мы не путались у неё под ногами, и время от времени отец орал с дивана, что пытается слушать.

А потом остались только мы с Ханной, создающие шум - без телевизора, без мамы, - и когда мы подняли глаза, в дверях стоял отец, и, думаю, у него была тяжелая неделя на работе, и он ждал этот матч, цеплялся за него сквозь все невзгоды жизни, а мы уничтожили его своим криком, воплями и суетой.

И мы думали, что он нас ударит, думали, что будет кричать на нас, но мы зашли слишком далеко для подобного развития событий, и он просто стоял, борясь сам с собой, пока наконец Ханна не выкрикнула, что это я начал - или, возможно, это я сказал, что она, - и папа сломался. Он сгорбился вперёд, шерсть прорывалась сквозь кожу, мучительные красные глаза уставились на нас из-под морды, вырывавшейся из его лица, зубы превращались в желтые клыки. Он упал вперёд, руки уже стали когтистыми и щетинистыми, коснувшись пола, и вот он, эти ужасающие челюсти щелкали перед нашими лицами, пока мы кричали и жались к ногам мамы, его рабочая рубашка превратилась в лохмотья на массивной бочкообразной груди, и вся его ярость, его гнев на запутанность и непостижимость мира, наконец обрели настоящий голос, когда тот завыл на нас.

Не знаю, как долго он там пробыл, но помню его горячее, зловонное дыхание, его жгучий металлический запах. Я обмочился. Думал, что умру. Мне было всего семь лет.

И вот теперь он начал подниматься по лестнице, и я должен был оставить его, но не хотел, чтобы отец упал, и в конце концов одного моего присутствия оказалось достаточно - громоотвод для его разочарования от невозможности заставить себя подняться по ступеням. Когда тот повернулся ко мне, его глаза уже были красными.

- Пап, серьезно, просто успокойся... - но было уже поздно, и я увидел, как его кожа задрожала, выступающая вперёд голова изогнулась ещё больше, и страх, страх семилетнего, нахлынул на меня так сильно, что я не мог пошевелиться. Он рычал и менялся, неловко разрывая рубашку, его лицо извергало оскаленную морду, он издавал грубые животные звуки, чтобы справиться с моим вызовом его авторитету, с вызовом всего мира.

И сквозь страх я почувствовал что-то ещё, поднявшееся, чтобы заменить его, - желание ответить рычанием на рычание, ту часть меня, которую все эти курсы помогли обуздать, и я знал, что могу отпустить её, спустить с поводка, и тогда мы бы решили, кто тут главный. Таков был закон для нас, злых мужчин, закон стаи.

На работе меня все любили. Я был тем, кто никогда не выходил из себя, несмотря ни на что. Я мог иметь дело с самым неприятным клиентом, самым двуличным поставщиком, ленивым коллегой, начальником-задирой, упрямым оборудованием - и я никогда не покрывался потом. Ибо знал, что не могу себе позволить иное. Я вложил много сил в то, чтобы никогда не выпускать зверя.

И я закрыл глаза и в этот раз отогнал его обратно, несмотря на желание того разобраться с отцом - с вызовом, который он мог понять, в отличие от всего остального в этом современном мире, а потом я глубоко вздохнул и снова открыл глаза.

- Ох, папа, - сказал я. - Ох, папа, прости.

Он присел у подножия лестницы, и я видел каждое ребро сквозь его редкую, паршивую шкуру, а оттянутые губы обнажили рот с тупыми и отсутствующими зубами. Его слезящиеся глаза выглядели растерянными, неуверенными, где он и почему, вся эта животная ярость уходила от него со звуком, больше похожим на скулёж, - великий, седой волк на исходе сил, на исходе дней, тень того, кем он являлся когда-то.

Когда я протянул к нему руку, тот вздрогнул, совсем немного, прежде чем обнюхать, и тогда он принял меня как родного, как он делал, когда мы были детьми, рычал и бушевал на нас, но никогда не позволял себе большего.

- Давай, пап, - сказал я, и он позволил мне подхватить его - тяжелую ношу, но не больше, чем я мог вынести. - Хочешь наверх, мы пойдем наверх. Я установлю подъемник для инвалидов. Всё нормально.

1. Care, 2013