Аннотация: Главное, что можно сказать о моём детстве, это постоянные переезды, поезда, перроны, новые города, новые люди, новые впечатления... В этой части я путешествую по Прибалтике и Польше.
Главное, что можно сказать о моём детстве, это постоянные переезды, поезда, перроны, новые города, новые люди, новые впечатления... В этой части я путешествую по Прибалтике и Польше.
СИЖУ И ВСПОМИНАЮ
Часть 3-1.
ГЕОГРАФИЯ МОЕГО ДЕТСТВА - ПОЛЬША.
ПРИБАЛТИКА - ПОД ВЫБОРГОМ
Мама с папой поженились 30 декабря 1956 года, перед Новым 1957 годом. Большой свадьбы не было, они тогда были не приняты. На свадьбу из папиных родственников приехала только его мама. Папа тогда служил под Выборгом в Котлах, а мама жила с родителями в Выборге, куда папа приезжал на выходной.
Выходной тогда был только один, в воскресенье, пятидневная рабочая неделя появилась значительно позже. Папа работал техником самолёта, а мама училась на втором курсе физмата в Выборгском пединституте. К концу весны она забеременела. Её мама, Нина Филипповна сказала, что надо делать аборт, так как с ребёнком она не сможет учиться. Мама никогда ни с кем не спорила, но всё делала по-своему. Поэтому, никому ничего не сказав, она собрала небольшой чемоданчик и уехала к папе в Котлы.
Если посмотреть на карте, то посёлков с названием Котлы в Ленинградской области несколько, но все они расположены
почти возле самой Эстонии. Под Выборгом таких посёлков нет. Но Котлами тогда называли военные лесные аэродромы с ангарами, рядом с которыми стояли казармы для солдат, дом для семей офицеров и офицерская гостиница. Такие Котлы нумеровались: Котлы-1, Котлы-2 и так далее.
До ближайшего села через лес было пять километров. Мама с папой сняли комнатку в одном из сельских домов. Комнатка была отделена от хозяйской тонкой перегородкой, через которую было всё слышно. С хозяйкой отношения не сложились, и через некоторое время она сама нашла им комнату в другом доме. С новой хозяйкой, женщиной около сорока лет, отношения установились нормальные, она выделила им настоящую комнату, а не угол за перегородкой. Виктор с утра уходил на аэродром, а Нелла на электричке ездила в Выборг, в институт.
Всё было хорошо, если бы не еда. В сельском магазине продавались только банки с макаронами в жире (как тушёнка), печенье и варенье из лепестков роз. Этим мама и питалась. Да ещё собирала в лесу грибы - их можно было и жарить, и варить, и сушить.
Однажды, уже на летних каникулах, хозяйка дома со своей подругой пригласили Неллу отправиться за грибами на соседний остров. Грибов там всегда было очень много, а плыть на вёсельной лодке всего около трёх километров.
Грибов набрали много - и белых, и подосиновиков. С полными корзинами погрузились в лодку, женщины сели на вёсла, а Нелла, у которой уже начал слегка округляться живот, - на корму. Не проплыли и трети пути, как поднялся внезапный шторм. Волны были огромными, они поднимали лодку почти к небу, а потом с брызгами бросали в глубокую пропасть между водяными валами. Женщины в панике начали метаться по лодке и кричать. И тут двадцатилетняя тихенькая девчонка крикнула на сорокалетних женщин:
- Прекратите орать! Сядьте. А то лодку перевернёте! Возьмитесь за вёсла и гребите! И - раз! И - два! И - раз! И - два!
Подчинившись Нелле, женщины стали грести и лодка выровнялась. Внезапный шторм застал врасплох ещё несколько рыбачьих лодок, которые тоже направлялись к берегу. Там их уже заметили и приготовились встречать. Люди заходили в воду по пояс, чтобы помочь вытащить лодки на сушу. Ни один гриб не пострадал.
***
Папа питался в офицерской столовой. В начале осени в офицерской столовой перестали кормить по воскресеньям, вместо этого выдавали суточный паёк. Маме его хватало на неделю.
В конце ноября всем офицерам с семьями стали выдавать комнаты в доме офицерских семей (ДОС). Всем хватило по комнате, и только двум молодым парам Цимбалюков и Ивановых досталась одна комната на двоих. Под одной стенкой на полу постелили матрасы для Цимбалюков, под другой - для Ивановых. Ивановы так ругались, что к ним в комнату даже пришёл замполит, чтобы их успокоить.
Уже тогда по воинским частям ходили вербовщики для разных спецслужб. Например, однажды пришли агитировать в космонавты. Папа тогда считал космос очень далёкой фантастикой, поэтому смотрел на них, как на чудаков. К тому же по состоянию здоровья он не смог бы вынести перегрузки.
Ещё их агитировали в разведку. Один из агитаторов очень долго не отставал от папы, говоря, что именно такой им нужен, но папа отказался. Зато Иванов очень хотел стать шпионом, но как он ни рвался туда, его не взяли.
Мама, бывшая тогда на восьмом месяце беременности, жить в условиях постоянных скандалов Ивановых на соседних матрасах отказалась. Через пару дней она собралась и уехала к родителям в Выборг. Папе она предложила перейти в офицерское общежитие, но Иванов упросил его остаться:
- При тебе жена будет меньше кричать.
И папа согласился. Но ненадолго. С первого декабря он взял отпуск и приехал к маме. А так как вскоре родилась я, то он взял ещё один отпуск за следующий год. Жили в квартире Неллиных родителей.
Схватки у мамы начались вечером 9 января 1958 года, была сильная метель и транспорт не ходил, добираться до роддома пришлось пешком. Без пяти минут двенадцать ночи на свет появилась я. Откуда я это знаю? На новогодней открытке, которую мы с сестрой уже значительно позже подписывали родителям, были нарисованы часы, стрелки которых показывали без пяти двенадцать. Папа посмотрел и сказал:
- Это время, когда родилась Галочка.
Если большинство детей рождаются лысыми, то я родилась с чёрными, как вороново крыло, волосами до плеч. Именно поэтому меня назвали Галкой, хотя глаза у меня были голубыми. Не прошло и полгода, как волосы у меня посветлели, и всю жизнь я была светленькой, пока, поседев, не стала краситься в более тёмный цвет.
С первых дней жизни я показала своим родным, что у новорождённых тоже есть интеллект. Маме и папе я давала постоянные поводы к развенчанию всего того, что они знали и учили.
Например, на лекциях по психологии им говорили, что новорождённые не сразу видят и слышат. В роддоме шёл ремонт, и я каждый раз вздрагивала и поворачивала голову на шум, когда где-то там стучали или что-то громко падало. Дома с первых же дней я решила, что все должны заниматься только мной. Поэтому, когда на меня не обращали внимания, я начинала громко плакать. И родителям, и бабушке с дедушкой приходилось меня постоянно носить на руках. Пока папа не придумал простую хитрость: они с мамой, громко топая, шли к двери, открывали её, затем закрывали и тихонечко, на цыпочках возвращались в комнату. Я плакать переставала. Зачем зря надрываться, если в комнате всё равно никого нет? Но стоило им шевельнуться, скрипнуть стулом или зашуршать бумагами... Своими криками я поднимала весь дом.
Уже тогда я знала, что я Галочка. Это слово я помню с полутора месяцев, хотя всё остальное скрыто туманом. Моя кроватка была завешана простынёй, чтобы меня ничто не раздражало, а рядом со мной в кроватке лежала резиновая надувная кошка - коричневато-бежевая с полосками на спине и голове.
Иногда я на неё просто смотрела, иногда, когда меня переворачивали на животик, дотягивалась до неё ручкой и кусала то за хвост, то за ухо, то за нос, то за лапу - что подвернётся под мой рот, пока ещё беззубый. А ещё я с ней разговаривала. Я не говорила "мяу", но у меня очень похоже на кошачье мяуканье получалось "Баум!".
Слов я ещё не понимала, зато в памяти сохранились интонации. Помню, как мама с папой кричали друг на друга, о чём-то ругаясь. Эти интонации были неприятными, их надо было прекратить - и я заплакала. Мама сразу же схватила меня на руки и сказала:
- Галочка, .... .... .... - Я это поняла, как "Хорошая, успокойся, всё будет хорошо..." и помнила это всю жизнь. Всегда, и в школе, и в институте и во взрослой жизни, когда меня что-то раздражало, в голове сразу же начинал звучать мамин голос с успокаивающими интонациями, понятным в котором было только слово "Галочка".
Ещё я помню свою коляску ЗИМ - похожая на округлую коробочку низкая повозка желтоватого цвета. По снегу она проехать не могла, поэтому родители вынуждены были её постоянно переносить через сугробы на руках.
Иногда, чтобы дать маме возможность отдохнуть и поспать, папа брал меня, как свёрток, под мышку и шёл гулять. Однажды его остановил военный патруль:
- Товарищ лейтенант! Со свёртками ходить нельзя!
- Это не свёрток, это моя дочь.
- Всё равно нельзя! На первый раз мы вас отпускаем, но впредь этого быть не должно!
Больше папа меня сам на улицу не выносил.
Я не давала спать никому. Поэтому бабушка с дедушкой обрадовались подвернувшейся путёвке в Ялту и, не дожидаясь лета, в начале весны поехали в отпуск.
Ветта в это время уже была студенткой Харьковского пединститута и жила в общежитии. Вся квартира оказалась в распоряжении молодой семьи.
***
Папины два отпуска закончились, и мы уже втроём переехали в Котлы. Опять в ту комнатушку на две семьи. И тут мама услышала, что какой-то сверхсрочник уезжает и освобождает комнату. Не дожидаясь приказа командира, не надеясь, что папа пойдёт просить эту комнату, она самовольно заняла её вместе со мной. Она села в комнате прямо на пол, а я спала в чемодане - там был мой матрасик, подушечка, а пелёнки сложены на крышку. В комнату несколько раз заглядывали старшие офицеры, но ничего маме
не говорили. Папа ночевал в офицерском общежитии, а на следующий день, видя, что маму с ребёнком не выгоняют, перенёс матрасы в эту комнату.
Прослужив в Котлах два года, папа зарекомендовал себя очень хорошим техником самолёта. Все лётчики говорили:
- Если самолёт обслуживал Цимбалюк, то лететь на нём безопасно.
У некоторых техников случались аварии, иногда даже со смертельными случаями.
Долго нам жить в Котлах под Выборгом не пришлось. Всего через несколько месяцев папу перевели на службу в Польшу, и опять в Котлы, только уже Польские.
ПОЛЬША
СТАРГАРД - ВЫБОРГ
На карте Польши нет ни одного посёлка с названием Котлы. Думаю, что аэродром с казармами и офицерским общежитием на окраине Старгарда, как и в Советском Союзе, здесь тоже назвали Котлами.
Папа попал не в морской, а в авиационный полк. Однажды на построении командир увидел его в морской форме и воскликнул:
- Это что за чёрная ворона?!
- Лейтенант Цимбалюк! - Отчеканил папа. - Закончил высшее военное авиационно-морское училище! Там нам выдали такую форму.
- Теперь Вы в авиационном полку, форму надо сменить!
И папа сменил чёрную морскую форму на синюю авиационную.
Отгуляв в прошлом году два отпуска подряд, в этом году папа работал без отпуска, а мама взяла академ-отпуск, поэтому летом ни к каким бабушкам мы не поехали. Сначала мы жили в Котлах возле аэродрома, а потом нам дали комнату в военном городке на окраине Старгарда, в общей квартире на три семьи на первом этаже двухэтажного дома. Нашими соседями по кухне были Никоновы - муж, жена и двое мальчишек старше меня и ещё одна семья, фамилии которых я не помню. А через год, 4 апреля 1959 года родилась моя сестричка Маринка.
В Старгардском военном госпитале роддома не было, ближайший советский госпиталь с роддомом был в Щецине, пришлось везти маму туда. Несколько дней я оставалась под присмотром соседки. В тот вечер, когда папа привёз маму домой, я была у Никоновых. А потом пришёл папа и забрал меня в нашу комнату. В моей кроватке лежала какая-то девчонка. Я почему-то сразу же поняла, что это не мальчишка, а девчонка, и тут же спросила:
- А что это за девчонка?
- Тише, разбудишь! - Полушёпотом сказала мама, но было уже поздно, девчонка проснулась и расплакалась. - Тише, Мариночка, тише... - Начала успокаивать её мама. Это были те же интонации, которые раньше относились только ко мне.
Так я узнала, что у меня теперь есть сестричка и что зовут её Марина. Я всегда чётко всем говорила, что я старше на год и три месяца. Маринка была совсем не такой, как я: смуглая, с тёмненькими жиденькими волосиками, с карими глазами, она пошла в папин род. Мы с мамой выглядели среди них, как белые вороны - золотисто-русые, светлокожие, с голубыми глазами.
В те времена детей выпускали гулять во двор одних и только изредка посматривали на них из окна. Мама выносила коляску (бывшую мою) с Маринкой во двор, сама возвращалась заниматься домашними делами, а я игралась рядышком в песочнице. Стоило кому-нибудь подойти к коляске, я бежала к ней и во всё горло орала:
- Моя!!! Моя!!!
К лету нам купили летнюю коляску салатного цвета. Она была полусидячая и почти без бортов. Иногда нас сажали в неё обеих, иногда - только Маринку. Мама говорила, что на вторую коляску не хватает денег. Мне было обидно, что у меня нет собственной коляски, и я говорила:
- Вот вырасту большая, пойду работать, заработаю много денег и куплю себе коляску! А ты будешь меня в ней катать. - Мама и папа смеялись.
Через пару месяцев наступило лето, и мы поехали в отпуск. С новой салатной коляской на двоих. Мамины родители жили в Выборге, а папина мама - в Тернополе. Чтобы никого не обижать, сначала поехали в Тернополь, а потом в Выборг - и к родителям, и на сессию.
Вокзалы, поезда, перроны к этому времени уже стали для меня привычными, а вот папу я иногда путала с другими. Стоило мне увидеть военного в авиационной форме, как я кричала:
- Папа! Папа! - и бежала навстречу.
Погода в Выборге летом 1959 года была нестабильной. Было то по летнему тепло, когда можно было идти на пляж, то приходилось надевать пальто.
Я вместе с мамой возила коляску с Маринкой, а когда уставала, меня могли посадить рядом с ней. Своей собственной коляски мне очень не хватало.
Маринка была ещё совсем маленькой, а я уже рассказывала короткие стишки, выступала, баловалась, старалась привлечь к себе как можно больше внимания. Стоило мне где-нибудь услышать музыку, я сразу же, даже находясь у кого-нибудь на руках, начинала танцевать: поднимала ручки вверх и крутила кистями, делая "фонарики".
В Польшу мы все возвращались через Тернополь. Бабушка Таня, аргументируя тем, что маме будет тяжело с двумя маленькими детьми, предложила на время оставить меня у неё, тем более, что всего через полгода маме придётся ехать на зимнюю сессию. Так меня оставили в Тернополе.
Тернополь
Оставшись без мамы и папы, я не очень-то расстраивалась - вокруг было множество людей, которые меня любили: и бабушка, и Шурка с Юркой, которые пока ещё жили с ней, и тётя Галя со своим мужем дядей Петей, и Тамара со своей семьёй... К тому же, уже к этому времени я изобрела улыбку, от которой все таяли и просто не могли не умилиться и не взять меня на ручки. А я этим успешно пользовалась, даже с незнакомыми людьми.
Бабушке Тане было пятьдесят четыре года, она продолжала работать директором школы, но вскоре собиралась на пенсию. Все старшие дети уже с ней не жили. Тамара работала медсестрой в одной из Тернопольских больниц, была замужем и имела сына Евгения, который был на шесть лет старше меня и как раз собирался в первый класс. Николай и Костя закончили техникумы и уехали, Костя - в Душанбе, а Коля - на Алтай. Петя уже закончил техникум, и собирался поступать в технический институт, мечтая стать инженером. Кажется, именно тогда он в первый раз женился, а жену его звали почти как мою маму - Неля. Он перешёл жить к ней - в соседний дом на той же улице, что и бабушкин. Надя училась в сельскохозяйственном институте. С бабушкой в это время жили двое младших детей: девятнадцатилетний Шура, который уже учился в техникуме, и семнадцатилетний Юра, перешедший в десятый класс.
Жили они в единственном на всю одноэтажную улицу двухэтажном доме на втором этаже. От дома после войны осталась только часть, остальное было разрушено бомбёжкой, поэтому одну стену просто заложили кирпичом. В доме было несколько квартир - две на первом этаже, три на втором и одна в подвале. В подвале жили две сестры-старушки с внуком Ромкой, который был на год старше меня. Моя бабушка почему-то относилась к ним с презрением.
Бабушкина квартира состояла из квадратной прихожей примерно метр восемьдесят на метр восемьдесят, налево - кладовка (1,8 х 2,5), прямо - проходная кухня (3,5 х 4,5) и комната с паркетным полом (3,5 х 4,5) и двумя окнами. Отапливались и кухня и комната печками, для которых в сарае запасался уголь. Деревянный туалет был во дворе, за водой надо было ходить к колонке по мосту через канаву, протекающую по улице в сторону парка. В эту канаву все жители улицы сливали помои, а за мусором приезжала машина, водитель которой громко звонил в колокольчик, чтобы все слышали.
Школа No4, в которой работала бабушка, находилась недалеко. Надо было пройти по улице Соломии Крушельницкой всего дома три-четыре до перекрёстка, перейти канаву по каменному мосту, подняться по круто идущей вверх улице до следующего перекрёстка и справа находилась школа. Помню, она была жёлто-белого цвета. Чуть дальше, если идти прямо, не сворачивая к школе, стояло высокое каменное здание, а на крыше - рекламное изображение автомобиля "Победа", которое по вечерам ярко светилось. Мы с бабушкой решили, что это моя машина. Просто, пока я ещё маленькая и не умею ездить, её, чтобы никто не украл, поставили на крышу. А когда я вырасту, её снимут и отдадут мне. Ещё чуть дальше находилась Театральная площадь и театр с замечательными гранитными шарами у входа. Мне очень нравилось, чтобы меня сажали на
один из этих шаров.
От Театральной площади к универмагу прямой линией простиралась аллея с клумбами и прямоугольными длинными фонтанами. Возле второго фонтана рос высоченный кактус. Говорили, что этому кактусу 100 лет. Мы часто гуляли по этой аллее, где бабушка сидела на скамейке, а я бегала вокруг, перегибалась через бордюр фонтана, опуская ручку в воду, рассматривала цветы.
Из-за того, что бабушка последний год работала, я тогда "ходила по рукам". Летом за мной присматривала она, потом - её сыновья Шура и Юра, иногда бабушкина сестра тётя Галя или её дочь Раиса - Райка, студентка института. Изредка меня
брала к себе старшая папина сестра тётя Тамара, а на некоторое время меня даже сдали в круглосуточные ясли.
Шура и Юра, уже вполне взрослые мальчишки, в отсутствие бабушки часто хулиганили. Например, однажды, когда я приставала к ним, чтобы они поиграли со мной, а им надо было делать уроки, они посадили меня на шкаф. Юра был под два метра ростом, и ему это ничего не стоило. Шура, хотя и был старше, но ростом был значительно меньше, поэтому не видел, что находится на шкафу. А я, сидя на шкафу, прекрасно всё рассмотрела и поняла, как можно заставить их меня оттуда снять.
- Снимите меня! - Потребовала я.
- Не снимем! - Ответил Шура.
- Я бабушке расскажу.
- Она тебе не поверит.
- Тогда я разобью лампочку! - Я взяла в руки лампочку, лежавшую на шкафу, и приготовилась её бросить на пол.
- Положи на место! - Закричал Шура, ведь лампочка стоила денег, а тогда надо было на всём экономить. - Бабушка тебя накажет!
- Не накажет. Она накажет вас.
- Почему? - Удивился Юра.
- Потому, что я маленькая, на шкаф сама залезть не могу, значит, и лампочку достать не могу. А если лампочка разобьётся, значит, виноваты вы! А тут ещё несколько лампочек! - И я взяла в руки ещё одну лампочку.
- Снимай её! - Сказал Юре Шура, а то, действительно, нам попадёт...
Меня сняли и больше никогда на шкаф не сажали. Вот что значит, сила интеллекта! Рассуждать, делать выводы и прогнозы я уже могла, а ведь мне тогда ещё не было двух лет. Ещё помню, как высокий Юра, подавал меня Шуре в окно подъезда прямо с крыльца. Окно находилось над входом на высоте, больше двух метров. Юра поднимал меня над головой и всовывал в него, а Шура с лестничной площадки тащил меня за руки. Это было просто весело.
Как-то меня взяла к себе тётя Тамара. Они с мужем и сыном жили в одноэтажном домике на окраине Тернополя. Домик состоял из коридора-прихожей, небольшой проходной комнаты, которая одновременно служила и кухней, и спальни-каморки, в которой помещалась только одна кровать. Где в это время находился их сын Женя, я не знаю, может быть у родителей отца. Как звали Тамариного мужа, я не помню, потому что к следующему приезду в Тернополь, они уже развелись. Меня положили спать в комнате, но утром я пробралась в "спальню" и легла на кровать между ними. Они смеялись, и мне это очень понравилось. Муж тёти Тамары закинул руки за голову - я сделала так же. Он поднял одну руку вверх - я тоже.
- Смотри, она всё повторяет! - Веселился он и экспериментировал дальше.
Тётя Тамара тоже стала пробовать и смеяться. Мне нравилось, что им это кажется забавным, поэтому я продолжала повторять все их движения.
***
Когда я попала в ясли, я решила, что меня и тут все должны любить. Светленькие кучеряшки, огромные голубые глаза под чёрными бровями, а самое главное - обворожительная улыбка, никогда никого не оставляли равнодушными и все всегда хотели взять меня на руки, даже видавшие многих детей воспитательницы и нянечки не могли устоять. Тем более, что я единственная из всех детей умела разговаривать.
Помню, как однажды после тихого часа, один мальчик встал в своей кроватке с перилами и написял из неё прямо на пол. А ведь он был выше меня почти на голову! Я знала, что так делать очень стыдно и сказала ему:
- Аяяй! Нельзя! Писять надо на горшок!
Ещё помню, как я подговорила всех детей нашей группы повернуться спинами к огромной двери, вёдшей в столовую, и стучать в неё ногами. Грохот стоял замечательный! Выбежали воспитательница и нянечка и начали ругать детей.
- Как вам не стыдно! Вот посмотрите, какая Галочка хорошая, стоит в сторонке и не стучит! А вы!... - И меня взяли на руки. Если бы дети были чуть старше, мне бы это просто так не сошло, но ведь они-то говорить ещё не умели! А я уже разговаривала почти как взрослая.
Несмотря на директорские хлопоты, бабушка часто вышивала или вязала, а одежду по привычке шила вручную. Так, например, к Новому 1960 году она пошила мне замечательный новогодний костюм "Осень". Это были тёмные, похожие на турецкие, шаровары, короткая турецкая жилетка с округлёнными полами и круглая плоская шапочка, к которой была пришита прозрачная накидка от подушки, похожая на фату. И всё это - и шаровары, и жилетка, и шапочка с фатой были густо усеяны жёлтыми, оранжевыми и красными листочками, вырезанными из бумаги и пришитыми к ткани. Такого замечательного костюма в яслях больше ни у кого не было. И воспитатели с нянями, и дети, и их родители были в восторге. Именно с тех пор, с двух лет, я всегда старалась быть не такой, как все, хотя бы в одежде, хотя бы на Новый год .
***
В то время, ещё до двух лет, бабушка научила меня носить носовой платок за рукавом и тщательно следить за своим внешним видом. Среди сопливых и замурзанных детей я, маленькая, беленькая, кучерявенькая, была всегда чистенькой и аккуратненькой, умея незаметно достать платочек из-за рукава и вытереть мокрый нос или рот после еды.
Когда бабушка вела меня за руку по улице, мы с ней вели беседы. Обычно мы куда-то шли по делу, или меня отводили на выходные к тёте Гале, или на пару дней к тёте Тамаре или... В транспорте мы не ездили, везде ходили пешком. Бабушка научила меня быть выносливой и на руки не проситься. Во время таких прогулок, кроме бесед об окружающем, у нас была и шуточная игра. Бабушка, держа меня за руку, засовывала свой мизинец под рукав моего пальто. Это было очень щекотно, я смеялась и говорила:
- Убери!
- Не могу, - Отвечала бабушка. - Он там застрял.
- Вот! - Другой рукой я вытаскивала её палец из своего рукава. - Не отпускай его.
Но палец снова оказывался в моём рукаве. И снова:
- Убери!
- Не могу. Он застрял.
- Вот! - И так по многу раз.
Я прекрасно знала, что бабушка со мной балуется, что сам палец в рукав не залазит и там не застревает. Мы с бабушкой смеялись и дорога становилась намного короче. Ещё была игра "Ой! Бона, бона, бона!"
Я была очень впечатлительной, могла представить себе боль муравья, на которого случайно наступила. Точно так же я могла представить, как больно лоскутку ткани, валяющемуся на полу, если на него наступить, как больно моей или чьей-то тени, если наступить на неё. Слово "больно" я тогда ещё полностью не произносила, у меня получалось "бона". И вот, наступая во время прогулки на бабушкину тень, я вскрикивала:
- Ой, бона, бона, бона!
Бабушка старалась увести свою тень из-под моих ног:
- Всё, не больно!
Я снова нагоняла её и, наступая, говорила:
- Ой, бона, бона, бона! - И так много раз.
***
А ещё я помню дедушку Серёжу - бабушкиного отца, моего прадедушку, которого, после переезда из Полонного Хмельницкой области в Тернополь, тётя Галя взяла с собой.
Идти к тёте Гале надо было по улице Крушельницкой до самого парка Шевченко, пройтись по центральной аллее, вдоль которой были детские площадки с разными горками, качелями, песочницами, лесенками. Ещё там стояла огромная и высоченная клетка с павлинами, которых выпускали погулять. Они ходили по дорожкам и иногда взлетали высоко на деревья. Оттуда, с деревьев они очень громко кричали: "А-а-а!!! А-а-а!!!" Потом надо было пройти вдоль берега Тернопольского озера и подняться на гору. На горе надо было пройти через дворы новых пятиэтажек к дому тёти Гали.
Они с мужем жили в новеньком пятиэтажном доме на улице Ленина. Двухкомнатная хрущёвка по тем временам была просто царскими хоромами, хотя состояла из малюсенькой кухонки, на которой и одному человеку было тесно, совмещённого санузла, вполне приличной проходной комнаты и малюсенькой комнатушки, шириной не больше двух метров. В той комнатушке помещалась узкая кровать с проходом около метра до стены с окном. В торце комнаты - шкаф, рядом с кроватью - тумбочка.
Дочь тёти Гали и дяди Пети Рая к тому времени уже поступила в институт и жила в студенческом общежитии, а в комнатушке жил дедушка Серёжа. Этого дедушку я прекрасно помню. Мне уже было два года, и я часто бывала в квартире у тёти Гали. У меня там была даже своя любимая подушечка - на чёрном фоне гладью тётя Галя вышила огромный красный мак, за ним - мак поменьше и бутон.
Тётя Галя работала машинисткой, дядя Петя - водителем скорой помощи, поэтому они иногда оставляли нас с дедушкой одних. Он был уже очень старый и почти не ходил. Целыми днями он лежал на кровати в малюсенькой комнате, вставая только чтобы поесть и сходить в туалет. Мне он запомнился как очень высокий и худой, слегка сутулый и шаркающий ногами.
- Это моя подушечка! - Заявила я, увидев, что дедушка подложил её себе под голову.
- Правда? Она такая красивая и на ней так удобно лежать.
- Ладно, я тебе её подарю! - Проявила двухлетняя я милосердие. - А почему ты всё время лежишь?
- Я такой старый, что совсем разучился ходить. Забыл, как это делать.
- Вставай, я тебя научу! - Решительно потянула я его за руку.
Дедушка встал и, придерживаясь за стенки и мебель, внимательно смотрел на меня.
- Вот так поднимаешь одну ножку и ставишь её чуть-чуть впереди! - Объясняла и показывала я. - Потом поднимаешь другую и ставишь...
Дедушка, делая вид, что это для него совершенно новое занятие, старательно выполнял мои указания и, таким образом, дошёл до кухни. Там он попил воды и отправился обратно, опять же под моим руководством. Дедушка был очень высокий, я едва дотянулась ручкой до его пальца и ухватилась за него - на этот раз я вела его за руку.
***
После зимней сессии папа меня не забрал. Он приехал, я показала ему свои игрушки, похвасталась своим костюмчиком Осени, он сфотографировал меня в этом костюмчике, поставив на бабушкину кровать. Но бабушка меня не отдала, а спорить с ней папа не умел. Так и уехал к маме и Маринке один.
Когда началась летняя сессия, Райка, дочка тёти Гали, стала таскать меня с собой на экзамены. Таким образом, она надеялась получить лучшие оценки. Помню, как мы поднимались по широкой мраморной лестнице, Райка подскользнулась и упала, до крови разбив коленку.
А однажды мы поехали в лес за грибами. В дяди Петину "скорую помощь" уселись бабушка Таня и её сестра тётя Галя, Тамара, Шура и я. В лесу все разбрелись в поисках грибов, а Шуре сказали присматривать за мной. Я грибы не искала, я просто гуляла по лесу, а Шура в некотором отдалении, собирая грибы, шёл за мной.
- Галя! - Позвал меня Шура.
Я остановилась под огромным деревом. Шура бежал ко мне, на бегу крича и бросая в дерево камнями и палками. Я привыкла к его хулиганским выходкам и спокойно ждала, чем это всё закончится.
- Рысь! Рысь на дереве! - Кричал Шура.
Ото всюду к нам стали приближаться остальные. Шура схватил меня на руки и отбежал в сторону.
- Вон там! Смотрите! Она хотела прыгнуть на Галку! -Прижимая меня к себе, кричал Шура.
Я посмотрела на дерево. На толстой ветке стояла большая пятнистая кошка. Сердито махая хвостом на Шурины крики и появившихся людей, кошка развернулась и перешла по ветке на другое дерево, а потом исчезла из виду.
- Кошка. - Сказала я.
- Нет, не кошка. - Возразил, опуская меня на землю, Шура. - Это рысь. Она больше, чем кошка и у неё кисточки на ушах. Она могла напасть на тебя и съесть.
С тех пор я запомнила, что рысь - это дикая кошка с кисточками на ушах.
Больше Шуре меня не доверили, бабушка взяла меня за руку и так мы с ней и ходили. Да и остальные разбредаться по лесу больше не стали, так и собирали грибы всей группой.
Похищение ребёнка.
Если совмещать большой заграничный отпуск и сессию, то можно отдыхать до трёх месяцев. Так получилось, что мама с Маринкой поехала в отпуск раньше папы, ещё весной, и заехала за мной в Тернополь, собираясь забрать и меня. До лета они прожили вместе со мной у бабушки Тани, ожидая папиного отпуска. Зато мы все гуляли по городу и фотографировались.
В те времена, когда везде велось строительство, среди игрушек в моду вошли тачки. Тачки были почти такими же, как на стройке, только маленькие - с одним колесом и двумя ручками, держась за которые можно было эти тачки толкать перед собой. Нам с Маринкой купили две одинаковые тачки зелёного цвета. Теперь, играя в песочнице, мы совочками нагружали тачки песком, везли их вокруг песочницы, а потом опрокидывали, высыпая из них песок - как настоящие строители.
Когда приехал папа, чтобы забрать нас в Выборг, меня опять не отдали. Бабушка сказала:
- Вам и с одним ребёнком хлопот будет много, итак за Маринкой кому-то придётся присматривать, так пусть уж присматривают за одной, а не за двумя. Тем более, что Галка уже тут привыкла и нечего её дёргать туда-сюда.
И они поехали без меня.
В Выборге, действительно, хлопот оказалось очень много. Мамин пединститут переводили в Псков. Надо было или переоформлять документы туда, или переходить в Ленинградский. Мама выбрала Ленинград - ведь это недалеко от Выборга, поэтому можно будет жить у родителей. Пока мама бегала по своим делам, папа, чтобы не терять зря времени, тоже решил поступать. Практически без подготовки, опираясь на свои широкие знания, он свободно поступил на заочное отделение философского факультета Ленинградского университета. Таким образом, он на пять лет обеспечивал себе законные отпуска в летнее время и дополнительные отпуска на сессии.
Ветта в то время тоже была студенткой физико-математического факультета Харьковского пединститута и приехала в Выборг на каникулы.
Пока родители были заняты, с Маринкой возились бабушка и дедушка, а Веттка иногда брала её с собой на свидания.
Маринке было почти полтора года, но уже тогда она умудрялась сбежать. Например, везут её в коляске по парку, разговаривают между собой, смотрят - а Маринки нет. Оглядываются, а она, оказывается, выползла из коляски и стоит посреди дорожки. (Напомню, коляски тогда были очень низкими, колёса маленькими, дно находилось возле самой земли).
Когда с беготнёй по институтам закончили, наступило настоящее лето. Все ходили на пляж Финского залива, купались и загорали. А я в это время гуляла с бабушкой и её
родственниками по Тернополю.
Мама очень переживала и корила себя за то, что я уже почти год живу без них. Поэтому, когда они собрались ехать в Польшу, мама разработала план моего похищения у бабушки Тани.
Мама с Маринкой из Выборга поехала прямо в Брест, а папа - в Тернополь. Мама сказала ему:
- Ты не спрашивай, просто собери её вещи, и сразу же на поезд.
Папа так и сделал. Заскочил в квартиру, сказал, что очень торопится, что совершенно нет времени, побросал в маленький чемоданчик кое-что из моих вещей, причём спрашивал о них не у бабушки, а у меня, и мы побежали по лестнице. Бабушка растерялась и не смогла нас остановить.
Был уже вечер. Мы дошли до площади перед тернопольским вокзалом. Тогда посреди неё находился большой фонтан. И в этом фонтане плескался какой-то пьяный.
- Безобразие! - Сказал папа. - В фонтанах нельзя купаться. Дядька плохой, пьяный.
Меня так впечатлило это зрелище, что потом, приехав в Брест, я взахлёб рассказала об этом маме:
- Дядька плохой! Дядька пьяный! Он купался в фонтане! В фонтане купаться нельзя!
А бабушка сама не осталась. Во-первых, к этому времени родился сын Петя у папиной младшей сестры Нади, а во-вторых, выйдя на пенсию, бабушка долго на одном месте не сидела. Часто могла совершенно неожиданно сорваться с места и поехать в любой уголок Советского Союза, по которым были разбросаны её дети со своими семьями. Она много раз ездила в Душанбе к Коле, на Алтай к Косте, в Ригу к Юре и куда угодно к нам - то в Выборг, то в Ивано-Франковск, то в Сибирь, то в Сочи, то в Симферополь...
Тамара, Надя, Петя и Шура всё время жили в Тернополе,
неподалёку от неё. Лишь за несколько лет до её смерти Тамара переехала в Запорожье, а Петя уже после её смерти - в Надым, а затем в Ленинградскую область.
Снова Старгард.
Старгард находится в тридцати шести километрах от Щецина, а советские воинские части всегда располагались на окраинах польских городов. Так и наша воинская часть находилась на окраине Старгарда. Чтобы попасть в город, надо было ехать на автобусе или грузовой машине с прибитыми скамьями.
И вот я вернулась в нашу комнату. Мне уже было два с половиной года, Маринке - чуть меньше полутора. Всё было знакомым, как будто я и не уезжала. Я очень хорошо помню наш подъезд с лестницей на второй этаж. Мама выпускала нас гулять, а сама оставалась заниматься домашними делами. Маринка уже ходила, но держалась на ногах не совсем уверенно. Выходя на улицу, я могла встать в дверях и толкнуть её животом. Маринка падала, но почти никогда не плакала. Разговаривала она ещё плохо, своё имя произнести не могла, поэтому мы все называли её Миська. (Маришка - Маиська - Миська). Когда она делала что-нибудь хорошее, всегда спрашивала:
- Миська умпа? (Маришка умница?)
А мы все подтверждали:
- Миська умпа!
Папа с детства мечтал о собственном велосипеде. И вот тут, в Польше, ему представилась возможность его купить. Теперь папа везде на нём ездил - и по гарнизону, и на аэродром, и в лес, и в Старгард. А чтобы нам не давила рама, когда он катал нас, он привязал к ней вышитую подушечку. Все дети во дворе знали, что на велосипеде ездит наш папа, поэтому, как только видели его, кричали:
- Ваш папа на велосипеде!
И мы бежали к нему навстречу. Он сначала катал нас, а потом мог покатать и кого-нибудь ещё.
Осенью папа, приходя с аэродрома, рассказывал, что ночью по аэродрому бегают зайцы. Их так много, что они даже мешают взлёту самолётов. Их пытались отстреливать, но это не помогало.
А однажды папа принёс с дежурства зайца домой.
- Я дежурил, осматривал самолёт, а зайцы вокруг так и носятся! - Рассказывал папа. - Тогда я вскочил на велосипед и помчался за зайцем. Он влево - и я влево, он вправо - и я вправо! А потом я набрал такую скорость, что аж ветер свистел в ушах, еду рядом с зайцем на такой же скорости, как он, нагнулся и, как джигит, схватил зайца за уши! На добычу! - Вручил он маме уже мёртвого зайца.
Мама этого зайца зажарила и мы все его съели.
***
Теперь папа был не только техником самолёта, но и студентом-заочником Ленинградского университета, изучающим философию - одну из главных наук социалистического общества. В те времена в любом ВУЗе обязательно изучался марксизм-ленинизм - такое ответвление философии, которое папа за науку не признавал, но изучать которую был обязан. Приходилось конспектировать и изучать очень много работ Ленина. И тут пригодилась ещё одна наша наследственная особенность - замечательная память: один раз что-то прочитав, папа мог и через несколько лет процитировать это. В любой момент, по любому поводу папа мог достать из памяти и процитировать нужное изречение, причём, на спор называл полку в библиотеке, номер тома и страницу. Командование это заметило. Как с такими знаниями работ Ленина прозябать на аэродроме? Старшего лейтенанта Виктора Цимбалюка назначили комсоргом и перевели на капитанскую должность - начальником клуба авиа гарнизона.
Мама училась, когда мы спали, а как учился папа, я помню, потому что, пока мама готовила, убирала, стирала, он нам читал. Читал и историю философии, и просто историю, и работы Ленина, и мифы Древней Греции.
- Им же это не интересно! - Говорила мама. - Лучше расскажи какую-нибудь сказку!
- Интересно! - За обеих отвечала я. - Читай дальше! - И папа читал.
Иногда он рассказывал и сказки. Помню сказки о Кирилле-Кожемяке, о Котигорошке, о Данко... Кстати, историю я тогда воспринимало по своей шкале. Всё, что было "до войны" - это были древние времена, а то, что "до революции" - вообще доисторические, когда люди ходили голые или в шкурах и с дубинками. В моём представлении Данко уже был похож на вполне нормального человека, но ещё в набедренной повязке. И вёл он заросших шерстью, длинноволосых, голых людей через тёмный безлистный лес, когда на Земле ещё не было ничего, кроме лесов и болот.
Все герои Древней Греции были для меня просто сказочными героями, особенно Медуза Горгона, Цербер, Минотавр и другие. Чуть позже я уже знала и имена всех древнегреческих философов, которых папа запоминал по мнемофразам (Мнемофраза - это короткое, запоминающееся предложение или фраза, которая помогает запомнить последовательность, правило или информацию с помощью ассоциаций. Фалес основой всего считал воду, а Демокрит - огонь.): "Фалес в воду залез", "Демокрит в огне горит" и так далее.
Маринка ещё была маленькая, поэтому чаще была дома с мамой, а я - уже большая и самостоятельная, поэтому гуляла сама. Однажды во дворе на пеньке я нашла какие-то фиолетово-серые грибы. Так как мама очень хорошо разбиралась в грибах и часто готовила что-нибудь из них, я сорвала их и съела. Когда я пришла домой, мама уже усаживала Маринку обедать.
- А я уже наелась. - Заявила я. - Я грибы нашла.
Мама перепугалась:
- Какие грибы?
- Маленькие, серенькие с фиолетовым, они росли на пеньке.
Мама была в ужасе. Соседка по квартире - Никонова тут же решила поить меня какао - мама как раз сварила огромную кастрюлю какао, и это было первое, что попалось под руку.
Мы с Маринкой очень любили какао, но выпить несколько литров, чтобы вызвать рвоту!... Да ещё Никонова засовывала мне далеко в горло пальцы, пока из меня не вышло всё, что только могло. Тогда я не отравилась. А уже всего пару лет назад я видела, как такие же грибы в нашем спальном микрорайоне Половки в Полтаве собирала какая-то женщина. Она сказала, что эти грибы и жарит, и варит, и маринует, и сушит.
***
Зимой 1961 года, когда мне было уже почти три года, меня впервые повели на новогодний утренник. Я выучила стихотворение на украинском языке:
У лиси, ой у тэмному, дэ бродыть хытрый лыс,
Росла соби ялыночка, и зайчик з нэю рис...
И так далее.
Вообще, в те времена я не различала русский, украинский и польский языки, все они для меня были одним человеческим языком, я переходила незаметно даже для самой себя с одного на другой, в зависимости от того, на каком из них со мной разговаривали. Шурка и Юрка говорили, что я разговариваю на русско-польско-украёнском.
В июле папа готовил в клубе мероприятия по поводу восьмой годовщины начала Кубинской революции (Кубинская революция - началась 26 июля 1953, а закончилась 1 января 1959 года). Были и лекция, и выступления командования, и концерт.
После концерта мы пошли домой. От клуба до домов офицерских семей - ДОСов - вела дорога через почти пустую местность. Тогда она мне казалась очень длинной. Мы с Маринкой, держась за ручки, шли впереди, а мама с папой - за нами. Папа делился впечатлениями о мероприятиях, и рассуждал. На всю жизнь мне запомнилась одна фраза:
- Представляешь, события на Кубе - это уже история. Кажется, это произошло совсем недавно, уже Галка была и почти Маринка, а уже история! Мы живём в историческую эпоху. Мы создаём историю.
Почему мне это тогда запомнилось? Не знаю. Но всю свою жизнь я при многочисленных переездах как бы смотрела на события со стороны: что нового произошло в этом городе для меня и для истории?
***
А в Советском Союзе тоже делалась история. Во-первых, произошла денежная реформа. Старые деньги просто поделили на десять: было сто рублей, стало десять. Но при этом жить стало дороже. То, что раньше можно было купить за 10 копеек, теперь за 1 копейку купить было нельзя. Одну копейку стоил стакан газированной воды из автомата или коробок спичек. Минимальная зарплата была около 40 рублей. Ещё очень долго люди в Советском Союзе пересчитывали с новых денег на старые и со старых на новые. Когда говорили о стоимости чего-то, то обязательно уточняли: "старыми или новыми?". Даже в кинофильме "Бриллиантовая рука" можно услышать такое уточнение.
А ещё в 1961 году уволили в запас 1 миллион офицеров. Под увольнение попал и муж маминой мамы, наш дедушка - подполковник Гапонов Виталий Семёнович. В качестве компенсации им разрешалось выбрать для дальнейшего проживания любой город Советского Союза, бабушка с дедушкой выбрали Сочи.
Летом 1961 года мы в последний раз приехали к ним в Выборг, а после нашего отъезда в Польшу, бабушка и дедушка поехали в Сочи. Веттка осталась в Ленинграде, в студенческом общежитии своего института.
Сразу квартиру в Сочи бабушка и дедушка не получили, дом, в котором она должна была быть, ещё строился. Молодым пенсионерам пришлось участвовать в бесплатных строительно-уборочных работах. Зато они получили новенькую однокомнатную квартиру на пятом этаже пятиэтажки по адресу Улица Новосёлов, 5. В квартире была малюсенькая кухонка и совмещённый санузел, зато имелась огромная (на наш взгляд) лоджия - 2 х 2 метра, в которой помещался диван, и на ночь рядом с ним можно было поставить раскладушку - почти вторая комната!
С лоджии была видна река Сочи и железнодорожный мост через неё, по которому к вокзалу ехали пассажирские и товарные поезда. У пассажирских было не больше, чем по 6-7 вагонов, а у товарных - иногда до сорока. Впереди всегда дымил чёрным дымом паровоз.
Бывшие начальник кафедры физической подготовки Виталий Семёнович и тренер по гимнастике Нина Филипповна стали работать в санатории "Родина" инструкторами по лечебной физкультуре, получив в своё распоряжение спортивный зал в корпусе санатория и спортивную площадку на свежем воздухе.
***
Перед отпуском Никонова уговорила маму подстричься. Мама поехала в Старгард, где в городской парикмахерской её подстриг пожилой поляк. Маме очень понравилась причёска, в слегка расплывающемся зеркале она выглядела хорошо. Мама даже не догадалась забрать с собой свою отрезанную косу. Но дома, в нашем зеркале, всё оказалось намного хуже. Пришёл папа, посмотрел на маму и, ни слова не сказав, ушёл. Вернулся домой он уже поздно вечером побритый наголо - таким был его знак протеста.
Та же Никонова, зная о наших проблемах с деньгами, посоветовала маме продать полякам швейную машинку.
- У тебя сразу же появятся дополнительные деньги, а ты потом в Союзе купиш себе новую, они там дешевле.
Мама так и сделала, так что перед отпуском папа впервые в жизни купил настоящий костюм - серый, шерстяной, красивый.
На сессию папа и мама поехали в Ленинград, выборгской квартиры уже не было, поэтому мы жили в гостинице. Экзамены и консультации у родителей были в разное время, но иногда приходилось кого-нибудь из нас брать с собой. Так, например, когда папа пошёл сдавать экзамен по истории философии, он взял меня с собой. Его преподаватель, а потом и руководитель диссертации профессор Парыгин не устоял против моей улыбки и взял меня на руки. Так я и сидела у него на руках, пока папа отвечал.
А в свободное время мы ходили на пляж. В этом году был последний раз, когда мы купались в Балтийском море.
Возвращались в Польшу мы, как всегда, через Тернополь. Чтобы увидеться с нами, пришла к бабушке и Тамара с сыном Женей - он уже перешёл в третий класс и был совсем взрослым.
И мама, и Тамара обе в этот год подстриглись. Бабушка, как только их увидела, сразу же схватила обеих за руки и, как девчонок, повела в парикмахерскую. Маме тогда было почти двадцать пять лет, а Тамаре - тридцать один, но ослушаться они не могли.
- Подберите этим двум дурам косы! - Прямо с порога обратилась она к парикмахершам.
Косы им подобрали, маме - русую, а Тамаре - чёрную, как вороново крыло. Это были не шиньоны, а именно косы с маленькой петелькой на верхнем конце, чтобы их можно было вплетать в свои волосы. Мы с Маринкой потом втайне от мамы играли с её косой, пытаясь прикрепить её шпилькой к своим волосам, завязанным на бантик.
А своя коса у мамы потом снова выросла, волосы у неё росли быстро, и за пять-шесть лет коса была уже до бёдер.
Чтобы не портить свой костюм, папа решил оставить его у бабушки, всё равно в Польше в гражданском ему ходить было нельзя, а на следующий год он как раз пригодится.
Забегая наперёд, скажу, что на следующий год костюмом воспользоваться не пришлось. Папин брат Шурка, последователь стиляг (Стиля́ги - молодёжная субкультура в СССР, имевшая в качестве эталона преимущественно американский образ жизни), нашёл этот костюм в бабушкином шкафу и, никому не сказав ни слова, укоротил его под себя и заузил брюки, сделав из них "дудочки".
***
Моря в Старгарде не было, а лето ещё не закончилось, поэтому купаться ходили на озеро, до которого от гарнизона надо было идти пешком 10 километров. Так много мы пройти ещё не могли, и папа носил нас на плечах, одну - на одном, а вторую - на другом. Папа плавал, а мы сидели на берегу, иногда плескаясь у самого берега. Папа долго уговаривал маму идти купаться, но она боялась, говорила, что может плавать только, если за ней присматривать. Наконец, она всё-
таки решилась и пошла плавать. Папа посмотрел, что она плывёт вполне нормально, и отвернулся, мамины ноги сразу же опустились вниз, и она начала тонуть. Папа вытащил её за волосы.
С побережьем того озера у меня связаны воспоминания о некоторых конфетах. Во-первых, барбарис. Это были не те леденцы барбариски, которые есть у нас. Те барбариски были в небольшой картонной коробочке размером с сигаретную. Они были похожи на овальные красные ягодки, раскусив которые можно было насладиться вкусным фруктовым сиропом. Ещё почти такими же были кофейные конфетки - коричневая коробочка с нарисованными кофейными зёрнами, в которой находились конфетки-драже, похожие на зёрна кофе. Если их раскусить - вытекал кофейный сироп. Ещё были конфетки в жестяных коробках, на которых были нарисованы мелкие голубенькие цветочки. Точно такие же цветочки росли в траве на берегу озера. А в жестяные коробочки можно было потом складывать какие-нибудь свои мелкие сокровища: пуговички, отрезки тканей, фантики от конфет. Но чаще всего нам покупали лизачки - плоские леденцовые кружочки на палочке с разными вкусами и разных цветов. В Советском Союзе таких леденцов не было, были обычные петушки на палочке из жжёного сахара без каких-либо вкусовых добавок.
***
Наш двор образовывало несколько двухэтажных домов. Пока дети гуляли, за ними присматривали две-три чьи-нибудь мамы, а остальные занимались домашними делами. Помню, одна девчонка каталась на самодельной качели (две верёвки, подвешенные на турнике, к которым была привязана дощечка) с котёнком на руках. Котёнок обкакался прямо ей на платье, а чья-то мама сказала, что с котятами кататься нельзя. Я это тоже запомнила на всю жизнь, хотя потом не раз убеждалась, что некоторые коты очень даже любят кататься.
Мы с Маринкой с самого детства не любили кушать, а для
мамы, пережившей голод, накормить нас было очень важно. Что она только не делала: и выдумывала новые блюда, чтобы у нас была разнообразная еда, и пекла торты, чтобы поощрить нас за съеденное.
Я ужасно не любила макароны по-флотски - самое ходовое блюдо тогдашних моряков, к которому в училище привык папа. Меня просто выворачивало от них. А когда я выросла, оказалось, что макароны по-флотски могут быть очень даже вкусными, если в мясе для них нет никаких жилок и жира. Меня выворачивало именно от жилок, хотя они и были перекручены на мясорубке. Но тогда я этого не могла понять и не могла объяснить маме.
А однажды мама на неделю попала в больницу. Папа решил нас перевоспитать. Он сварил на завтрак гороховый суп. Мы сели, поковырялись ложками в тарелках, а папа не стал нас уговаривать, заставлять сидеть над тарелками час или два, а спокойно встал и сказал:
- Не хотите есть - и не надо. - Он вылил содержимое тарелок в унитаз. - Но учтите, до обеда вы ничего не получите.
- Ура!!! - Обрадовались мы и побежали гулять.
Уже до обеда мы сильно проголодались. Соседка по кухне Никонова обычно давала нам бутерброды - когда с колбасой, когда с маслом, когда со смальцем или с сахаром. Мы пришли к соседке и сказали, что хотим есть. Но она, к нашему удивлению, ничего нам не дала. Ничем нас не угостила и другая соседка.
Оказывается, папа предупредил всех соседей, чтобы ничего нам не давали:
- Им гонят глисты. - Сказал он. - Врач прописал таблетки и строгую диету.
И соседи поверили. Ведь тогда глисты у детей были обычным делом.
А в обед папа снова дал нам гороховый суп. Мы немного поели, но оставили по полтарелки. Папа снова вылил остатки в унитаз. Вечером мы уже уплетали этот суп за обе щёки. Так он и варил нам каждый день гороховый суп.
А потом вернулась мама.
- Мама! Бросились мы ей навстречу. - Папа нас кормил гороховым супом!
- Зато они всё съедали! - Отрезал папа.
Мама снова стала готовить всякие деликатесы, и мы снова перестали есть. А как же, если можно подойти к любой соседке и попросить что-нибудь перекусить. Так на перекусах мы и жили, а есть за столом уже не хотелось. Сидеть за столом с тарелками не интересно, а вот гулять с каким-нибудь бутербродом...
Пока я гуляла и слушала, о чём говорят старшие, Маринка путешествовала. Удрав как-то в Выборге из коляски, она, научившись ходить, стала уходить, куда глаза глядят. Почти каждый день её в гарнизон приводили поляки и спрашивали: