Играет мной табуретка, присмотрись, там стая твоих креветок.
Понимает меня лишь таблетка, и спасает меня лишь одна таблетка.
Нарколыги и пьяницы, нарколыги и пьяницы
Живут отдалённо в моём разуме до пятницы.
И что ты, блядь, знаешь про суицид? Как метафора покрывает твои удары детского ксилофона?
Пятнашки на глазах, словно голубые песцы у патефона, трескаются, как фата распрямилась у окна на спажках для утешения грехов Содома и Гоморры.
Хоть изначально брать у хозяйки стрёмно, скромно, плохо.
Но все мы люди, все мы бляди, когда страшно, угрюмо и строго.
Из крамёхи мухи играют мной пиньятой на верёвке-суке, забивая до внутренних раны мои конфеты у ног, одетые в броги.
Кто, сука, оторвал кровоток там, где мои ноги? Значит, осталось-то только чем-нибудь тяжёлым добить без секунды, не без боли.
Голова раскалывается... А по сути набирать это всё дерьмо ложкой гиперрефлексии и вилкой страданиям по пустякам.
Идиллии с перемежкой смертью на перепутье сниться сном, который изуродованный по протечкам.
Накидыш страны, выкидыш семьи, но это не влияет, сколько ты курил за гаражами.
Здоровьем во всех планах для признания других суицидников о новых способах склонения автоцида по падежам.
И вот вся цель нашего существования, Карл.
Это для нас обыденно, даже слишком по содержанию краны с бутылками пиздежа.
Полувыдуманная страна выкидыша с духовной проёбки калоража
2. Я же сказал... (Три зайца в комнате)
Я же, сука, тебе сказал: никто не хочет умирать, и ты исключение.
Я не ребёнок в сопли, чтобы защищать моральное состояние тебя после прочтения.
Итого...
Я язычок колокольчика комнаты качаюсь, словно скоро сдует меня нараспашку открытое окно.
Я слежу мёртвыми глазами за вами, за паучками, мухами.
Они пробиваются в мою кожу, страшно, что будет со мной через день или два, как будто я для них полотно.
Я даже рад за них, что нашли они домики и радуются они, словно устроили это всё сами.
Из окна слышны мои всхлипы и приглушённые от раздробления рёбер крики.
Кровь дополняет мою странную картину, и я стал красным от этого, что меня увидят таким.
Я пытаюсь встать, но без повода меня позвоночник не отпускает, кроме глаз, где мои последние блики.
Истошно, до боли больно, что адреналин не спасает, не заглушая боль, словно проходящий мимо херувим.
Я в конвульсиях дерусь на кровати с таблетками.
Словно бухой муж изнасиловал тебя до смерти, закрывая проблемами глаза.
Три пушистых волоска видя как первый качается по бокам. На деформации моего белого шума, крови и пены возле рта.
Изгнались, как стоя двоя по очереди на буханку, оплатили такими способами свою смерть, даже не поделив с дурной славы гонорар
3. Разговор с самоубийцей
Да что ты, блядь, знаешь про депрессию? Сгинь, да так, чтоб мои глаза не видели тебя в живых.
Ненароком, что у смерти, я пляшу на перекрёстии. Мечтательно от язвительной рамки общества утих.
Я здесь тут один. Я щас умру здесь.
Палки в колёса словно отчество в будущем между груздей.
Будет как и память спито в упавшем на треть жизни, в теле усажено несколько пулей (жаль не у виска).
("Мне долго было больно, но так и не вычислил.
Щас всё по-другому, ща мне среднестатистически")
Но что за герой ты такой? Думаешь, разговором введёшь в меня плексатрон?
Получишь признание о помощи от изуродованной маски общества, а потом что?
Меня сшили из уже намыленных верёвок, и думаешь, меня что-то спасёт от скорого Ватерлоо?
Верёвка затянута строго-настрого в бетонном плато
4. Новыми красками разрисовала жизнь, да?
Что тебе красота? Провода связали тебя.
Чёрные фломастеры иссохли, на выбор считать себя проповедующей обычной жизни проституткой.
Со словами: "Ты что, дурак?" Аль: "Жизнь не длится сутки".
И подозревать обычные поступки - сумрак. Пока счётчик всего ненужного дерьма считает словно минутки.
И оно не останавливается, и ты же останешься красоткой и молодым здравым человеком,
Что расплескался в безудержной радости в своём чёрно-белом доме одним, сука, промтом.
Задаться вопросом слишком муторно, словно дышать лёгким проколотом.
Или задаваться на основе, которой стоишь слишком томно, когда она же с тебя и скидывает, и в темноте пиздит колотком, и то сломанным.
Это же докучает, сука, выбирать быть не тем, за кем приняли.
Это же просто ебанные красивые слова в фантики, и начинка на дёсне слипает.
Это же просто такой, блядь, стиль, манера речи, безопасное место, где тебя поняли.
Становиться неважным все твои принципы, поступки и прочее, где тебя также сливают.
Всё это, сука, неважно, ни один из нас не стал блядским космонавтом.
Промотай это когда ты почапаешь на знакомый уютный, сука, мясокомбинат.
Ведь за самобичеванием можно раскрыться, словно опарыш другим на провиант.
Детство, буйство, придавленный муравей повлияли на эти места?
У меня есть только два слова...
Fuck 'em.
5. Пух лебяжий (Бонус)
Мне стрёмно признаться, что это для одного раза.
И то, что выставляю на показы свои недетские капризы.
Стоит взглянуть, чего стоят мои провокации, и мне сразу рубят ножки из-за того, что выпал из Казы ностры.
Смешные аппликации ложатся на моё панибратство, которое прячет у угла плаксу.
Скрывающий пародию на Славу Полунина, и уже по-дурацки и нелепо перед всеми расплакался.
Ведь чувствуется "Профанация" Овсянкина, и уже не уйти в угол спрятаться.
Придётся показывать себя, когда ещё не накрасился подобающей им эмоцией.
И вот до чего я докатился. Пишу про стриптиз душевный, чтобы кто-то кинул пару копеек плачевных?
И вот догорает последняя сигарета для пафоса стиху, чтобы было хоть немного на других похоже.
И утопает она в тысячи снежинок такого же сорта и цвета неловкостей