В эти белые края
Вновь и вновь приеду я
Чтоб увидеть как танцует якутяночка моя
Опоздали. Стояло позднее лето, когда настоящей белой ночи уже не увидеть. В конце дня солнце уходило за горизонт, и от заката до рассвета тянулись серые сумерки. Самолет приземлился вечером; авиапорт оказался небольшой площадкой, у края которой стоял отец. Саша бросилась к нему, обхватила за шею и отпустила, смутилась. И сразу же после вспышки радости, отец показался чужим, незнакомым, и словно со стороны девочка услышала свое неловкое 'вот мы приехали... вот...' И Саша оглянулась на мать, а та задержалась у трапа, у нее свои заботы: с сынишкой на руках, она пересчитывала тяжелые чемоданы. Рядом с отцом Саша вернулась назад к самолету. А там багаж сгружали прямо на площадку. Отец неожиданно легко договорился с рабочими, подхватил с земли семейные тюки. Было в этом что-то непривычное, почти неудобное. Разве не полагалось провести пассажиров по длинным коридорам, пропустить через ворота, проверить квитанции? Разве не так было два года назад, когда летали в Евпаторию на лето. Но вещи уже получены - под брюхом самолета, на берегу холодной сумрачной реки - и на вокзал идти не нужно, можно сразу домой. Как непохоже на гулкое Внуково... Здесь правила другие; и ни такси тебе, и ни носильщиков, ни огромного здания с продавцами и эскалаторами. Усталость притупила чувства, мир проплывал перед глазами словно в полусне, и перемены почти не поразили. Саша притихла, и только впитывала в себя незнакомые окрестности.
Авиапорт оказался узкой площадкой, с одной стороны поднимался крутой откос, с другой - Колыма оттеснила полоску далекого западного берега. Из-за реки поднималось огромное блеклое небо, расплывалось не по-городскому широко и, закатившись за крутой откос, утекало далеко на Чукотку. Саша огляделась: поселок где? Кто-то неопределенно махнул рукой вверх, в сторону крутого берега, и девочка подняла голову, проследила взглядом: С чемоданами? так высоко? Нет, с чемоданами нам не забраться! Отец рассмеялся: вон там за вокзалом -- дорога, обрыв можно легко объехать на автобусе. Ну, что устала?
Устала! Внутри у Саши онемело, и после двенадцати часов в самолете, поездка на автобусе не оставила впечатлений, вот только плакал в глубине салона четырехлетний братишка: где-то среди остановок и пересадок потерялась его новая красная сабля. Позади осталось тягучее ожидание в Чокурдахе; простоватые женщины с детьи и баулами, с убаюкивающим южным акцентом. Хотелось поскорее увидеть 'север,' Саша вышла на улицу, блуждала там вокруг похожего на огромный сарай вокзала, по мертвой - ни травинки - земле, впервые испытывая странное чувство, как будто бы оказалась на незнакомой планете. Всего лишь пару месяцев назад, в Москве, братишка с матерью пришел за Сашей прямо в школу, и, как она сегодня бросилась навстречу отцу, вот так же и Алешка подпрыгнул и обнял ее за шею: 'Сашуля, я на севере долго был!' А вот теперь, наконец, и Саша здесь, в автобусе, в сумеречных остатках белой ночи, и с заднего сиденья автобуса вдруг услышала: 'Сашуля, смотри, смотри, вон наша Колыма!' Это Алешка вдруг вспомнил, что Сашенька здесь впервые. А она знала уже, где Колыма; три раза видела: из иллюминатора самолета, потом в авиапорту, да и сейчас вот слева за жидким лесочком стыла рябая плоскость реки.
Шоссе бежало параллельно берегу, по обочинам -- столбы, провода да чахлые лиственницы. Промелькнула военная база, проехали поворот к больнице, а когда добрались до первых домов Зеленого Мыса, дорога свернула к реке и потекла вдоль оврага. Отец подбадривал: вот мы почти дома. Выйдем у Уюта, а там уж немного, потерпи, уже скоро. Дорога от остановки показалась ужасно длинной, идти пришлось в гору, Саша плелась следом за родителями, тащила две сумки, а отец развлекал ее разговором. Вон общежитие - слева, старый адрес еще не забыла? Ты туда нам писала, мы раньше там жили, до переезда... Теперь у нас своя квартира, напротив живет твоя одноклассница, потом познакомитесь, будете вместе учиться. А вот мы и дома!
Квартира казалась пустой и звонкой. Пустой не была, а только казалась. На узкой кухоньке - черная металическая печка. Напротив у стены притулился длинный мозаичный стол, Саша никогда таких не видела, осторожно ковырнула пальцем пластмассовую пластинку. 'Отец сделал!' - догадалась. Пол -- из скрипучих крашенных досок. Ходить приходилось тихо, все уже спали; мать и брат заснули легко - так засыпают вернувшиеся домой люди. До утра Саня привыкала, бродила из комнаты в комнату; не могла не двигаться: тревожила светлая ночь, тревожил незнакомый мир за окнами. Они выходили на противоположные стороны дома: на восток и на запад. Тяготил скучный вид из комнат, они глядели на соседний дом, на узкий двор, на бельевые веревки, зато из узкой кухоньки открывался широкий простор. В двадцати шагах от подъезда -- котельная с огромной трубой, и во все стороны от нее расплывался нереальный пейзаж: ни травинки, ни кустика; по обе стороны спускавшейся к школе дороги -- груды ящиков и железных обломков, налево - пустырь с горами черного угля, а впереди - груды похожих на хлам крыш -- до самой реки тянулись убогие одноэтажные избушки.
А там дальше, за ними...
Странное чувство...
Там дальше, за домами, за хаосом поселка, опять она: Колыма. Чужая, холодная, а за ней, у самого края горизонта - хмурая полоска - далекий, узкий западный берег. Оттуда, из-за реки, поднималось и нависало над поселком холодное блеклое небо. Не за что зацепиться взгляду, он скользил дальше, на юг, где острым мысом упирался в воду соседний поселок. Это там -- аэропорт, в Черском, у самой реки; и оттуда до линии сопок на севере и востоке - пространство совсем незнакомое, нереальное, будто пронизанное серым эхом. Будто беззвучно дрожало холодное небо. Так и врезалась в память эта ночь: напряженной, неотпущенной струной; непонятым, невысказанным чувством; чувством таким редким, что не было ему и названия.
До утра бродила Саня по квартире, смотрела и привыкала. Окна комнаты - занавески и дом напротив, бельевые веревки. На узкой кухне - кирпич серого хлеба на столе, холодильник в углу, а в окне - Колыма и полоска далекого берега.
***
В конце лета в порт приходили теплоходы с продуктами. Мать знала как нужно: овощи закупали летом на длинную зиму. Морковь хранилась в подъезде, в опилках, в ящике. Лимоны засахаривали. Капусту солили. Очередь за ней приходилось занимать всей семьей с шести вечера. Саня не испугалась, но как же маленький братик? Сможет ли выстоять целую ночь? Ее беспокойство насмешило родителей, оказалось, вечером возле овощного составляли список и расходились по домам, возвращались уже утром, к открытию. И ждали. Вот это и не понравилось; после недавнего перелета длиной в восемь часовых зон, Саня жила 'наоборот' и по утрам засыпала. 'Ничего, перетерпишь, и к школе привыкнешь, -- мать не любила церемоний, не нежничала. -- Давай, собирайся.' Поход в поселок был интересным. Спустились к школе. Какие странные тротуары... Не тротуары, а коробы. Здесь вечная мерзлота, трубы не закапывают, укутывают, обивают досками. Получаются 'тротуары'? Ну, да, получаются... Поселок был построен без плана, улочки были короткие и перерезали одна другую. За школой свернули вправо, и здесь вдоль домов тянулся короб, до самой почты, до самой пекарни. Саня никогда не видела пекарни. Вот он откуда, тот серый кирпичиком хлеб. Пекли бы московские булочки... Дорога свернула влево, к столовой и магазинам. У крыльца овощного -- толпились, составляли списки. Кто-то узнал их семью, разглядывали Саню, знакомились. Мать отпустила ее походить, осмотреться, взглянуть на поселок. Саня прошлась до столовой, до кинотеатра, оказалось, ходить больше некуда. Посмотри теперь реку! За овощным - обрыв, а внизу -- Колыма. Перед глазами огромный мир: река да седые равнины. И зыбко: от страха высоты, от прозрачной осенней прохлады. Спустились вниз по дощатой лестнице, постояли. Саня намочила ладони, вода ледяная. Чужое здесь все, непривычное, а в Москве скоро осень; там -- желтый шелест, красивый сентябрь. Здесь - во всем поселке ни кустика, бурая, без травинки, земля, пыльные, дороги без тротуаров.
Вот такая она, Колыма - хмурый север и скучные будни поселка.
А вы глаза закатывали, думали, про концлагерь рассказывать буду...
Стекло холодное... лоб и руки замерзли... А здесь -- за окном хаос, обломки ящиков, крыши, сараи...
Зимой не будет, на самолетах еду не привозят. Дорого. Новый завоз - через год, в сентябре. В сентябре за капустой очередь с вечера. Солили - на щи, на солянку. Засахаривали лимоны; красиво и вкусно. Большие стеклянные банки пересыпанных песком кружочков, сироп стекал на самое дно, его было много, богато и вкусно, и долек хватало до самой весны. И морковь закупали осенью. Хранили в подъезде, в ящике с опилками, но зимой она промерзала. Картошку не набирали, ее завозили много. По соседству с овощным - продуктовый магазин. Здесь как обычно: крупа и масло, консервы, конфеты. И молоко. Сухое. В жестяных банках. На полках - рядами. Коровы?! На Колыме?! Были, да, были. Большая редкость.
Два шага в глубь поселка, здесь, у самой дороги, крохотный хозяйственный магазинчик. Приходилось спускаться в подвальчик. В подвальчик... Подвальчик?? А вечная мерзлота? Не шутит ли память? Не шутит, не шутит: и магазинчик был хозяйственный (и крохотный перочинный ножик за двадцать две копейки под стеклянной витриной); и рядом - соседняя дверь под самой лестницей - кулинария. Там продавали загадку: сметану и творог - на Колыме, где редкость коровы. Отрезали, бросали в пакет. До дома не таяло и форму держало: пол-тазика творога, твердого, полукруглого, с прожилками льдинок с прямой стороны, с кромкой от тазика по всему полукруглому боку. Там продавали тесто хорошее, зрелое взвешивали в пакете, и мать учила печь противные пирожки с мороженной морковью.