Дивергент
Рождённый ползать летать...не должен!..

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Благополучная с виду семья. Мама, папа, дочь и сын. Все хорошо одеты, обуты, накормлены и счастливы. Но так ли это на самом деле?.. Олеське не повезло. Она не была желанным ребёнком. Но её произвели на свет, - просто потому, что так получилось. Её кормили и одевали, - потому что это было необходимо. О ней даже заботились, защищали, помогали, и она искренне полагала, что так и должно быть. А что касается души... Любящие и заботливые родители, - видимо, исключительно из чувства огромной привязанности к неудачному ребёнку, - сумели убедить её в том, что хуже её в этом мире никого нет. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что с сегодняшнего дня она будет исправляться и станет хорошей. Все её мысли были сосредоточены только на том, чтобы угодить любимой маме, все её поступки были только для того, чтобы мама ею гордилась. Но ей так и не удавалось заставить маму посмотреть на неё хотя бы с одобрением... Можно ли расти в таких условиях? Можно ли вырасти нормальным благополучным человеком в мире, где нет любви и счастья, где все повязаны между собой лишь чувством вины, ошибочно воспринимаемой за чувство долга? Что будет с таким человеком в будущем? Сможет ли он справиться и распрямиться - или же окончательно сломается и отдастся на волю случая?..

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ...

НЕ ДОЛЖЕН!..

  

Аннотация.

   Благополучная с виду семья. Мама, папа, дочь и сын. Все хорошо одеты, обуты, накормлены и счастливы. Но так ли это на самом деле?..
   Олеське не повезло. Она не была желанным ребёнком. Но её произвели на свет, - просто потому, что так получилось. Её кормили и одевали, - потому что это было необходимо. О ней даже заботились, защищали, помогали, и она искренне полагала, что так и должно быть. А что касается души... Любящие и заботливые родители, - видимо, исключительно из чувства огромной привязанности к неудачному ребёнку, - сумели убедить её в том, что хуже её в этом мире никого нет. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что с сегодняшнего дня она будет исправляться и станет хорошей. Все её мысли были сосредоточены только на том, чтобы угодить любимой маме, все её поступки были только для того, чтобы мама ею гордилась. Но ей так и не удавалось заставить маму посмотреть на неё хотя бы с одобрением...
   Можно ли расти в таких условиях? Можно ли вырасти нормальным благополучным человеком в мире, где нет любви и счастья, где все повязаны между собой лишь чувством вины, ошибочно воспринимаемой за чувство долга? Что будет с таким человеком в будущем? Сможет ли он справиться и распрямиться - или же окончательно сломается и отдастся на волю случая?
   Олеся всю жизнь мечтает о любви. Она ищет её и иногда, как ей кажется, находит. Но любовь ускользает от человека, которого в детстве никто не потрудился научить любить, уважать чужие чувства, дорожить тем, что имеешь.
   Она мечтает о славе и богатстве. И она делает много попыток добиться хоть чего-то в этой жизни. Но трудно отдаться целиком и полностью любимому делу, если даже его ты выполняешь не для себя самой, а с одной лишь целью: доказать своей маме, что ты достойный человек. Достойный любви, уважения. Заслуживающий права на эту жизнь, в конце концов.
   А жизнь бежит. И в ней нет ни друзей, ни подруг, ни любимой работы, ни счастья, ни радости. Сможет ли такой человек найти в этой жизни своё место? Или же он обречён на вечные скитания, страдания, разочарования, неудачи?..
   Многие-многие годы единственной поддержкой и опорой в этой жизни для неё была мама. Можно ли найти силы жить дальше, когда этот единственный оплот рушится, и ты остаёшься совсем один? Или же легче просто лечь и умереть?..
   Но она не сдаётся. Позади школа, не оставившая после себя никаких тёплых воспоминаний. Олеся мечтает об институте, - она с детства пишет и всегда хотела быть журналистом, - но мама решила, что ей лучше поступить в ближайший техникум... Олеся подчинилась, но мечты свои не оставила. Время от времени она пытается что-то сделать в этом направлении, но почему-то каждый раз её подстерегает неудача. Да и мама недовольна её тщетными попытками изменить свою жалкую жизнь и хоть чего-то в ней добиться. Её дочь давно уже ждёт место в цехе на Моторном заводе, и любые старания Олеси избежать этой участи лишь подливают масла в огонь...
   В самый последний момент, чисто случайно, вместо цеха Олеся попадает в редакцию заводской газеты. Началась чудесная пора в её жизни. Её бесспорный талант признают все... кроме мамы, которую успехи дочери почему-то лишь раздражают. А кроме того, Олеся влюбляется в своего коллегу, что вообще приводит маму в состояние паники. И дело даже не в том, что молодой человек, по всем признакам, совершенно не пара самой Олесе, - не потому что он такой плохой, а просто потому, что они слишком уж разные, и даже со стороны изначально видно, что у них с ним ничего не получится. Но Георг - единственный человек в этом мире, который любит Олесю такой, какая она есть, - в то время, как в своей родной семье она встречает лишь насмешки и издевательства. И поэтому, даже осознавая, что на самом деле он далеко не герой её романа, Олеся выходит за него замуж...
   При этом она теряет работу в редакции и, как и мечтала всегда её мама, оказывается рядовым служащим Моторного завода без каких бы то ни было перспектив...
   Олесе казалось, что, вырвавшись из своей родной семьи, она разом забудет все былые проблемы, но не тут-то было. Их общие родственники вполне могли бы дать фору небезызвестным Монтекки и Капулетти. Они готовы пойти на что угодно ради того, чтобы развести молодых людей, и даже рождение ребёнка ни капли не сплотило их и ничего не изменило в их отношении. Для каждой из сторон этот злополучный ребёнок оказывается чужим и нежеланным, и бабушки, вместо того, чтобы радоваться его появлению на свет, лишь находят у него всё новые и новые недостатки, дающие им основания ненавидеть его так же сильно, как и супруга или супругу своего собственного ребёнка. Ситуация усугубляется ещё и тем, что Георг, хоть и будучи почти на десять лет старше Олеси, сам по сути своей является сущим ребёнком, до сих пор держащимся за мамину юбку и не смеющим без её разрешения даже принять ванну... Он годами не работает, потому что просто не привык этого делать, - его мать всю жизнь пахала на десяти работах и содержала любимого сыночка. И все проблемы ложатся на плечи Олеси, которая на момент своего замужества ещё и сама-то едва ли могла бы считаться взрослым человеком... Но обстоятельства поспособствовали тому, чтобы она довольно быстро повзрослела...
   Некоторое время они жили с её родственниками, но те откровенно выжили их из квартиры. Переезд к свекрови оказался огромной ошибкой, хотя на том этапе у них просто не было другого выхода. Снимать квартиру Георг отказывался наотрез, - он объяснял это тем, что у них нет денег, но уже потом Олеся поняла, что он просто не представлял своей жизни без мамы. Он женился не потому, что так уж любил Олесю и хотел детей, - просто на тот момент ему было уже тридцать лет; все его друзья давно уже всё это имели, и штамп в паспорте был для него определённым показателем собственной состоятельности.
   Олеся нашла возможность купить собственную квартиру. Чего ей это стоило - страшно было даже вспомнить. Но она сделала это. Они переехали... А несколько месяцев спустя Георг вернулся к своей матери, и больше они его практически не видели...
   Как ни странно, на этом этапе у Олеси наладились отношения со своей собственной матерью. У Олеси - предположительно на нервной почве и на фоне постоянных стрессов - обнаружилось страшное неизлечимое заболевание, приведшее к инвалидности. И её мама, забыв все былые недопонимания, тут же бросилась помогать ей и заботиться о ней...
   Несколько лет Олеся просто купалась в море материнской любви. Но проблема была в том, что, несмотря на страшный диагноз, она вовсе не собиралась умирать или превращаться в овощ, по прогнозам врачей. Она верила в то, что вылечится. Врачи пожимали плечами и уверяли, что это невозможно. Но Олеся знала, что у неё всё получится. Она ещё даже и не начинала жить, и она твёрдо верила в то, что у неё все будет хорошо...
   Это произошло не быстро. На это потребовалось несколько лет. Но Олеся, назло всем прогнозам врачей, снова почувствовала себя здоровой и полной сил. Она больше не нуждалась в помощи и уходе. Она снова стала работать и неплохо зарабатывать, - по своим меркам, конечно, но после полного безденежья это было уже достижение. Подрастал ребёнок... Жизнь, казалось, налаживалась... Но не тут-то было...
   Мама, которой почему-то доставляло огромное удовольствие поддерживать смертельно больную дочь, вновь ополчилась на неё, как только поняла, что та снова встала на ноги. Вместо того, чтобы радоваться её успехам, гордиться её мужеством и силой духа, позволившим её победить страшную болезнь, она озлобилась и начала постоянно терзать и изводить её, - похлеще, чем в детстве. Более того, основным предметом травли стал теперь для неё Олесин ребёнок, которого она буквально сживала со свету, - так же, как в своё время мужа дочери. И Олеся вновь оказалась перед выбором. На одной чаше весов была мама, которой она была стольким обязана, а на другой чаше весов - десятилетний мальчишка, совершенно нормальный весёлый жизнерадостный десятилетний мальчишка, виновный лишь в том, что оказался сыном своих родителей...
   Это не могло продолжаться долго. И однажды случилось совершенно незначительное событие, которое, тем не менее, оказалось последней каплей, переполнившей чашу. И Олеся, всю жизнь боготворившая свою маму, молившаяся на неё, как на Господа Бога, и считавшая каждое её слово прописной истиной, вдруг поняла, что всё кончено. Она не просто больше не любила свою мать. Однажды она вдруг поняла, что ненавидит её. И это стало концом.
   А точнее, это стало началом новой жизни. Той жизни, где больше не будет постоянных скандалов, упрёков, обвинений, запугиваний, угроз. Той жизни, где всё ещё обязательно будет хорошо.

Предисловие.

  
   Она появилась на свет в тридцать два года. Этот процесс оказался очень сложным и даже мучительным. Он едва не стоил жизни им обеим: и ей самой, и её несчастной матери. Что касается последней, то она, как небезосновательно подозревали все окружающие их люди, едва ли сможет после этого когда-нибудь прийти в себя и снова стать прежней. Слишком уж много выпало на её долю невзгод и испытаний, связанных с появлением её дочери в этом страшном мире. Такое трудно даже осмыслить и постичь разумом, а уж пережить - почти невозможно... А что же касалось самой её дочери...
   Как это ни странно, но, несмотря на такой странный и весьма небезобидный процесс появления на свет божий, она выжила. Более того, она с удивлением огляделась по сторонам и обнаружила, что жить в этом мире, оказывается, совсем не так уж ужасно и сложно, как она почему-то предполагала ранее. И, что самое главное, но ей это очень понравилось - просто жить. Благодаря нелепой прихоти судьбы, она появилась на свет уже в том возрасте, когда все её ровесники, почти без исключения, давно уже стали взрослыми и способными мыслить людьми. У них ушли десятилетия на то, чтобы стать такими, а ей предстояло научиться всему как можно быстрее, за считанные месяцы, недели, а может, даже дни. Но ей это удалось.
   И хотя первое время она, как это свойственно, наверное, всем новорождённым, лишь беспомощно вертела головкой, била руками по воздуху и плакала, она очень быстро научилась различать цвета и запахи. И, к своему великому изумлению, обнаружила, что мир, окружающий их, прекрасен. Деревья растут, цветы благоухают, птицы поют, солнышко светит, - и всё это вместе наполняет нашу жизнь такой радостью, что просто невозможно не ощутить тяги к ней и дикого, какого-то просто безудержного желания познать весь этот чудесный, сказочный, причудливый мир, в котором ей, наконец-то, посчастливилось появиться!..
  

Пролог.

  
   Она очень любила свою маму. Она просто обожала свою милую, нежную, заботливую мамочку, окружившую её любовью и вниманием, утешавшую её и вытиравшую ей слёзы, поддерживавшую и защищавшую её на протяжении всей её достаточно долгой и нелёгкой жизни. И, несмотря на свой возраст, она по-прежнему любила её до дрожи всё той же самой безмерной, трогательной, самозабвенной и чистой детской любовью и была готова буквально на всё просто ради того, чтобы хоть немного порадовать её.
   Но, прости её, Боже, она до боли ненавидела ту сухую, бесчувственную, не умеющую любить женщину, которая её вырастила, в равнодушных серых глазах которой она никогда не видела никаких иных чувств, кроме разочарования и осуждения. Она провела рядом с ней много страшных лет, изо дня в день изо всех сил пытаясь угодить ей, но так ни разу и не услышала из её суровых не способных на улыбку уст ни одного слова одобрения. Она всей душой тянулась к этой пугающей её до смерти грозной женщине; она буквально на коленях умоляла её о столь необходимых ей любви и ласке; она готова была жизнь отдать за одну её милую улыбку, - а та ни разу не приласкала её по доброй воле, не обняла, не поцеловала, не назвала добрым словом... Она рада была наказать свою непутную дочь за всё, что происходило в этом мире, и обвиняла её в любом несчастье: от плохой погоды до нападения Наполеона Бонапарта на Россию в 1812 году... К счастью, угроза третьей мировой войны пока ещё только витала в воздухе, но, если она когда-нибудь всё же разразится, ни у кого не вызывало сомнений то, что именно она, своим дурным характером и своими преступными наклонностями, вызовет её!..
   Прости её, Господи, но как же она на самом деле ненавидела эту страшную женщину, волею судьбы оказавшуюся её родной матерью!..
  

Цитата.

   Иногда сделать аборт и таким образом попросту убить нежеланного и ненужного тебе ребёнка было бы слишком милосердно по отношению к нему. Ну, уж нет, - так легко он не отделается!.. Нужно позволить ему появиться на свет, нужно дать ему еду и кров, а потом каждую минуту его злосчастной жизни третировать его, мстя ему тем самым за его своеволие и подлость. Одарив его внешней заботой и благополучием в глазах окружающих, создав впечатление крепкой и дружной семьи перед другими людьми, нужно исподволь добиться того, чтобы это мерзкое маленькое существо само пожалело о своём появлении на этот свет. Нужно сделать его жизнь настолько невыносимой, чтобы он сам, в конце концов, пожелал своей смерти. Но даже это он не сможет себе позволить, потому что превратится к тому времени в совершенно забитое безвольное существо, не способное ни постоять за себя, ни принять самостоятельно хоть какое-то достойное решение.
   Вот так, - и только так, вы сможете сполна отомстить ему за свою напрасно потерянную по его вине юность. Иного он, поверьте, попросту не заслуживает!
  

Часть 1.

Глава 1. Самые ранние воспоминания.

   Жизнь Олеську не баловала. Напротив, она всегда казалась ей штукой очень сложной, тяжёлой и даже болезненной. И она на протяжении долгих лет довольно безуспешно пыталась отыскать в ней своё место.
   Своё отличие от других детей она начала осознавать ещё в садике. Правда, тогда она ещё даже толком не могла объяснить, в чём конкретно оно проявляется. Но оно существовало, и от этого никуда было не деться.
   Олеська всегда была очень тихим и даже, можно прямо сказать, ужасно робким ребёнком. Чаще всего ей приходилось бороться с неудержимым желанием забиться куда-нибудь в самый дальний угол, чтобы о ней попросту все забыли. Она просто панически боялась лишний раз привлекать к себе внимание и безумно стеснялась, когда ей невольно всё-таки приходилось это делать. Ей всегда почему-то казалось, что окружающие её люди - от собственных родителей до воспитателей в садике - не любят её и только и ждут повода, чтобы отругать её или даже наказать. Правда, сказать по совести, она не помнила ни одного реального случая, чтобы её наказывали серьёзно, - разве что по мелочам, - но следует всё-таки полагать, что дыма без огня не бывает...
   Всё это со стороны могло бы показаться более, чем просто странным. Олеська никогда не была ни хулиганистой, ни непослушной. Напротив, она всегда и изо всех сил пыталась угодить взрослым, которые являлись для неё непререкаемым авторитетом. Но ей почти никогда это не удавалось. Она всегда всё делала как-то не так. Не так ходила, не так ела, не так говорила, не так дышала. Она почему-то никогда не была в глазах окружающих миленькой и очаровательной, как все остальные маленькие девочки, чьи родители не уставали восхищаться их грацией и красотой. У Олеськи же не было ни слуха, ни голоса; она совершенно не умела красиво двигаться, говорила всегда невпопад и одни сплошные глупости, и при этом неизменно была угрюмой, недружелюбной, неулыбчивой и плаксивой. И это даже несмотря на то, что на самом деле она плакала не так уж и часто, а к вечеру у неё буквально сводило лицо от постоянных попыток держать свои губы растянутыми в вечной улыбке. Но всё это, увы, вовсе не прибавляло ей симпатий окружающих и не делало ни более привлекательной, ни очаровательной.
   В общем, всегда, насколько Олеська себя помнила, она прекрасно осознавала, что является одним сплошным разочарованием для своих несчастных родителей, - и это было, наверное, самым ужасным ощущением в её беспросветной жизни.
   Она была гадким утёнком на чудесном птичьем дворе, и всегда, насколько она себя помнила, мечтала лишь об одном: превратиться однажды в прекрасного лебедя. И, уж можете поверить, мечтала она об этом вовсе не ради удовлетворения своего собственного тщеславия. Его у неё тогда ещё попросту не было, - в привычном понимании этого слова, разумеется. Олеся старалась стать лучше только ради своих бедных родителей. Ей всегда хотелось лишь одного: чтобы прекрасные грустные глаза её несчастной мамы, неизменно взиравшие на неё с такой тревогой, печалью и чем-то ещё, чему Олеся пока ещё не знала названия, заискрились от радости и гордости за свою дочь.
   Признаться честно, даже потом, спустя много лет, Олесе всегда было тяжело вспоминать о своём детстве. Даже тогда она как-то подсознательно понимала, что в их семье что-то неправильно, - не так, как в других семьях, и не так, как это должно быть. Она была чужой. Чуждой своей собственной родной семье. Она никогда не ощущала себя счастливой маленькой девочкой, которую любят и балуют обожающие своё самое расчудесное на свете чадо родители. Ей всегда было грустно и одиноко, но она тогда ещё не понимала, почему...
   Кстати, мысль о том, что она не такая, как все, Олесе тоже зачем-то внушили именно её дорогие родственники. Она, к сожалению, так никогда и не поняла, что же было в ней изначально такого плохого, но, поскольку ей постоянно, изо дня в день, твердили о том, какой она сложный ребёнок с тяжёлым характером, в конце концов, она свято поверила в это. Поверила на слово, тогда даже ещё и не задумываясь о том, а что же в ней конкретно не так?.. При этом мама всегда зачем-то внушала Олесе, что за пределами родного дома все окружающие её люди видят её отвратительную сущность и, соответственно, относятся к ней враждебно, поскольку ничего другого своим поведением она попросту не заслуживает. Мама давала понять Олесе, что она - и только она!.. - является единственным человеком, на чью помощь и поддержку дочь пока ещё могла бы рассчитывать, хотя, разумеется, даже она понимает, что Олеська очень плохая девочка и давно уже из-за своих "выходок" потеряла всякое право на чью-либо помощь и поддержку.
   - Но ты моя дочь, - обречённо поджав губы, печальным голосом констатировала её несчастная мама. - И я обязана любить тебя, какой бы ты ни была, и прощать твоё отвратительное поведение! Но, имей в виду, если ты не возьмёшься за ум в самое ближайшее время, то даже я перестану тебя любить, и ты останешься совсем одна! И ты никому больше не станешь нужна!
   Глядя правде в глаза, на самом деле Олеська была самой обычной девочкой без каких-либо особых проблем и претензий. Поставить ей в вину можно было разве только что её редкую покорность собственной матери и некоторую забитость и запуганность, являющуюся следствием постоянной уверенности в том, что хуже её нет в этом мире, и все вокруг терпят её только лишь из жалости. Ничего особенно плохого в ней попросту не было. Она была не просто послушным ребёнком, - ей даже и в голову не приходило, что можно ослушаться маму или хотя бы как-то возразить ей в ответ на её, зачастую, прямо скажем, совершенно несправедливые упрёки и обвинения. То, что её постоянно ругают, Олеська воспринимала, как должное, с колыбели пребывая в осознании того, что хвалить её совершенно не за что, ведь она всё - ну, совершенно всё!.. - делает плохо и неправильно. При этом она буквально из кожи вон лезла, чтобы угодить своей маме, но ей это никогда - никогда - не удавалось, что бы она ни делала. Мама всегда оставалась недовольной. Мама находила повод отругать её даже за то, что за что другие родители хвалили своих чад. Если Олеська рисовала, то мама прямо говорила, что Господь Бог не дал ей ни малейшего таланта. Если она ненароком пыталась запеть, её довольно грубо обрывали и говорили, что ей в детстве медведь на ухо наступил. Старательно вымытая Олеськой посуда неизменно оказывалась грязной, пол - пыльным, бельё - плохо выстиранным и отвратительно выглаженным. Другая девочка - не такая забитая и подавленная собственной матерью - давно плюнула бы на всё это, озлобилась бы на весь белый свет и вообще перестала бы пытаться хоть что-то делать. А Олеся, вытирая непроизвольно струящиеся по щекам слёзы, снова брала тряпку и перемывала этот злосчастный пол, стараясь тщательно протереть все возможные углы, чтобы придирчивый взгляд мамы не обнаружил там даже тени пыли. Но он всё равно её там обнаруживал. И, вместо хоть какой-то похвалы и благодарности, на девочку дошкольного возраста обрушивался град обвинений и упрёков, зачастую попросту слишком сложных ещё для её осознания и восприятия. И она понимала, что такое тупое непутное отродье, как она, у которого руки из задницы растут, никогда не сможет ничего сделать по-человечески...
   Правда, надо отдать маме должное. Несмотря на такое весьма странное отношение к собственной дочери, она никогда и никому не давала её в обиду. Стоило хоть кому-либо из окружающих косо посмотреть на её ребёнка, как она с яростью бросалась на её защиту, и горе тому, кто не успел убраться вовремя с её пути. Обижать Олесю, слава Богу, не было позволено никому. На это имела право только её мама. Это было её право собственности...
   Итак, Олеська всегда прекрасно понимала, что хуже её нет никого в этом мире. Но она просто не в силах была это хоть как-то изменить. И поэтому жила в вечном страхе потерять единственного в этом мире человека, которому она была ещё нужна. И, когда мама по поводу и без повода "ненавязчиво" намекала ей на то, что, если дочь в самое ближайшее время не начнёт серьёзно работать над собой, то даже она от неё отвернётся, Олесе просто хотелось умереть. Эти мамины слова, которых Олеська боялась просто панически, были и её колыбельной песнью, и её ночным кошмаром. Каждое утро, начиная, наверное, с самого нежного младенческого возраста, она вставала с мыслью о том, что с сегодняшнего дня начнёт работать над собой и перевоспитываться. Но всё было напрасно. Ей никак не удавалось стать хорошей девочкой.
   Едва ли хоть какое-то живое существо в этом мире смогло бы соответствовать жестким и чересчур завышенным требованиям Олеськиной мамы. Даже ангелы на небесах - и те не смогли бы выполнить все её условия, угодить ей и попасть в строго ограниченные рамки. Что же тогда говорить о зашуганном подавленном комплексом собственной неполноценности маленьком ребёнке, с пелёнок выросшем в осознании того, что он - исчадье ада, которому едва ли найдётся место в этом мире...
   Если уж говорить начистоту, то едва ли можно было отыскать в их окружении другую настолько робкую, стеснительную, закомплексованную и затравленную собственной матерью девочку, какой была Олеська. И если она на самом деле чем-то и выделялась среди других детей, то именно этим. Жуткий комплекс неполноценности и ощущение своей тяжкой вины перед любимой мамой, которой досталась такая плохая дочь, давил на её плечики уже с колыбели, и она выросла с этим. Но, что самое примечательное в данной ситуации, она не сломалась и не превратилась в абсолютно забитое существо, полностью лишённое собственного мнения и права голоса. Такой она была лишь в своей родной семье. Но её маленькая душа, заключённая в такую неуклюжую и непутную оболочку, постоянно рвалась в высь, мечтая о чём-то несбыточном и нереальном. И, несмотря на то, что она изначально привыкла к несправедливости и постоянному ущемлению своих собственных прав, - да и не только привыкла, а воспринимала это как нечто естественное и само собой разумеющееся, - Олеська очень остро реагировала на любую несправедливость в окружающем мире и пыталась её исправить.
   Воспитатели в детском садике тоже всегда выделяли Олеську из числа других детей и не особенно любили. А возможно, ей это просто так казалось, потому что она прекрасно знала, что любить её не за что, и никто, разумеется, не станет относиться к ней хоть с какой-то симпатией. Но, так или иначе, а время от времени воспитатели даже жаловались маме на Олеськину нелюдимость и необщительность и советовали показать её невропатологу, поскольку своим намётанным опытным педагогическим глазом различали у неё явные проблемы с психикой. Но мама, к счастью для Олеси, - а может быть, к сожалению, - не позволяла никому критиковать своего ребёнка, и любые замечание подобного рода встречала в штыки. На подобные мелочи в поведении своей дочери она не обращала внимания. Её вечно тревожило нечто совершенно иное в характере и поступках девочки. А её замкнутость и нелюдимость она, скорее, наоборот поддерживала и поощряла. Ведь только так, полностью контролируя свою дочь, практически не позволяя ей общаться ни с кем, кроме неё самой, она могла быть уверена в том, что девочка целиком и полностью принадлежит одной только ей.
   Это для мамы было очень важно. Наверное, она очень любила свою дочь, раз не отпускала её ни на шаг от себя и не позволяла ей даже думать самостоятельно. Но только это была какая-то очень странная собственническая любовь, удушающая человека и полностью ломающая его психику. И, наверное, будь на месте Олеськи любой другой ребёнок, он просто с самого начала отдался бы на волю волн и поплыл по течению, безвольный, не способный принимать никаких решений, покорный судьбе и подвластный обстоятельствам. А в роли судьбы и обстоятельств выступала бы его собственная мама... Но в Олеське, несмотря на её подавленность жизнью уже в том нежном возрасте, был какой-то стержень, который не давай ей согнуться и помогал остаться самой собой, несмотря на влияние окружающих факторов. Робкая испуганная девочка на самом деле была личностью, морально уничтожить которую было не так-то просто. На это потребовалось время... Много времени...
   А тогда она была всего лишь маленьким ребёнком, ходившим в садик...
   Разумеется, поскольку Олеська пребывала в твёрдой уверенности, что и воспитатели, и другие дети её терпеть не могут, то стоит ли упоминать, что садик она не слишком любила. Правда, именно там она встретила свою первую любовь. Мальчика звали Алёша Сапожников, и он ей ужасно нравился, хотя позже, хоть убей, она не могла вспомнить, чем именно. Но они даже играли с ним в свадьбу, - почти каждый день на протяжении многих месяцев, - и в такие моменты Олеся, как, наверное, и любая другая новобрачная, чувствовала себя просто на седьмом небе от счастья.
   Правда, при этом нельзя было не отметить, что сценарий этой их вечной любви был как-то слишком уж незамысловат. Олеся надевала на голову белую скатерть, олицетворявшую собой, разумеется, подвенечную фату, и Алёша на игрушечном грузовике вёз её в ЗАГС, находящийся на другом конце группы. Там они с ним произносили какие-то непонятные даже им самим слова и клятвы, под весьма завистливыми, надо признаться, взглядами других девочек, которых никто почему-то замуж пока не брал. А потом они все вместе, окружённые многочисленными "родственниками" и друзьями, ехали "домой", отмечать столь знаменательное событие. За праздничным столом Лёшка "напивался" и начинал вести себя так безобразно, что на этом самом месте игра, как правило, и заканчивалась.
   Такая концовка вовсе даже не внушала Олеське особого энтузиазма, и она, как истинная многострадальная женщина, каждый раз буквально умоляла своего "супруга" не пить так много и не безобразничать. Какой безошибочный инстинкт подсказывал девочке, никогда ещё не видевшей воочию пьяных мужчин, как следует вести себя в подобной ситуации?.. Но, тоже как истинный русский мужик, Алёша, разумеется, оставался глух к её мольбам, и всё повторялось сначала, из раза в раз, пока Олеське всё это окончательно не надоело.
   Лишь став уже значительно старше, Олеся начала осознавать, что Лёша, по всей видимости, попросту подсознательно копировал поведение своего собственного отца, и другой схемы отношений, к сожалению, просто не представлял. Но ей даже тогда всё это было ужасно дико. И она твёрдо знала, что в её семье ничего подобного никогда не будет.
   Когда Олесе было пять лет, она узнала, что у неё скоро родится младший братик. Они очень ждали его всей семьёй, - и Олеська в особенности. Мама никогда не рассказывала ей никаких сказок про многострадальную капусту и несчастных аистов, и она, будучи уже тогда смышленой не по годам, прекрасно понимала, что малыш сидит у мамы в животике. И тогда её ещё совершенно не тревожил вопрос о том, как он туда попал, и каким образом он оттуда, в конце концов, выберется. Возможно, где-то краем уха она слышала разговоры взрослых о том, что женщине в положенное время разрезают живот и вынимают оттуда младенца, потому что в её голове на тот момент существовала именно такая версия, и она её вполне устраивала. И, наверное, она ещё долго продолжала бы придерживаться подобной легенды, если бы не наивность её собственной тёти.
   Когда маму увезли в роддом, Олесю на пару дней отправили к бабушке, которая жила тогда вместе со своей младшей дочерью, шестнадцатилетней Элей. Правда, это Олеся уже гораздо позже поняла, что Эля и сама-то была тогда совсем ещё ребёнком, но в то время юная тётушка казалась ей уже совершенно взрослой женщиной. Правда, к слову сказать, и сама Олеся, в свои пять с половиной лет, представлялась самой себе уже полностью подросшей и знающей всё на свете. И когда она, разумеется, с очень взрослым видом начала рассказывать своим бабушке и тёте о том, как в больнице маме разрежут животик и вынут оттуда маленького братика, простодушная Эля умудрилась испортить всё впечатление, повернувшись к матери и воскликнув с непередаваемым ужасом в голосе:
   - Мама, а разве ей разрезали живот?!
   Бабушка тут же весьма активно и выразительно замигала дочери, приказывая ей немедленно замолчать. И Эля, естественно, прекрасно всё поняла и не задавала больше никаких глупых вопросов. Но было уже слишком поздно. К сожалению для них, на тот момент Олеся была действительно уже очень взрослой и разумной девочкой, чтобы прекрасно уловить этот странный обмен встревоженными взглядами. И для неё он был столь же очевиден, как все их непроизнесённые слова.
   Впервые в жизни она осознала, что ей лгут. И ей это, надо признаться, очень даже не понравилось. А ещё она впервые в жизни почувствовала себя круглой дурой, которая совершенно ничего не знает и не понимает, и от которой близкие люди скрывают нечто очень важное.
   Но тогда Олеся не стала ничего говорить им вслух. Видимо, каким-то шестым чувством она осознавала, что её несчастные родственницы не со зла пытаются обмануть её. Просто они сами были смущены, напуганы и растеряны, и при этом почему-то очень не хотели, чтобы Олеська узнала правду. И, обладая, видимо, уже в том нежном возрасте какими-то зачатками чувства такта, в дальнейшем значительно усложнившего ей жизнь, Олеся не стала тревожить их ещё больше и тут же сделала вид, будто ничего не заметила.
   Младший брат сразу же стал всеобщим любимцем в их семье. А Олеська как-то незаметно сама собой отодвинулась на самый задний план. Для неё это, надо признаться, оказалось весьма болезненной неожиданностью. Не так-то просто было в пять с половиной лет услышать от своей обожаемой мамочки довольно-таки жестокие и суровые слова:
   - Ты у нас уже взрослая! И ты должна вести себя соответственно, а не хныкать, как маленький ребёнок!
   Эти её страшные и безапелляционные слова определили всю дальнейшую Олеськину жизнь. Именно тогда, в свои неполные шесть лет, она стала взрослой. Её детство закончилось. Отныне от неё всегда требовалось, чтобы она вела себя, как взрослая, говорила, как взрослая, и даже думала, как взрослая, - и спрос с неё с тех пор был такой же, как с полностью взрослого дееспособного человека. Никогда больше её мама, которая на тот момент в буквальном смысле слова олицетворяла для неё Вселенную, не посмотрит на неё, как на ребёнка. Ребёнком, - и, причём, вечным, - станет для неё Олеськин брат. Именно он отныне будет иметь все те права, которых в одночасье была лишена его сестра: право быть маленьким и глупым, право безобразничать и пакостничать, право издеваться над ней и неизменно оставаться при этом безнаказанным. А великовозрастная Олеська не имела больше права даже обидеться на такую несправедливость и пожаловаться на него маме. Потому что с рождением брата её почему-то сразу же лишили всех прав. Ей достались одни лишь обязанности. Олеся обязана была в один миг стать взрослой и умной, целыми днями, как истинная будущая женщина, помогать маме, прибираться в квартире и готовить, ухаживать за своим братом и всячески ублажать его, потому что он маленький, добрый и милый. Сама же Олеська почему-то вдруг в одночасье стала большой, вредной и злобной, потому что в глубине души она так и не смогла смириться с таким положением вещей и так и не научилась молиться этому довольно жестокому, надо заметить, и даже весьма подлому идолу, которому единодушно поклонялась вся её семья.
   Да, у Олесиной мамы нельзя было отнять одного: детей она воспитывала строго по правилам, при помощи кнута и пряника. И, наверное, это всего лишь досадная случайность, - то, что, независимо от прегрешения, кнут всегда доставался старшему, а пряник - младшему. Просто так карты легли... И никто в этом не был виноват...
   Всё это было бы, наверное, не так обидно, если бы Олеськин милый братик был действительно таким славным и добрым существом, каким весьма ошибочно считала его мама. Но это, к сожалению, было невероятно далеко от истины. Таким он являлся только лишь в её обожающих глазах. На самом деле это был самый настоящий избалованный и испорченный маленький принц, которому ещё с пелёнок внушили мысль о его собственном превосходстве над всеми другими людьми, - и, в первую очередь, разумеется, над старшей сестрой, - и вёл он себя всегда соответственно этому сделанному ему не совсем невинному внушению.
   Впрочем, тогда Олеськины рассуждения были, разумеется, гораздо проще и примитивнее. Несмотря ни на что, она любила своего младшего братишку и изо всех сил старалась не ревновать маму к нему. Но временами это было ой как непросто!.. Что же касается их отца, - то он, и раньше-то никогда не баловавший особенно своим вниманием старшую дочь, теперь вообще однозначно давал понять, что для него существует только лишь сын. Но это Олеся ещё смогла бы пережить, поскольку почти за шесть лет её жизни отец так и не стал для неё родным человеком, а по-прежнему оставался грубым и крикливым незнакомцем, от которого она всегда инстинктивно старалась держаться подальше. Настоящая трагедия для Олеси заключалась в том, что и её мама, к сожалению, не приложила ни малейших усилий для того, чтобы хоть как-то выправить сложившуюся в семье ситуацию. Сашуленька с самого начала был её маленьким ангелочком, на которого она не могла налюбоваться. Он был для неё самым замечательным ребёнком в мире: самым красивым, самым талантливым, самым умным. Он был просто сосредоточием всех возможных человеческих достоинств и не имел ни одного недостатка. Тогда как Олеська... Она была всего лишь нелюбимой старшей дочерью. Некрасивой, неловкой, неповоротливой и нерасторопной. Она ничего не умела и, несмотря на все тщетные попытки мамы обучить её домашнему хозяйству, по-прежнему никак не могла даже научиться тряпку держать в руках по-человечески и ничего не могла сделать нормально... И мама никогда не жалела для неё весьма нелестных эпитетов, даже самый скромный из которых едва ли может появиться на этих страницах из соображений морали и этики...
   Олесе было шесть лет. И она уже тогда твёрдо знала, что хуже её нет никого в этом мире, и она не заслуживает ни малейшего снисхождения. Но она всё ещё была преисполнена надежды изменить свой отвратительный характер и стать в самом ближайшем будущем хорошей доброй девочкой, - такой, какой хотела видеть её несчастная мама...
   К сожалению, из этого так ничего никогда и не вышло. И не по Олеськиной вине. Просто всевозможные многочисленные пороки, укоренившиеся в ней уже в столь нежном возрасте, истребить было уже попросту невозможно. Несмотря на свою юность, Олеся была конченым человеком. И она прекрасно это осознавала даже тогда.
   К тому же, против неё, похоже, уже тогда ополчились все боги на свете. Двухмесячный Сашуленька серьёзно заболел. У него обнаружили стафилококковую инфекцию, занесённую во время родов. И, несмотря на своевременно сделанную операцию, прошедшую, к счастью, успешно, почти до двух лет существовала опасность, что он может остаться инвалидом. С этого момента Олеся окончательно перестала быть нужной своим родителям и оказалась полностью предоставленной самой себе.
   Несмотря на то, что после удачной операции Сашуля совершенно ничем не отличался от других детей своего возраста, для мамы он навсегда остался "слабеньким, больным и требующим серьёзного ухода". Всё её внимание отныне окончательно было поглощено им одним. И при этом никого, к сожалению, совершенно не тревожил тот факт, что его старшая сестра всегда чувствовала себя полностью обделённой вниманием и заброшенной. Она была не просто одинока. Она была абсолютно одна в целом мире. Её кормили, одевали и выгуливали, как собачку; с нею даже разговаривали время от времени; но она никогда не чувствовала себя членом их благополучной счастливой дружной семьи. Любили ли они её тогда хоть немного?.. И, если да, то почему они всегда все были так равнодушны и бесчувственны по отношению к ней?..
   Но, как говорится, нет худа без добра. И, пока мама была так сильно занята младшим братом, Олеся почти полностью самостоятельно научилась читать и полюбила книги. С тех пор они, в буквальном смысле слова, стали для неё постоянным спутниками жизни и лучшими друзьями. И, по всей видимости, именно благодаря им, в Олеськиной детской душе проснулось тщеславие. Уже тогда, в том юном возрасте, она отчаянно, до слёз, завидовала тем, о ком они были написаны. И в своих смелых мечтах Олеся очень реально представляла себе, как вырастет, насовершает уйму подвигов, непременно станет знаменитой и всеми почитаемой, и тогда о ней тоже напишут книги. На каком-то этапе своей жизни она даже начала вести себя так, чтобы людям потом было интересно читать об этом. Так что, скорее всего, в детстве Олеськин столь рано и неожиданно проявившийся непреклонный и на редкость принципиальный характер был, - отчасти, разумеется, - лишь хорошо продуманной и тщательно отрепетированной игрой, нежели действительно проявлением её, якобы, безумно сложной и многогранной натуры. Хотя, наверное, если бы у неё изначально не было подобных задатков, ей при всём старании никогда не удалось бы стать именно такой.
   Но суть проблемы заключалась в том, что Олеська, по простоте душевной, действительно совершенно искренне поверила тогда в ожидавшее её прекрасное и лучезарное будущее. И уже с ранних лет старалась вовсю соответствовать этому своему придуманному образу, хотя пока, в силу своей воистину непробиваемой наивности, даже и не задавалась вопросом о том, как же она всего этого добьётся?.. Тогда ей просто казалось, что всё должно произойти как-то само собой.
   Похоже, она была фаталисткой уже с самого рождения.
   После появления брата Олеську сняли с садика, - к её неописуемой радости, - и она просто сидела дома с мамой и старалась в меру своих пока ещё скромных сил помогать ей во всём. И уже тогда она не просто мечтала о школе, - она буквально грезила ею. Но ждать ей, увы, оставалось ещё целый год, а пока Олеська изо всех сил старалась хоть чему-то обучить своего маленького братика. Нисколько не кривя душой, можно было сказать, что тогда она ещё очень сильно любила его, - даже несмотря на то, что никак не могла избавиться от некоторой ревности по отношению к нему. Но на тех порах, что греха таить, братик казался Олеське совершенно глупым и бестолковым, - что было, впрочем, совершенно неудивительно, если учесть, что он был тогда всего лишь грудным младенцем. Но, к сожалению, Господь Бог, раздавая в своё время таланты, действительно просто забыл наградить её ещё и педагогическим даром.
   На самом деле, если уж говорить совершенно объективно, Олеська была незлым ребёнком. Слишком сложным для своего возраста, замкнутым, - возможно, где-то даже нетерпимым и резким, - но вовсе не плохим. Самым страшным её недостатком было, пожалуй, то, что она была слишком уж развитой для своих лет. И чересчур взрослой. Зато, несмотря на все попытки её родителей превратить её в слабое безвольное существо, уже тогда она умела думать, рассуждать и принимать самостоятельные решения. Именно это, наверное, в скором времени поможет ей стать лучшей ученицей в классе. И именно это, вне всякого сомнения, всегда будет мешать ей жить...
   Насколько Олеська себя помнила, другие дети почему-то всегда сторонились её и - хотя и совершенно необоснованно, на её взгляд, - считали её слишком гордой задавакой, хотя у неё и в мыслях не было ничего подобного. Напротив, ей всегда искренне хотелось подружиться со своими ровесниками, но из этого никак ничего не получалось. Другие ребята относились к Олесе с каким-то непонятным ей подозрением и предубеждением, стараясь по возможности задеть побольнее или унизить, и со временем она научилась противостоять им. Словно в подтверждение того, что она действительно высокомерная задавака, Олеся, в ответ на их далеко не самые безобидные уколы, только задирала свой носик ещё выше, демонстрируя таким образом полнейшее презрение и пренебрежение к своим обидчикам. И никто не знал, что она делала это лишь для того, чтобы не показать, как ей на самом деле больно. Но даже она сама начала осознавать истинные причины всего этого уже гораздо позже.
   А всё дело было в том, что Олеська, - и об этом можно было говорить без лишней скромности, - на том этапе действительно была на целую голову выше всех остальных ребят. Она была слишком уж разумной, - совершенно, надо заметить, не по годам, - чересчур начитанной и грамотной. И, что самое смешное, - но в силу своей просто потрясающей наивности она действительно искренне верила в то, что окружающие её люди на самом деле такие же честные и порядочные, как в старых добрых книгах. Увы, но осознание того, что всё это совсем не так, придёт к ней гораздо позже. А пока она просто не научилась ещё отличать книги от реальной жизни, и поэтому изо всех сил пыталась сама соответствовать таким вот довольно завышенным, надо признаться, жизненным стандартам. И, чем больше она прилагала усилий к тому, чтобы быть безукоризненной, тем страшнее и болезненнее было для неё разочарование в окружающем её мире.
   К тому же, вдобавок ко всем многочисленным недостаткам, в школе у Олеськи обнаружились явные задатки лидера. Возможно, будь она чуть попроще, - и другие дети сами потянулись бы к ней, привлечённые её сильным характером, уже тогда достаточно закалённым в борьбе с жизненными невзгодами, и удивительными организаторскими способностями. Но тогда она уже была бы не она. И поэтому, даже осознавая, что сверстников отталкивает её явная независимость и гордый, неприступный вид, она ничего не могла с собой поделать. Да и не пыталась, - если уж говорить начистоту. Она и без того считала себя выше всех своих одноклассников и не желала опускаться до их уровня, который казался Олеське просто плачевно низким.
   Кстати, она всегда чувствовала, что другие ребята относятся к ней с невольным уважением, видимо, непроизвольно всё-таки признавая её честность и принципиальность. Но принимать её в свою компанию они как-то не слишком спешили.
   А Олеська изо всех сил делала вид, будто ей это совсем и не нужно. И получалось это у неё, надо заметить, довольно-таки правдоподобно. По крайней мере, она была твёрдо уверена в одном: никто и никогда так и не догадался о том, как страдала она на самом деле от этого своего вынужденного одиночества...
   И всё-таки, именно тогда, в первом классе, у Олеськи появилась, наконец-то, первая подруга. В садике она вообще никогда и ни с кем особенно не дружила, - к тому же, она уже слишком давно туда не ходила, - а с этой девочкой они познакомились на сборе перед первым сентября. Точнее, познакомились, разумеется, сначала их мамы, которые тут же решили, что их дочери непременно должны поладить между собой. И они, отчасти, оказались правы.
   Так что первый раз в первый класс Олеся с Наташей пошли вместе. В кабинете они сели за одну парту, - третью в среднем ряду, как посоветовали им их мамы. Наташа была простой веселой девчонкой, с которой практически невозможно было не поладить, и Олеська, по простоте душевной, сразу же искренне поверила в то, что это будет настоящая дружба, на всю оставшуюся жизнь.
   Она была тогда ещё наивной просто до безумия.
   Наташа прекрасно рисовала, и, сидя рядом с ней на уроках, Олеся просто не могла отвести глаз от её воистину волшебных пальцев. А кроме того, её приводили в неописуемый восторг её короткие вьющиеся волосы, которые саму Наташу почему-то всё время раздражали. Но Олеська, - как, впрочем, наверное, и многие девочки, имеющие от природы прямые волосы, - всегда метала о таких вот забавных кудряшках. И поэтому ей было совершенно непонятно искреннее желание Наташи распрямить их.
   В общем, Олеська просто обожала свою первую подругу, всеми силами своей одинокой и истосковавшейся по дружбе души. И готова была ради неё буквально на всё на свете.
   Свою первую учительницу Наталию Александровну Олеська тоже полюбила сразу же и безоговорочно, - да так сильно, что её мама, похоже, даже невольно начала испытывать ревность по отношению к этой молодой женщине, которой без раздумий отдала сердце её непокорная и неуправляемая дочь. Правда, мама ни разу не сказала Олесе об учительнице ни одного плохого слова, - но постоянно были какие-то почти невнятные намёки и недомолвки, воспринимаемые Олесей тогда ещё на чисто подсознательном уровне, из которых она иногда с грустью для себя делала невольные выводы, что её мама вовсе даже и не в восторге от того, то отныне ей приходится делить привязанность дочери с кем-то ещё. Олеське было немного обидно это осознавать, потому что любому чувству, - как положительному, так и отрицательному, - она всегда отдавалась целиком и полностью, и для неё было весьма болезненным уже только одно лишь предположение о том, что мама может не разделять его с ней в полной мере. Тем более, что мама всегда была для Олеси непререкаемым авторитетом, и дочь доверяла её мнению безоговорочно и на все сто процентов. А в данном конкретном случае получалось, что Олеся как бы испытывала привязанность к другому человеку вопреки воле мамы, рискуя, в конце концов, вызвать её несомненное неудовольствие. Но Олеськины чувства к Наталии Александровне... Несмотря на явное недовольство и даже осуждение мамы, это было выше её понимания и не подвластно никаким доводам разума.
   Да иначе, если уж говорить начистоту, наверное, и быть не могло. Наталия Александровна всегда относилась к ним всем с такой неподдельной любовью и нежностью, о которой можно было только мечтать, и не ответить на неё тем же самым было просто невозможно. А кроме того, как это ни странно, но она умудрялась быть одинаково ласковой и сердечной со всеми, без исключения, - даже с самыми отъявленными двоечниками и хулиганами, - и дети, видимо, подсознательно чувствуя это, тянулись к ней и старались стать лучше.
   А что касается самой Олеськи, то она полюбила свою первую учительницу ещё и за то, что Наталия Александровна, словно заметив какую-то особую незаурядность девочки и выделив её из числа других ребят, назначила её командиром звёздочки. Никто, кроме мамы, разумеется, не знал, как гордилась Олеська этим почётным для неё званием, и какое неописуемое удовольствие доставляло ей видеть каждый день свою маленькую фотографию в центре большой нарисованной звёздочки с лучиками-одноклассниками по сторонам, висящую в классном уголке.
   Кстати будет тут отметить, что Наталия Александровна оказалась единственной учительницей в жизни Олеси, которую действительно совершенно не пугала её незаурядность и непохожесть на других детей. И она никогда не пыталась сломить её, а, напротив, всегда ненавязчиво давала ей понять, что Олеське просто необходимо, во что бы то ни стало, сберечь эту свою индивидуальность и ни в коем случае не поддаваться тем, кто будет пытаться с ней бороться. И она была права, - именно это и делали впоследствии все без исключения другие учителя. Как это ни странно, но как раз Олеськин сильный несгибаемый характер и её принципиальность, которые так восхищали Наталию Александровну, в глазах всех остальных стали непреодолимым препятствием для нормальных отношений с этой девочкой. А сама Олеська со временем превратилась в нечто вроде ходячего вызова обыденным устоям нашего общества, который необходимо было обломать любыми способами. Но, к счастью для самой Олеськи, - или же, напротив, к сожалению, - это так никому и не удавалось до поры, до времени, и на протяжении всех долгих лет учёбы для неё всегда было своеобразным и небезосновательным поводом для гордости то, что никто из окружающих её взрослых так и не смог ни запугать её, ни покорить.
   Правда, к сожалению, именно столь любимая Олеськой Наталия Александровна невольно поспособствовала тому, что вечная и нерушимая дружба с Наташей, о которой Олеська буквально грезила, так и осталась для неё несбыточной мечтой. Посчитав в один не слишком прекрасный день, что девочки слишком много болтают на уроках, она рассадила их за разные парты. При этом Олеську она посадила с довольно симпатичным мальчиком по имени Дима, а Наташу - с очень тихой и скромной девочкой Леной, которая Олеське никогда особенно не нравилась, потому что с самого начала казалась ей какой-то забитой, неразговорчивой и совершенно невыразительной.
   Но, к её величайшему изумлению, - и к жуткому огорчению, надо признаться, - Наташа и Лена очень быстро нашли общий язык и стали действительно неразлучны. Их на многие годы соединила та самая крепкая и нерушимая дружба, о которой Олеська так долго и безнадёжно мечтала. Но ей так никогда и не удалось найти её. А вот у Наташи и Лены всё получилось словно само собой. Возможно, этому поспособствовало ещё и то, что они обе посещали группу продлённого дня, и это сплотило их ещё больше.
   В общем, как ни печально Олеське было это осознавать, но вскоре ей пришлось признать, что у её самой лучшей подружки появилась ещё куда более близкая подруга, чем она. И это было по-настоящему больно.
   Поначалу Олеська ревновала просто безумно. Правда, она тогда ещё даже и слова-то такого не знала - ревность, - но при виде этой ставшей вдруг неразлучной парочки у неё сердце в груди как-то странно ёкало, и ей хотелось плакать просто навзрыд.
   Она даже на какое-то время уговорила маму записать её в продлёнку, хотя в этом совершенно не было никакой необходимости, - к тому же, Олеське там ужасно не понравилось. Но она всего лишь хотела быть поближе к Наташе, чтобы не позволить этой коварной и зловредной Лене разрушить их такую чудесную дружбу. Но, к сожалению, даже это ей не помогло. И, некоторое время спустя, она вынуждена была просто отступиться, потому что поняла, что не стоит им мешать. Да это и невозможно было сделать. Несмотря на все Олеськины старания, дружба Наташи и Лены оказалась действительно на редкость прочной, на всю жизнь, и разрушить её было просто немыслимо. И Олеська смирилась, - хотя ей, признаться честно, с её не самым покладистым характером, это далось совсем непросто.
   А в скором времени она даже перестала обижаться на Наталию Александровну за то, что она посадила её вместе с мальчишкой. Они прекрасно поладили с Димкой, а сидеть с ним за одной партой оказалось даже гораздо более интересно, чем с Наташей. Правда, - видимо, этот рок будет тяготеть над ней всю её жизнь, - эта их дружба тоже была какой-то очень странной. Она продолжалась только лишь на уроках. И, несмотря на то, что одноклассники всегда поддразнивали их, все годы совместной учёбы они с ним не только не пытались общаться за пределами школы, но даже и не здоровались. Хотя Олеся-то была как раз очень даже не против этого. Димка нравился ей. Она ему, по словам его мамы, тоже. Но, увы, - видимо, это просто была не судьба!..
   Во втором классе у Олеси появилась новая подружка - Ира Лебедева. Это была очень красивая девочка, прекрасно знающая себе цену. И, хотя зеркало упорно твердило Олеське, что внешне она гораздо более привлекательна, чем Ира, в глубине души она, признаться честно, даже немного ей завидовала. К тому же, что оказалось весьма немаловажным в тот момент, - училась Ира так же хорошо, как и Олеся, - в отличие, кстати, от той же Наташи, у которой, к сожалению, были весьма средние способности. Так что Олеся с Ирой долгое время были как бы на равных, и никто из них не претендовал на роль лидера. Олеську это вполне устраивало. И Иру, похоже, тоже.
   Правда, Ира всегда казалась достаточно эмоциональной Олесе какой-то сухой и совершенно бесчувственной, - видимо, в силу полного внешнего отсутствия у неё каких бы то ни было эмоций. Её очень трудно было полюбить, поскольку сразу же было ясно, что она сама никого не любит, и любому чувству по отношению к ней предстоит остаться безответным. Но, несмотря на это, некоторое время они с ней действительно были неразлучны. Причём, и в школе, и за её пределами. И, вопреки тому, что в душе Олеся прекрасно понимала, как мало у них с Иркой было общего, - честно говоря, его вообще попросту не было, - Олеся, в силу своей просто непробиваемой патологической наивности, опять почему-то искренне поверила в то, что эта их дружба будет вечной. И никто и никогда не сможет её разрушить...
   Что же делать, - некоторым людям просто по жизни свойственно наступать на одни и те же грабли. И Олеся, очевидно, относилась к их числу.
   А потом, где-то под Новый год, в их классе состоялись перевыборы командиров звёздочек. На свой счёт Олеська была совершенно спокойна. Она всегда ужасно гордилась этим своим почётным званием, - хотя скорее умерла, чем призналась бы в этом, - и она ни капли не сомневалась в том, что её выберут снова. Других вариантов, на её взгляд, даже и быть не могло, - ведь она и училась лучше всех в своей звёздочке, и с общественной работой справлялась, что было в те далёкие времена весьма немаловажным фактором, и с удовольствием выполняла любые поручения, которые давала ей Наталия Александровна. Так что в тот день она даже и мысли не допускала о том, что вместо неё могут выбрать кого-то другого.
   Вот эта-то излишняя самоуверенность её, похоже, в конечном итоге, и подвела. Потому что именно из-за неё Олеся оказалась совершенно не готова к тому, что её ожидало. Если бы у неё изначально были хоть какие-то самые минимальные сомнения на свой счёт, тогда случившееся не стало бы для неё таким шоком. Но в том-то всё и дело, что их у неё совершенно не было. В тот роковой день она была уверена в себе на все сто процентов.
   Олеся не слишком прислушивалась к происходящему, пока не подошла очередь их звёздочки. Вот тут-то она, разумеется, вся обратилась во внимание. Первая подняла руку Ира. Олеська была настолько глупа, что с трудом сумела сдержать самодовольную улыбку и изо всех сил попыталась принять незаинтересованный и независимый вид. Она ни на миг не усомнилась в том, что её лучшая подруга, конечно же, прекрасно понимающая, как много значит для Олеськи этот почётный пост, собирается предложить именно её. Других мыслей в её неразумной голове на тот момент попросту не было. И поэтому прозвучавшие тогда в полной тишине слова подруги просто уничтожили её в буквальном смысле этого слова.
   Наталия Александровна с доброй улыбкой кивнула Ире, видимо, тоже нисколько не сомневаясь в конечном результате этих, в принципе, чисто символических выборов. В глазах обожаемой учительницы Олеська видела поддержку и полное одобрение. Ира встала и, почему-то совершенно не глядя на подругу, спокойно проговорила:
   - Я предлагаю Катю Торкачёву!
   Олеське показалось, что мир взорвался у неё перед глазами и рассыпался на тысячи мелких разноцветных осколков. У неё дико закружилась голова, и в какое-то жуткое мгновение она даже испугалась, что сейчас попросту потеряет сознание. Меньше всего на свете она как-то ожидала сейчас таких слов, - да ещё из уст своей самой лучшей подруги. Так что не удивительно, что Олеська оказалась совершенно не готова к такому повороту событий.
   И это было тем более обидно, что предложенная Ирой кандидатура была для их звёздочки, явно, не самым лучшим вариантом. Катя была девочкой из неблагополучной многодетной семьи со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она и училась не слишком хорошо, - едва-едва перескакивала с тройки на четвёрку, - и красотой особой не отличалась, да и какой-то примечательной индивидуальностью никогда не блистала. Но зато, несмотря на свои всего лишь восемь лет, была, как и многие такие отягощённые не слишком трезвыми родителями дети, очень уж грубой и вульгарной.
   Но дело, по всей видимости, было в том, что Ира с Катей, - Олеська почему-то только сейчас об этом вспомнила, - жили в одном подъезде, ходили в одну и ту же группу в садике и вообще дружили чуть ли не с колыбели. И, похоже, именно эта их старая дружба на поверку оказалась гораздо прочнее новой, не успевшей ещё, по всей видимости, как следует окрепнуть.
   Олеське показалось, что даже в глазах Наталии Александровны промелькнуло удивление и разочарование. Но, сумев скрыть свои чувства от всех остальных, она всё-таки предложила проголосовать за кандидатуру Кати. Олеся подняла руку первая. Новый командир звёздочки был выбран единогласно.
   Потом Олеська даже не могла вспомнить, как её удалось в тот день досидеть до конца уроков и добраться до дома. Едва закрыв за собой входную дверь, она разрыдалась в полный голос. Она даже и не осознавала тогда ещё до конца, из-за чего конкретно это она так горько плачет. Просто в тот день весь мир для неё перевернулся. Именно тогда она вдруг впервые осознала то, что раньше ей как-то и в голову-то не приходило, но зато потом, в её дальнейшей жизни, превратится для неё в прописную истину. Олеся поняла, что даже те люди, которых ты считаешь своими друзьями и которым доверяешь на все сто процентов, как самому себе, в любой момент могут тебя предать. И никто в целом мире не может быть застрахован от этого.
   Вернувшаяся вечером с работы мама застала её всё ещё всхлипывающей и размазывающей по щекам горькие слёзы. И для неё, разумеется, не составило особого труда выяснить, что же произошло с дочерью. Естественно, рассказывая маме о событиях этого жуткого для неё дня, Олеська снова разрыдалась навзрыд, всё ещё не в силах прийти в себя и до конца поверить в саму вероятность такого жуткого предательства. Но, тем не менее, это действительно с ней случилось. И изменить теперь хоть что-либо было попросту невозможно.
   Мама слушала Олеську очень внимательно, прекрасно, очевидно, понимая её состояние, но даже ей было не под силу успокоить её сейчас. Она лишь попыталась осторожно объяснить дочери, что это ещё далеко не самое страшное, что может произойти с ней в её жизни. Мама говорила, что впереди её ждут ещё гораздо более серьёзные трагедии, на фоне которых то, что случилось сегодня в школе, покажется ей когда-нибудь совершенно глупым и наивным. Но Олеська тогда не поверила ей. Она просто не хотела ей верить. Она искренне полагала тогда, что ничего страшнее этого предательства уже просто не может быть. Если бы только это действительно оказалось именно так!..
   Но тогда, словно находясь в состоянии какого-то странного полузабытья, Олеська только снова и снова, как заклинание, повторяла одно и то же:
   - Почему она так поступила со мной? Почему?.. Как она могла?.. Я же считала её своей самой лучшей подругой!..
   В ответ мама, стараясь успокоить её, попыталась напомнить ей то, что даже для самой Олеськи давно уже стало ясным и понятным:
   - Ты не забывай, что Ира и Катя дружат уже много лет, с самого раннего детства! Возможно, Катя попросила её предложить её кандидатуру, и это оказалось для Иры гораздо более важным, чем дружба с тобой! Поэтому она её и предложила!
   Да, этот факт давно уже стал очевидным даже для самой Олеськи. Но она всё равно пока не в силах была осознать всего этого до конца, а главное, не способна была смириться с происшедшим и принять это, как должное.
   Уже тогда, во втором классе, было очевидно, что у бедной Олеськи непременно могут возникнуть проблемы в дальнейшей жизни. У неё, к сожалению, были слишком уж завышенные требования по отношению к другим людям, и с такими необычными понятиями её жизнь должна была сложиться ой как непросто!..
   Но всё когда-нибудь проходит, - хоть и не совсем бесследно. И понемногу эта боль, казавшаяся когда-то Олеське такой всепоглощающей, тоже позабылась. Она даже не порвала окончательно отношения с Ирой, хотя поначалу именно так и собиралась поступить. Но, не будучи особенно глупой, Олеська вовремя сумела сообразить, что с её стороны это будет аналогично прямому признанию в том, что Ире действительно удалось причинить ей боль. А такого удовольствия она ей доставлять не собиралась ни при каких условиях.
   Поэтому Олеське, хотя и не без труда, - поскольку внутри у неё всё буквально протестовало против такой несправедливости, к тому же, оставшейся совершенно безнаказанной, - удалось сохранить видимость прежней дружбы. И с Ирой, и с Катей, и со всеми остальными одноклассниками, которые, разумеется, даже и не заметили происшедшей где-то совсем рядом с ними трагедии. Просто в душе она зареклась ещё когда-либо сближаться хоть с кем-то из них, чтобы впредь больше никто и никогда не смог причинить ей боль.
   К сожалению, следует признаться, что эта весьма разумная мера предосторожности мало, чем помогла ей в дальнейшем. Глупой Олеське всегда слишком уж хотелось иметь рядом близких друзей. Она мечтала о вечной дружбе, плакала над фильмами о гардемаринах и мушкетёрах и не сомневалась в том, что когда-нибудь у неё всё будет так же, как и у них. И поэтому Олеська, отдаваясь каждому новому посетившему её чувству целиком и полностью, до поры, до времени старалась замечать в людях только хорошее. И когда же ей, наконец, неожиданно открывалось то плохое, что было в них, обыкновенно бывало уже слишком поздно. Она уже успевала не на шутку привязаться к этому человеку, и очередное постигшее её разочарование заставляло её тяжело страдать.
   Есть люди, которым не свойственно учиться даже на собственных ошибках. И они упорно, вновь и вновь, наступают на одни и те же грабли. И Олеська, похоже, была как раз из таких людей.
   Несмотря на то, что она прилагала просто титанические усилия для того, чтобы поддерживать со всеми одноклассниками хорошие ровные дружеские отношения, они её всё равно никогда не любили. Да в этом и не было ничего удивительного. Так же, наверное, как и в садике в своё время, да и вообще везде, где бы она только не появлялась, даже просто на улице, - другие дети очень остро ощущали её непохожесть на них. Хотя, вроде бы, как казалось самой Олеське по простоте душевной, внешне эти её особенности почти никак не проявлялись. Она изо всех сил старалась ни с кем не ссориться, не участвовала ни в каких конфликтах и разбирательствах, даже ни капли не стремилась быть лидером, хотя, несомненно, имела все задатки для этого. Более того, она даже пыталась по возможности держать своё мнение при себе и никогда никому его не навязывать. Но уж как-то так получалось, - совершенно непроизвольно, кстати, - что это самое мнение у неё всегда было, по любому вопросу, и все откуда-то это знали. И всех без исключения, - и детей, и взрослых, - это неизменно раздражало.
   А кроме того, Олеськина беда заключалась ещё и в том, что она всегда была слишком взрослой в сравнении со своими сверстниками и чересчур независимой в суждениях. Она не входила ни в какие компании, не подчинялась чужим авторитетам и, после первых же неудачных экспериментов с подругами, не стремилась больше сойтись с кем-либо из них поближе.
   Без ложной скромности, Олеська всегда осознавала, что является одной из самых красивых девочек в классе, и поэтому, вроде бы, без сомнения, должна была нравиться мальчикам. Но она всегда весьма неадекватно реагировала на их "ухаживания", - с точки зрения всех остальных, разумеется. Если другие девочки лишь застенчиво хихикали, когда их дёргали за косички, или же даже попросту плакали и убегали, - в ответ на какие-то более серьёзные тычки и обиды, - то Олеська, не раздумывая ни секунды, тут же поворачивалась и давала сдачи. Так что было совершенно не удивительно, что с каждым годом учёбы желающих задеть её становилось всё меньше. Но, разумеется, популярности в глазах одноклассников такое поведение ей совершенно не прибавляло, и поэтому даже мальчики, что греха таить, не слишком любили её за такой крутой характер, даже несмотря на её на редкость смазливую физиономию. Так что у Олеськи никогда не было среди них ни друзей, ни поклонников. Правда, при этом она всегда чувствовала, что мальчишки уважают её и даже несколько побаиваются. Но это, признаться честно, было весьма слабым утешением для такой достаточно рано повзрослевшей девушки, мечтающей о любви и поклонении.
   Тем более, что однажды это их "уважение" чуть было не вышло ей боком.
   В третьем классе, перед праздником седьмого ноября, в школе решено было отобрать в каждом классе по пять-шесть самых достойных учеников и досрочно раньше всех остальных принять их в пионеры. Естественно, понятие "достойности", в первую очередь, заключалось в том, что все эти ребята должны были быть отличниками или же, в крайнем случае, очень твёрдыми хорошистами, не иметь никаких нареканий относительно своего поведения и активно участвовать в общественной жизни, - что в те времена, как известно, было едва ли не самым важным по значимости пунктом.
   В их 3 "В" таких учеников было как раз пятеро, и никто, - ни они сами, ни их родители, ни их учительница Наталия Александровна, - не сомневался в том, что именно им и выпадет такая великая честь, - стать первыми в классе пионерами, - на гордость школе и на зависть всем остальным, гораздо менее удачливым одноклассникам.
   Стоит ли упоминать о том, что Олеська, как круглая отличница и активистка, разумеется, тоже входила в их число?..
   Наталия Александровна объявила ребятам, что необходимо провести классный час, на котором эти достойные ученики должны были быть единогласно выбраны остальными одноклассниками. На самом деле это была чисто формальная процедура, и все, естественно, об этом знали. Фамилии пятерых счастливчиков, как полагается, давно уже были известны всем и даже согласованы с администрацией школы, - просто для отчётности теперь было необходимо, чтобы другие ребята проголосовали за них.
   Этот классный час действительно оказался полной формальностью в отношении первых четырёх избранников. Их кандидатуры были приняты безоговорочно и единогласно, и не последовало никаких возражений со стороны кого-либо из товарищей. Олеськина фамилия прозвучала последней. И тут произошло нечто совершенно невероятное. И ужасное.
   Все до единого мальчики, включая Димку, которого Олеська так долго и не без оснований считала своим тайным другом, хором начали кричать о том, что она не достойна подобной чести. Они вопили, - и другим словом это назвать было просто невозможно, - что Олеську нельзя принимать в пионеры, - а тем более, досрочно, - потому что она злая, эгоистичная, никого, кроме себя, не любит и вообще считает себя выше всех остальных. При этом никто из ребят не мог привести ни одного реального или просто даже разумного довода в доказательство своих почти нечленораздельных обвинений. Просто они все были против неё. И общий смысл их выкриков сводился к тому, что таким, как Олеська Комарова, вообще не место в почётных рядах пионерской организации.
   Девочки-одноклассницы, так же не испытывавшие к ней особо пылкой любви, - но, в то же время, и не имевшие против неё никаких возражений, - застыли с открытыми от изумления ртами. И Наталия Александровна, в отличие от всех остальных, очень любившая Олеську как раз за её необычность и даже уважавшая её за её начитанность и серьёзные не по годам взгляды на жизнь, попросту растерялась. Вероятнее всего, она просто тоже ни на мгновение не усомнилась в том, что Олеськина кандидатура пройдёт так же легко, как и четыре предыдущие. И поэтому попросту оказалась не готова к такой волне неприязни и к такому вот невероятному отпору со стороны всех без исключения мальчиков, с которыми она никогда не наблюдала у девочки каких-то видимых серьёзных конфликтов.
   Но что значило всё это их изумление на фоне того невероятного шока, который испытала сама Олеська!..
   Да что тут говорить, - для неё это потрясение оказалось куда более серьёзным, чем даже то, годовалой давности, связанное с выбором командира звёздочки. Только теперь Олеська до конца поняла казавшиеся ей раньше такими глупыми и бессмысленными слова мамы о том, что в её жизни будет ещё немало трагедий, гораздо более страшных, чем та, первая. И вот теперь она непосредственно участвовала в одной из них.
   Олеська сидела за партой, - оглушённая, ослеплённая всей этой непонятной для неё ненавистью мальчиков, о которой она раньше никогда и не подозревала, - и попросту действительно ничего вокруг себя не видела и не слышала. Все её жизненные силы в тот миг были сосредоточены только на одном: удержать на своих дрожащих губах словно приклеенную к ним улыбку и не показать так сильно обидевшим её одноклассникам, как ей больно... Мучительно больно... Больно, как ещё никогда в этой жизни...
   А больше всего ей хотелось бы просто умереть. Прямо сейчас, за партой, не сходя с этого места. Чтобы всего этого неописуемого кошмара больше никогда не было в её жизни...
   Но, увы, умереть в тот миг ей было ещё не суждено. Видимо, Господь Бог посчитал это слишком лёгкой расплатой за её неимоверную гордыню, в которой она никогда прежде не раскаивалась. Ей даже удалось не разреветься перед всеми, хотя её глаза нестерпимо щипало, и даже сохранить на своих губах эту не совсем естественную, но всё же улыбку. И, что было для неё на тот момент ещё более важным, - ей даже удалось не показать одноклассникам своего жуткого состояния. Олеся была уверена, что даже Наталия Александровна, - и та, по всей видимости, не догадалась сразу, насколько ужасной оказалась для неё вся эта ситуация. Обсуждение Олеськиной кандидатуры на этом самом месте было прекращено. Других подходящих вариантов больше не было, и Наталия Александровна отпустила учеников по домам, - благо, классный час в тот день был после последнего урока.
   До дома Олеська добралась, словно на автопилоте. На этот раз она даже не плакала. Ей просто казалось, будто что-то умерло в её душе, - умерло уже во второй раз, но теперь окончательно, без какой-либо надежды когда-нибудь воскреснуть. Наверное, это была вера в людей.
   До самого прихода мамы после работы Олеська, как зомби, бродила по квартире из угла в угол и вслух разговаривала сама с собой. Она не плакала, не проклинала отвергнувших её ребят, зачем-то поступивших с ней так жестоко. Она лишь снова и снова, словно споря с каким-то невидимым собеседником, повторяла с необъяснимым упрямством, что это несправедливо. И это действительно было несправедливо. Олеська совершенно искренне полагала тогда, - и даже с годами её мнение по этому поводу ни капли не изменилось, - что, если уж она оказалась не достойна того, чтобы быть принятой в пионеры, то тогда в их классе вообще никто не достоин этого.
   И это, в какой-то степени, действительно было правдой.
   Никто из Олеськиных знакомых даже и не догадывался о том, насколько это было важным для неё, - оказаться сейчас в числе тех нескольких счастливчиков, которых приняли бы в пионерскую организацию раньше всех остальных. Шёл 1986 год. Ни о каком развале Советского Союза тогда ещё даже и речи не заходило. И Олеська, до боли наивная, воспитавшая саму себя на книгах о Ленине и Партии, о Великой Октябрьской Социалистической Революции, о героях Великой Отечественной Войны, - причём, что было отнюдь немаловажным, прочитанных ею уже совершенно самостоятельно и вполне осмысленно, - действительно искренне гордилась тем, что ей повезло родиться в такой великой стране, - самой прекрасной стране в мире!..
   Олеська завидовала революционерам, страдавшим за правое дело и сумевшим, в конце концов, свергнуть царя и дать народу свободу. И она искренне, почти до слёз, сожалела, что не была одной из них. Ещё большее восхищение вызывали у неё пионеры-герои, - возможно, как раз потому, что они были близки ей по возрасту, - и она десятки раз перечитывала книги о них, мечтая когда-нибудь повторить их судьбу и ужасно переживая при этом, что ей, в её уже целых девять лет, так и не удалось ещё сделать для своей великой Родины ничего подобного. Но при этом она ни на миг не усомнилась в том, что всё это ещё ждет её впереди. А для этого ей нужно было лишь стать достойной своей великой страны и пройти все необходимые стадии.
   Принятие в октябрятскую организацию было первой маленькой ступенькой на этом достойном тернистом пути. Но Олеська уже давно и серьёзно мечтала именно о пионерском галстуке, который действительно символизировал для неё частичку боевого красного знамени. Потом, через несколько лет, она собиралась вступить в комсомол, а чуть позже, чего бы ей это ни стоило, в Партию. И то, что сейчас ей так грубо и безжалостно помешали в осуществлении этой её голубой мечты, было для неё на тот момент не просто трагедией. Это, в буквальном смысле слова, стало для неё концом света, крушением всех надежд и вообще просто жуткой немыслимой катастрофой.
   Конечно, сейчас, когда на дворе уже давно двадцать первый век, и все мы живём уже в совершенно другом мире, несколько странно даже представить себе, что в голове у девятилетней несмышленой девочки могли таиться такие вот странные мысли и грандиозные планы. И, спустя всего несколько лет, даже сама Олеська будет вспоминать об этом с лёгкой улыбкой, не вполне веря в то, что совсем ещё недавно могла именно так думать и чувствовать. К тому времени у неё давно уже не останется никаких идеалов и амбиций по поводу её великой Родины. Но когда-то всё это действительно было. И на тот момент случившееся представлялось ей настолько безумной трагедией, что она просто не понимала, как сможет теперь жить дальше после всего того, что произошло.
   Пришедшая вечером с работы мама застала Олеську всё в том же состоянии шока. И, похоже, больше всего в этот момент её напугало именно это противоестественное спокойствие дочери. Она, наверное, ожидала слёз, возможно, даже истерики, а вместо этого Олеся спокойно рассказала ей о том, что произошло на классном часе. И, наверное, именно это полнейшее отсутствие каких бы то ни было внешних эмоций в этом повествовании лучше всяких слов поведало маме о том, что Олеська пережила на самом деле. Прекрасно поняв состояние дочери, мама напоила её валерьянкой и тут же поспешила в школу, где ей, к счастью, ещё удалось застать Наталию Александровну, несказанно обрадовавшуюся её визиту.
   - Как хорошо, что вы пришли! - воскликнула учительница, едва только Олесина мама вошла в класс. - А то я уже сама собиралась идти к вам домой! Олеся рассказала вам о том, что произошло?
   - Да, - кивнула мама.
   - Вы знаете, я сама просто в шоке от всего этого! - призналась ей Наталия Александровна. И выглядела она при этом действительно искренне расстроенной и смущённой. - Я просто никак не ожидала такого сопротивления со стороны других учеников и была совершенно не готова к этому! Как Леся? Плачет?
   Мама вздохнула и покачала головой.
   - Да в том-то и дело, что нет! - сказала она. - Олеся пытается пережить всё это внутри, а это хуже всего! Если бы она хотя бы заплакала, я смогла бы её успокоить, но сейчас она просто замкнулась в своих переживаниях, и я не знаю, что мне с ней делать! Но дело даже и не в этом! Я просто хотела бы поговорить с вами о том, что произошло! Мы с Лесей никак не думали, что такое вообще может случиться! Почему они все были против неё?
   - Насколько я смогла понять, никаких особых грехов за Олесей не водится, - попыталась объяснить происшедшее Наталия Александровна. - Просто она кажется ребятам необычной. Слишком уж самостоятельной и независимой. Мальчики по-своему даже уважают её за это и слегка побаиваются, потому что она не даёт себя в обиду, и они не могут время от времени задирать её, как всех остальных девочек. А Олесю они трогать опасаются, потому что она не побоится дать им сдачи. И сегодня им, похоже, просто, наконец-то, подвернулась возможность отомстить ей за всё это и хоть как-то причинить боль, - то есть, сделать, в конце концов, всё то, что она никогда не позволяет им сделать! И поэтому они все просто ухватились за эту возможность, видимо, инстинктивно чувствуя, что для неё это очень важно!
   - И это действительно было для неё очень важно! - вздохнула мама. - Она давно уже буквально грезит об этом! И сейчас ей до безумия обидно, потому что, несмотря ни на что, она по-прежнему считает себя достойной того, чтобы её приняли сейчас в пионеры! И то, что её отвергли, да ещё в такой ужасной форме, стало для неё самой настоящей трагедией! Она, конечно же, справится с этим, но просто это действительно несправедливо, и я тоже так считаю!
   - Это не просто несправедливо!.. - с жаром поддержала её Наталия Александровна. - Если уж считать Олесю не достойной этого, тогда в нашем классе вообще некого было бы выбирать!.. Я знаю, что она действительно куда более достойна этого, чем все остальные, вместе взятые! Это - целиком и полностью моя вина! Просто сегодня я сказалась не подготовленной к такой ситуации, но завтра я попытаюсь всё исправить!
   В мамином сердце на мгновение всколыхнулась надежда, но она тут же угасла. Она прекрасно понимала, что надеяться уже не на что.
   - Вы считаете, что ещё можно что-то сделать? - устало спросила она. - Всё уже решено! И теперь уже попросту поздно что-то предпринимать!
   - Нет, не поздно! - возразила Наталия Александровна. - Я собиралась завтра же поговорить с ребятами насчёт Олеси!
   Мама задумалась на мгновение, но тут же снова с сомнением покачала головой.
   - Нет, я не думаю, что стоит это делать! Леся только лишний раз переволнуется, и ещё не известно, чем всё это закончится! Не стоит снова подвергать её унижению!
   - Да нет, что вы, ни о каком унижении не может быть и речи! - твёрдо заявила учительница. - Я уже, кажется, говорила вам, что, уж если считать Олесю не достойной, то тогда в нашем классе просто некого будет принимать в пионеры! В сложившейся ситуации больше всех виновата я сама, потому что я была просто ошарашена таким неожиданным поведением мальчиков и не нашлась сразу, что им на это возразить! То, что они говорили сегодня, на самом деле не имеет никакого смысла! Все их обвинения на самом деле сводятся лишь к тому, что Олеся слишком смелая, независимая и при этом не позволяет им себя обижать, - а это вовсе ещё не преступление! Я собираюсь завтра же ещё раз поговорить с классом и добиться того, чтобы Лесю обязательно приняли в пионеры!
   - Нет, мне кажется, всё-таки, что этого не стоит делать! - снова неуверенно попыталась возразить мама. - Раз уж ребята так решили, - значит, так тому и быть!..
   - Да как вы не понимаете, что ничего они ещё не решили!.. - невольно перебила её учительница. - Ровным счётом ничего!.. Они ещё просто не способны на какие бы то ни было разумные решения в силу своей глупости! Всё дело в том, что Олеся - слишком необычная девочка! Они не в силах понять её, и поэтому ведут себя именно так, а не иначе! Ну, хорошо, если вы считаете, что мне не стоит разговаривать с учениками и пытаться переубедить их, тогда я просто объявлю им завтра, что это - моё решение, и обжалованию не подлежит!
   Мама секунду поразмышляла над таким вариантом, прикидывая все "за" и "против", а потом всё-таки снова покачала головой.
   - Нет, Наталия Александровна, я считаю, что так будет только ещё хуже! - возразила она. - После этого они её вообще возненавидят, и ей будет ещё труднее находить с ними общий язык!
   - Тогда просто доверьтесь мне и не волнуйтесь! - решительно проговорила учительница. - Поверьте мне, я сумею поговорить со своими учениками достаточно тактично! Более того, я постараюсь сделать так, чтобы инициатива исходила как бы и не совсем от меня, а от других девочек! Я заставлю мальчиков членораздельно вслух обосновать все свои претензии! Ну, а поскольку, - я более, чем уверена в этом, - им это не удастся, то всё должно закончиться хорошо! Только вы, пожалуйста, заранее подготовьте Олесю к тому, что ей, возможно, придётся отвечать на какие-то их обвинения! И это тоже может оказаться достаточно серьёзным испытанием для её выдержки, хотя я и уверена на все сто процентов, что вместе с ней мы справимся!
   Олесина мама, естественно, была всё ещё полна сомнений и считала сложившуюся ситуацию безвыходной, но, после уверенных слов учительницы, она заметно воспрянула духом и почти поверила в то, что всё ещё может закончиться благополучно.
   - Спасибо вам большое, Наталия Александровна, за то, что вы пытаетесь нам помочь! - сказала мама на прощание.
   - Это вам огромное спасибо за то, что вы пришли ко мне! - возразила учительница. - Я чувствую себя очень виноватой перед Олесей за то, что растерялась и пустила это дело на самотёк! Но я всё исправлю, вот увидите! Поговорите, пожалуйста, с Олесей от моего имени и успокойте её! Скажите ей: я обещаю, что её обязательно примут в пионеры!
   Тем временем дома Олеся с нетерпением ждала возвращения мамы из школы. Разумеется, она давно уже ни на что не надеялась, - как сказала сама мама, выборы состоялись, и Олеся искренне полагала, что теперь уже просто невозможно что-либо изменить. Но всё-таки в её неприкаянной душе теплилась слабая вера в то, что произойдёт какое-то чудо, и все её безумные мечты всё же сбудутся. И поэтому мамин подробный рассказ о разговоре с Наталией Александровной словно вывел её из состояния того странного ступора, в котором она пребывала с момента возвращения из школы. К тому времени про себя Олеся твёрдо решила только одно: если её так и не примут в пионеры сейчас, досрочно, то тогда через несколько месяцев, когда будут принимать в пионерскую организацию всех остальных её одноклассников, она попросту откажется от этого. Она намеревалась заявить, что с тех пор, как её в прошлый раз посчитали не достойной этого, ровным счётом ничего не изменилось. Её плохой характер, доставляющий, как выяснилось, столько неприятностей её сверстникам, остался прежним и ничуть не улучшился, а следовательно, она по-прежнему не заслуживает подобной высокой чести.
   И она действительно поступила бы именно так, - в этом не могло быть даже никаких сомнений. Её принципиальность уже в том возрасте была способна испугать кого угодно, - но сама Олеся считала её при этом вполне естественной.
   К счастью, мамины слова возродили в её душе надежду. Появился шанс, - пусть и совершенно ничтожнейший, на её взгляд, но всё-таки это был шанс на то, что всё ещё может закончиться хорошо. Конечно, Олеська заранее с ужасом думала о том жутком испытании, через которое ей предстоит пройти на следующий день. Но ей казалось, что она была готова к этому. Она ко всему была готова.
   Пионерский галстук стоил в Олеськином представлении любых мучений, на которые могло бы потребоваться пойти ради него. Пионеры-герои во время войны приносили во имя него и куда более серьёзные жертвы. И поэтому Олеська была готова попробовать ещё раз, даже если это означало для неё только лишь новые обиды и унижения. При этом она прекрасно осознавала, что из этой новой попытки, возможно, так ничего и не выйдет, но, тем не менее, была твёрдо уверена, что оно того стоит.
   Но выяснилось, что Олеська совершенно напрасно волновалась так сильно. Всё прошло гораздо легче, чем она могла этого ожидать. Просто на следующий день перед последним уроком Наталия Александровна объявила ребятам, что сегодня они проведут ещё один классный час, - правда, заранее не сказала, с чем конкретно это будет связано. Но одна из девочек-отличниц, - её, кстати, сразу же выбрали накануне единогласно, и это именно она предложила тогда Олеськину кандидатуру, - по секрету сообщила, о чём будет идти речь. Оказалось, Наталия Александровна уже успела аккуратно переговорить со своими ученицами и убедиться в том, что никто из них не имеет ничего против Олеськи. И теперь ей оставалось решить этот вопрос только с мальчиками.
   Но и это оказалось совсем не так трудно, как Олеся ожидала изначально. Девятилетние мальчики были уже не настолько глупы, чтобы не понять сразу же, что, поскольку разговор на эту тему зашёл повторно, значит, особенно спорить и сопротивляться бессмысленно. Тем более, что все их возражения действительно не имели под собой никакой реальной основы. Кому-то из них Олеська не дала списать домашнее задание, - причём, насколько она припоминала, лишь потому, что он, вместо того, чтобы попросить, пытался в наглую выхватить у неё тетрадку. Другого она огрела портфелем по голове, - в ответ, что самое смешное, на точно такую же "ласку" с его стороны. Третьего она послала куда подальше, - правда, после того, как он обозвал её... И так далее, в том же духе...
   В общем, через четверть часа даже сами мальчики вынуждены были признать, что все их претензии, мягко говоря, не слишком обоснованы, и накануне праздника седьмого ноября Олеська была торжественно принята в пионеры...
   На тот момент это было самое трогательное воспоминание в её пока ещё недолгой жизни...
  

Глава 2. Преступление и наказание.

   В третьем классе Олеська чувствовала себя уже гораздо взрослее всех своих сверстников. Когда летом она ездила в пионерский лагерь, мама всегда записывала её в отряд, где дети были на два, а то и на три года старше её. Выглядела Олеська соответственно, и почему-то с более старшими по возрасту ребятами ей удавалось поладить гораздо лучше, чем с ровесниками, хотя особой дружбы всё равно как-то не получалось. И Олеська по-прежнему очень переживала из-за этого, хотя и научилась с годами скрывать свои чувства от всех, даже от мамы, которая сама тоже никогда ни с кем не дружила и считала это вполне нормальным. Но самой-то Олеське это вовсе даже не казалось ни нормальным, ни естественным. И она никак не в силах была понять, что с ней не так, и почему ей, несмотря на все её старания, никак не удаётся сойтись хоть с кем-нибудь поближе. А ведь она так мечтала найти в этом безумном мире хоть одну родственную душу, способную понять и поддержать её!..
   Наверное, именно из-за этого дикого, воистину безумного и безудержного Олеськиного желания иметь настоящих друзей она однажды совершила жуткую глупость, которая, к счастью, на всю жизнь научила её жить только своим умом. Правда, к сожалению, даже она так и не излечила бедную Олеську от терзающих её глупых иллюзий.
   В третьем классе они учились во вторую смену. Это было, конечно же, не слишком удобно, - но тут уж ничего не поделаешь!.. Зато иногда по утрам, когда все уроки были сделаны ещё с вечера, Олеське удавалось немного погулять перед школой.
   Был самый конец зимы, и погода стояла как раз соответствующая февралю месяцу. Светило яркое солнце; белый снег слепил глаза; зато на дороге было много накатанных лунок, словно притягивающих к себе своей почти зеркальной поверхностью. Катаясь на них, - поначалу в полном одиночестве, - Олеся вскоре встретила трёх знакомых девочек. Одна из них, Марина Четвертная, училась в её классе. Двух других девочек, двойняшек Катю и Надю Перовых, Олеська тоже немного знала, - главным образом, потому, что они жили в одном подъезде с Мариной и с самого раннего детства дружили с ней. Девочки внешне казались совершенно одинаковыми, и Олеська никогда не могла различить, кто из них есть кто. Правда, Марина всегда уверяла, что на самом деле они вовсе даже и не похожи, но это, признаться честно, вызывало лишь некоторую долю раздражения у окружающих, уверенных в том, что она нарочно смеётся - или даже издевается - над ними.
   Двойняшки учились в параллельном классе, поэтому сама Олеська была знакома с ними постольку - поскольку. Буквально через десять минут они убежали домой, потому что до начала занятий обе посещали ещё и музыкальную школу. Но Марину, казалось, ничуть не расстроило такое поспешное исчезновение её лучших подруг. Напротив, дождавшись, когда девочки окончательно исчезнут из виду, она, чуть скривившись в их сторону, хитро подмигнула Олеське и сказала:
   - Ну, слава Богу, убрались, наконец-то!..
   Олеся непонимающе уставилась на неё, не будучи до конца уверена в том, что правильно поняла смысл услышанной фразы. Поскольку ей давно было известно, что Марина и близнецы были всю свою сознательную жизнь практически неразлучны, тогда как она сама до этого дня почти не общалась со своей одноклассницей, то её слова, разумеется, не могли не вызвать у неё чувства недоумения. И это было бы ещё слишком мягко сказано!.. Но Марина не стала мучить её и тут же пояснила свою предыдущую фразу:
   - Еле дождалась, пока они уйдут, наконец!.. Мне нужно сказать тебе одну вещь, - но так, чтобы они не услышали!..
   - Какую? - невольно заинтересовалась Олеська.
   - Представляешь, Перовы сегодня утром были у меня дома, и Катька оставила у меня свои ключи! - на одном дыхании выпалила Марина и многозначительно уставилась на одноклассницу, словно эта её фраза каким-то образом должна была всё ей объяснить.
   Но на редкость туповатая Олеська снова недоумённо посмотрела на Марину и слегка нахмурила брови, совершенно не понимая, куда конкретно она клонит. В её пустой от мороза голове абсолютно не было никаких подходящих к данному случаю мыслей. Но одноклассница, как выяснилось уже мгновение спустя, и не намеревалась терзать её и заставлять теряться в догадках.
   - Когда завтра они вот так же уйдут в музыкалку, мы с тобой сможем залезть к ним в квартиру и ограбим их! - заявила Марина, возбуждённо поблёскивая глазами.
   Позже, вспоминая всю эту, в общем-то, совершенно нелепейшую историю, Олеська никогда так и не смогла понять одного: почему в тот момент эта мысль не вызвала у неё никаких особых эмоций? Почему она ничего не возразила в ответ на слова одноклассницы, не воспротивилась, не отказалась, в конце концов?.. Но тогда, в ту минуту, это Маринино предложение почему-то показалось ей просто довольно интересным, забавным и не лишённым определённого смысла. И Олеська задала один лишь вопрос:
   - А если она вспомнит, что оставила их у тебя?
   - Не вспомнит! - убеждённо заверила её Марина. - Они выпали у неё из кармана ещё в коридоре, а она даже и не заметила этого! Подумает просто, наверное, что потеряла их!
   - А как мы их ограбим? - абсолютно равнодушно поинтересовалась Олеська. Смысл произнесённой фразы, как ни странно, совершенно не доходил до неё, - так же, как не доходила до неё и вообще сама абсурдность Марининого предложения. Они словно говорили с ней о чём-то абстрактном, никоим образом их не касающемся, а не обсуждали между делом возможность совершения довольно-таки серьёзного преступления, наказание за которое могло бы оказаться тоже весьма не шуточным!
   - Ну, мы с тобой залезем к ним в квартиру и наберём всего, что нам понравится! - с живейшим энтузиазмом пояснила Марина. - Они ни за что не догадаются, кто именно это сделал! Здорово?
   Олеська согласно кивнула в ответ, автоматически подумав про себя, что это действительно было бы неплохо. И опять у неё почему-то не возникло даже ни малейшего страха при мысли о том, что их могут поймать.
   - Я вообще-то подумала, что мы с тобой могли бы собрать целую банду! - продолжала рассуждать Марина. Её лицо раскраснелось, - то ли от мороза, то ли от возбуждения, - хотя Олеська, пожалуй, больше склонялась к последнему. - Возьмём к себе Катьку Торкачёву, Светку Тюрину, Элку Малинину... - Марина взахлёб перечисляла имена их общих одноклассниц, с которыми она сама дружила. Она, - но не Олеська, как это ни смешно. Сама же Олеся, напротив, всегда инстинктивно старалась держаться подальше от этих девочек, которые казались ей не слишком благополучными. Но, тем не менее, как это ни странно, её почему-то ни на миг не смутило и не удивило то, что Марина приглашает её саму в эту их тёплую компанию, - и это даже несмотря на то, что раньше она вообще никогда особенно не общалась ни с ней самой, ни с кем-либо из названных девочек. Да и само слово - "банда" - прозвучало для неё в тот момент так завлекательно, - ну, прямо как в кино!.. И Олеська ни на миг даже и не усомнилась в том, что непременно хочет стать полноправным членом этой самой их банды.
   - А что мы будем делать? - тут же с живейшим интересом спросила она. В ней, что греха таить, проснулся какой-то странный и нездоровый энтузиазм.
   - Ну, для начала ограбим Перовых! - авторитетно заявила Марина. Было заметно, что её действительно не на шутку увлекла эта бредовая на первый взгляд идея. - И посмотрим, что из этого получится! А там видно будет! Может быть, девчонки сами ещё что-нибудь придумают!..
   На мгновение Марина замолчала, видимо, осмысливая пришедшую ей в голову идею, и вдруг даже подпрыгнула от восторга. Похоже, посетившая её мысль была на редкость захватывающей.
   - Я придумала, придумала!.. - завопила она на всю улицу, заставив невольно вздрогнуть и обернуться столь редких в тот ранний час прохожих. - Мы будем принимать в свою банду не просто так, а только тех, кто придумает какое-нибудь преступление!
   - Точно! - согласно кивнула Олеська, искренне восхищённая этим её предложением.
   Позже ей будет казаться, что в тот миг она просто не поверила в саму возможность того, о чём говорила Марина. Будто бы тогда, в тот день, она восприняла всё это всего лишь как шутку. Потому что иначе, - ни до, ни после случившегося, - она никак не могла объяснить даже самой себе своё участие в этой странной и далеко не безобидной авантюре.
   Тут следует отметить, что Олеська всегда, с самого раннего детства, обожала фильмы про милицию. "Место встречи изменить нельзя", "Следствие ведут знатоки", - она была готова пересматривать их снова и снова, десятки раз, и ей это никогда не надоедало, хотя большинство серий она, в буквальном смысле слова, знала наизусть. И для неё милиционеры в этих фильмах всегда представали истинными героями, на которых ей неизменно хотелось быть похожей.
   Но никогда, ни в каком самом дурном сне, её героями не могли стать преступники. Олеська презирала их всей душой. И никогда, будучи в здравом уме и трезвой памяти, она не могла даже представить себя в их рядах.
   И, тем не менее, Олеська так легко и спокойно согласилась войти в состав "банды", словно всю свою жизнь мечтала именно об этом!..
   - Значит, договорились!.. - подытожила их разговор Маринка. Она выглядела в тот момент весьма довольной собой и, наверное, ощущала себя, по меньшей мере, каким-то великим махинатором. - Тогда давай завтра встретимся с тобой здесь же, в то же самое время! Я знаю, что завтра у них опять занятия в музыкалке, так что нам никто не помешает!
   Олеська снова кивнула с бесшабашной готовностью и каким-то странным, воистину, болезненным энтузиазмом.
   - А я сегодня в школе переговорю с другими девчонками и скажу им, чтобы они придумывали какие-нибудь преступления, - иначе мы их к себе в банду не возьмём! - закончила, наконец, разглагольствовать Марина.
   Вполне естественная на тот момент мысль о том, что они могут весьма бесславно попасться на совершении одного из таких преступлений, почему-то не пришла в тот момент в голову ни одной из них.
   Девочки попрощались, поскольку уже пора было расходиться по домам, чтобы успеть пообедать и пойти в школу.
   Признаться честно, ни во время уроков, ни вечером дома, ни даже на следующее утро Олеська как-то вообще и не вспоминала об этом уговоре со своей одноклассницей и совершенно не думала о нём. Как будто всё это вовсе даже никоим образом её и не касалось. Позже ей казалось, что всё это словно происходило совсем и не с ней, а она лишь отстранённо наблюдала за грядущими событиями откуда-то со стороны. Но при этом Олеська, тем не менее, вовсе не позабыла об этой договорённости с Мариной. И на следующий день она опять вышла на улицу в назначенное время.
   Марина и близнецы уже гуляли, - на том же самом месте, что и накануне, - но, поскольку в тот день было очень холодно, то, буквально несколько минут спустя, Марина предложила им всем вместе пойти к ней в гости. Они дружно согласились, поскольку прогулка на таком морозе едва ли могла доставить особое удовольствие. Правда, близнецы опять, посидев совсем немного, начали собираться.
   Приближалось время "пойти на дело". Но Олеська по-прежнему не испытывала по этому поводу никаких особых эмоций. Ни страха, ни радости.
   - Катька сегодня спрашивала, не оставляла ли она у меня ключи! - весело сообщила ей Марина, едва закрыв за близнецами дверь. Она и не думала скрывать своей радости по поводу того, как удачно всё у них складывается. - Но я ей сказала, что нет! Представляю, как ей достанется от родителей!..
   - А если она всё-таки догадается? - чуть нахмурила брови Олеська, кажется, впервые почувствовав хоть какие-то сомнения и колебания.
   - Не догадается! - твёрдо заверила её Маринка. - Да, кстати, я совсем забыла сказать тебе сразу!.. Я вчера переговорила с Катькой, Светкой и Элкой! Они все согласны быть в нашей банде! Теперь будут придумывать какие-нибудь преступления, потому что я сказала им, что иначе мы их к себе не возьмём!
   - А ты рассказала им про ключи? - спросила Олеська, - просто так, чтобы поддержать разговор.
   - Ага! - кивнула Маринка. - Светка тоже хотела пойти сегодня вместе с нами, но у неё мамаша сейчас дома, и она её никуда не отпустила! Но так даже лучше для нас с тобой! - быстро добавила Маринка и хитро подмигнула. - Больше нам с тобой достанется!
   Олеська в ответ тоже согласно кивнула. Снова чисто автоматически. Похоже, в тот день она просто на какое-то время утратила способность соображать самостоятельно.
   К слову следует тут отметить, что это был первый и, пожалуй, единственный случай в Олеськиной жизни, когда она так явно и неожиданно поддалась чужому влиянию. Ни до, ни уж, тем более, после этого события уговорить её сделать нечто такое, чего не захотела бы она сама, было просто невозможно. При её непреклонном и несгибаемом характере, которым она втайне от всех - даже от мамы - так гордилась, такое немыслимо было даже представить себе. Но тогда, в тот день... Олеськины мыслительные способности, похоже, словно полностью отключились на какое-то время, и она зачем-то пошла на поводу у одноклассницы, попросту не отдавая, очевидно, себе отчёта в том, что вообще она собирается сделать.
   После этого короткого диалога они обе вышли из Маринкиной квартиры и спустились на два этажа ниже.
   - Вот здесь!.. - почему-то пошептала Марина, кивая на одну из квартир и вынимая ключи из кармана.
   - Давай всё-таки позвоним на всякий случай! - весьма предупредительно предложила она. - А вдруг у них кто-то есть дома!..
   Олеська по-прежнему лишь кивала в ответ, будучи готова, похоже, согласиться сейчас с чем угодно. Она всё ещё совершенно ничего не чувствовала и словно не осознавала реальности происходящего. Она как будто наблюдала за ними обеими откуда-то со стороны...
   В пустой квартире трелью залился звонок, но, как и следовало ожидать, никто не поспешил открыть им дверь. Да в этом и не было ничего удивительного, ведь родители, по всей видимости, были на работе, а сами близняшки ушли в музыкальную школу. Правда, как потом выяснилось, начинающим преступницам просто очень сильно повезло на этот раз. Обычно как раз примерно в это время отец близняшек, работавший где-то поблизости, имел обыкновение приходить домой на обед. Но в тот день он по какой-то причине, - видимо, просто благодаря счастливой, для юных воришек, разумеется, случайности, - изменил своим привычкам и перекусил где-то в другом месте.
   Вот это была бы картина, - если бы он, как всегда, пришёл домой на обед и застукал бы их в своей собственной квартире!.. Но тогда девочки об этом ещё даже и не подозревали...
   Выждав ещё ровно минуту, Марина решительно вставила ключ в замок и открыла дверь.
   Они вошли в квартиру. Ни секунды не колеблясь, Марина, с проворством истинной квартирной воровки, начала шуровать по тумбочкам, выдвигать ящики столов и распихивать по карманам всё, что ей приглядывалось. А вот Олеська так и застыла на месте около входной двери, как соляной столп. Прохладный полумрак чужой квартиры, наконец-то, оказал на неё отрезвляющее воздействие, и она вдруг словно очнулась от какой-то странной зачарованной спячки. И до неё впервые со всей очевидностью дошло то, что именно они совершили. И при осознании этого Олеська буквально окаменела от ужаса.
   Причём, в это полуобморочное состояние её привёл даже не только и не столько страх перед тем, что их могут поймать на месте преступления и сурово наказать за содеянное, а именно ужас при одной только мысли о том, что она, Олеся Комарова, в жизни своей не взявшая ничего чужого без спросу, забралась в чужую квартиру в отсутствие хозяев и собирается их ограбить...
   - Ну, что ты стоишь?.. - деловито торопила её Марина. Её собственные карманы были уже битком набиты, и складывать награбленное ей было уже просто некуда. - Давай быстрее! Тут ещё много всего осталось! Бери всё, что хочешь!
   Но Олеська, почти полностью парализованная внезапно охватившим её диким ужасом, сумела лишь покачать головой и с трудом выдавила из себя:
   - Мне ничего не надо.
   - Ну, как знаешь!.. Тогда зачем же ты вообще пошла со мной, если не собиралась ничего брать? - как бы между прочим удивилась Марина.
   Как раз этот самый вопрос Олеська и сама упорно задавала себе последние несколько минут и не могла найти на него ответа...
   Марина в последний раз огляделась по сторонам и, убедившись, что больше ей при всём её желании ничего не унести, деловито скомандовала:
   - Ну, тогда пошли отсюда!..
   Они вышли из квартиры и аккуратно заперли за собой дверь.
   Дома у Марины они ещё раз как следует рассмотрели свою добычу. Точнее, рассматривала её, разумеется, одна только Марина, а Олеська по-прежнему стояла, почти не дыша, глядя на всё это разнообразие невидящим взглядом, и с ужасом думала о том, что же с ними теперь будет...
   Нет, она прекрасно понимала, что в тюрьму их, естественно, не посадят, - на тот момент им обеим не было ещё и десяти лет. Так что этого-то как раз она и не боялась. Но стоило Олеське только подумать о том, что теперь все их знакомые узнают, что они - воровки, и ей становилось по-настоящему дурно. Скоро, совсем скоро всем будет известно о том, что они залезли в чужую квартиру и ограбили её... И именно это было для неё во всей этой ситуации самым ужасным, - жуткое осознание того, что теперь все узнают правду о ней и поймут, что она, Олеська Комарова, вся такая честная, такая чересчур правильная, столько лет изображавшая из себя принципиальную и порядочную, на самом деле всего лишь самая обычная заурядная преступница...
   - Что-то мы с тобой мало всего наворовали!.. - прервала её смятенные мысли Марина. Недовольно прищурившись, она ещё раз окинула взглядом добычу, а потом совершенно хладнокровно предложила. - Давай сходим ещё раз!
   - Нет, я больше туда не пойду! - поспешно оборвала её Олеська. Одна только мысль об этом, казалось, была способна теперь свести её с ума.
   - Струсила, да?.. - понимающе усмехнулась Маринка, сгребая все награбленные сокровища в свой школьный портфель. - Возьму с собой и покажу девчонкам, что мы с тобой наворовали! А ты сама-то почему ничего не взяла?
   - Мне ничего не надо, - монотонно повторила Олеся, как заезженная пластинка, и добавила так же невыразительно. - Знаешь, я, пожалуй, пойду домой!
   - Ну, иди! - равнодушно пожав плечами, согласилась Марина. Она, казалось, была ничуть не опечалена подавленным состоянием собственной подельницы, хотя оно, наверняка, должно было бросаться в глаза, несмотря на все попытки Олеськи скрыть свои смятённые чувства. А возможно, поглощённая своими собственными новыми ощущениями, она попросту не заметила ничего странного и даже и не заподозрила, что с одноклассницей происходит нечто ужасное.
   - Только, смотри, никому не проболтайся! - напоследок предупредила Марина.
   Олеська в тот момент смогла лишь вымучено кивнуть в ответ.
   Больше всего, признаться честно, её удивляла именно Маринкина непоколебимая уверенность и спокойствие. Одноклассница, явно, была всем довольна и абсолютно счастлива. И уж, тем более, она, похоже, вообще не испытывала ни малейших угрызений совести, - в то время, как Олеська уже готова была руки на себя наложить, потому что действительно не представляла, как ей вообще жить теперь дальше с таким грехом на совести...
   Олеська не помнила, как добралась до дома. До начала уроков оставалось ещё часа полтора, и всё это время она, не в силах делать ничего другого, просто ходила по квартире из угла в угол. Она думала. Но, увы, действительно умных мыслей в её голове на тот момент было не так уж много.
   Правда, уже тогда Олеська твёрдо решила попытаться всё исправить. Только вот она пока ещё не знала, как именно можно это сделать. И её на тот момент не особенно беспокоил даже тот очевидный факт, что, признавшись в содеянном, она тем самым подставит ещё и Маринку, которая, вроде как, поверила в неё, - а теперь выяснится, что она в ней так жестоко ошиблась!.. Но Олеське сейчас всё уже было совершенно безразлично. И она хотела только лишь одного: побыстрее рассказать обо всём маме, - чтобы, в первую очередь, очистить свою собственную совесть, - и вернуть награбленное законным хозяевам до того, как они сами хватятся пропавших вещей.
   По дороге в школу Олеська встретила свою бывшую подругу Иру Лебедеву, с которой она, несмотря на глубоко укоренившуюся обиду, всё ещё старалась внешне поддерживать хорошие отношения, и, не в силах сдержаться, обо всём ей рассказала. И почему-то, даже несмотря на то, что сама Олеська тоже непосредственно участвовала в этой краже, - может быть, отчасти, как раз потому, что лично она ничего не взяла, - Ира посчитала виноватой во всём именно Маринку. Для Олеськи это было прямо как живительный бальзам на рану, и, понадеявшись, что все остальные подумают точно так же, она немного воспрянула духом.
   Решение было принято. Окончательное и бесповоротное. И ни обсуждению, ни обжалованию оно не подлежало.
   Придя в школу, Олеся сразу же подошла к своей "банде", рассматривающей украденные сувениры, и честно сказала, что вечером во всём признается маме. Она пыталась хоть таким образом поступить честно по отношению к Марине, - насколько это, конечно же, вообще было возможно в подобной ситуации. Но почему-то эти Олеськины слова Марину нисколько не напугали, - более того, они её даже, похоже, ни капли не удивили и ничуть не огорчили. Олеське даже показалось, что она словно уже заранее ожидала от своей несуразной подельницы чего-то подобного, и поэтому даже и не попыталась ни запугивать её, ни уговаривать хранить молчание. А впрочем, из этого всё равно ничего не вышло бы, и, возможно, она догадывалась об этом.
   Уже позже Олеська предположила, что, просто в силу Марининого юного возраста, до неё тоже в тот момент, возможно, не дошёл ещё весь смысл того, что они с дуру совершили на пару, и именно поэтому она и не опасалась особенно ни разоблачения, ни наказания.
   Весь этот день прошёл для Олеськи, словно в тумане. Она не могла дождаться, когда закончатся, наконец, уроки, и она сможет вернуться домой. Ей повезло, потому что в этот день к её приходу мама тоже уже возвратилась с работы. И Олеська тут же, прямо с порога, без малейших колебаний, прикрас и напрасных попыток хоть что-либо скрыть, выложила перед ней всю эту историю, ни на миг не усомнившись в том, что мама не только сама сумеет всё понять, но и непременно сможет как-то исправить содеянное и всё уладить.
   Нельзя сказать, что мама была в восторге от услышанного, но, по крайней мере, в обморок сразу же не упала и напрасно ругать и наказывать свою непутную дочь тоже не стала, - видимо, памятуя о том, что содеянного уже всё равно не воротишь. Вместо этого она велела ей немедленно раздеться и выпить валерьянки, а сама накинула на плечи пальто и поспешила к Перовым, маму которых она немного знала.
   Та встретила её на пороге со словами:
   - Это очень хорошо, что вы всё-таки пришли ко мне! Нам с вами необходимо переговорить! Я очень хотела этого после встречи с Марининой мамой и удивлялась, почему вы сразу же не пришли к нам!
   Возникло короткое замешательство, поскольку Олесина мама совершенно не понимала, о чём идёт речь, ведь она сразу же бросилась сюда, как только узнала о случившемся, и сделать это как-то быстрее просто не было никакой физической возможности. В то время, как хозяйка ограбленной квартиры не сразу сообразила, что требуются ещё какие-то дополнительные пояснения к тому, что она уже сказала. И лишь после некоторого недоумения выяснилось, что буквально пять минут назад здесь была мама Марины Четвертной, которая выложила на стол вещи, украденные утром её дочерью, и спокойно заявила, что всё это только что принесла мама Олеси Комаровой, не пожелавшая - или же попросту побоявшаяся - сама навестить жертву своей непутной дочери и покаяться во всех её смертных грехах.
   - Вот я и удивилась, почему же вы сами не зашли к нам вместо того, чтобы действовать через посредников! Естественно, я не собираюсь обращаться в милицию, - у меня самой растут две дочери, и я думаю, мы с вами вполне сможем уладить всё это между собой, - но, тем не менее, согласитесь, нам с вами необходимо вместе обсудить сложившуюся проблему и принять какие-то меры для того, чтобы подобное больше никогда не повторилось!
   Ситуация складывалась отнюдь не в Олеськину пользу, но она не зря так доверяла своей маме и была на все сто процентов уверена в том, что та как-то сумеет всё исправить. Женщины поговорили между собой, и, как это ни странно, но мама близняшек поверила своей гостье, хотя шансов на это, казалось, изначально почти не было, поскольку хитрая Маринина мама, воспользовавшись тем, что живёт гораздо ближе, уже успела опередить её и изложить всю историю по-своему. И она объяснила, что это именно Олеська придумала залезть в чужую квартиру, чуть ли не силой и угрозами заставила пойти с собой упирающуюся Марину и набила карманы всей этой мелочёвкой, в то время, как бедная запуганная Марина пыталась уговорить её одуматься и раскаяться. Но одумалась и раскаялась юная воровка, якобы, уже только ближе к вечеру. И, когда это произошло, почему-то вдруг очень испугалась содеянного и решила во всём признаться родителям, а заодно и обвинить во всём свою несчастную подружку.
   Но, к счастью для Олеськи, мама близняшек давно уже знала свою соседку с верхнего этажа, как женщину не слишком честную и порядочную, да и хитроватая любящая приврать Марина никогда не нравилась ей, несмотря на то, что её девочки дружили с ней с самого раннего детства. Олеськина же мама, напротив, с первого взгляда производила впечатление умной и интеллигентной женщины, не способной на подлый обман, и, хотя шансы, вроде бы, были равны, и обе женщины с одинаковым успехом могли лгать, выгораживая своих непутных дочерей, хозяйка квартиры почему-то поверила именно этой своей гостье.
   В общем, Олеське в очередной раз безумно повезло. Час спустя женщины расстались вполне дружелюбно, и мама близняшек заверила Олеськину маму, что не собирается предпринимать никаких мер по поводу неудачливых воришек, поскольку девочки, слава Богу, сами во всём признались и, похоже, искренне раскаялись в содеянном. Правда, даже она, по всей видимости, прекрасно поняла, что раскаялась в этом одна только Олеська, тогда как её подельница лишь быстренько сумела приспособиться к весьма неудачно сложившимся для неё обстоятельствам, ничуть не терзаясь при этом особыми угрызениями совести.
   Этим вечером мама очень долго разговаривала с Олесей. Ни ругать её, ни уж, тем более, как-то наказывать она, слава Богу, не стала, поскольку прекрасно понимала, что дочь уже действительно всё осознала и была достаточно наказана за содеянное своей собственной совестью. И всё-таки не обсудить случившееся было попросту невозможно, и они обе прекрасно это понимали. При этом Олеськина мама не сомневалась в том, что дочь больше никогда в жизни не осмелится на нечто подобное, но всё-таки она, - так же, впрочем, как и сама Олеська, - никак не могла понять, что толкнуло её на этот совершенно немыслимый, даже с её собственной точки зрения, поступок. Но разумного ответа на этот вопрос они с ней так и не нашли.
   Вроде бы, Олеська вовсе не была по натуре авантюристкой, никогда ранее не поддавалась чужому влиянию, не жила в полнейшей бедности, в конце концов, чтобы позариться на лишнюю пачку каких-то там несчастных фломастеров... Да ведь она сама на них и не зарилась... И тем более удивительным оказался для них обеих сам тот факт, что Олеська, довольно-таки разумная, на первый взгляд, девочка, независимая, принципиальная и такая не по годам взрослая, просто впервые в своей жизни почему-то позабыла обо всех своих принципах и не смогла воспротивиться чужому пагубному влиянию...
   Но время бежало быстро, и постепенно вся эта история как-то незаметно осталась в прошлом. О ней все позабыли, - даже, похоже, её непосредственные участники. И даже Олеська с Мариной вовсе не стали после этого кровными врагами, как этого можно было бы ожидать, хотя все последующие годы их совместной учёбы Олеська всегда старалась держаться подальше от своей одноклассницы. Но больше всего, признаться, её поразило то, что это нелепое происшествие, казалось, ничуть даже не повредило крепкой дружбе Марины и близняшек Перовых. По Олеськиным понятиям, после такого девочки должны были раз и навсегда порвать с такой опасной подругой. Более того, она искренне полагала, что, если они сами по каким-то причинам не могут сделать этого, то их мама должна была категорически запретить им дружить с ограбившей их соседкой. Но, как это ни странно, ничего подобного не произошло.
   Всё осталось на своих местах. Ровным счётом никто не пострадал.
   И только лишь сама Олеська долго ещё после этого случая не могла прийти в себя.

* * *

   В те годы в школах страны ещё только-только начала вводиться программа одиннадцатилетнего обучения. Появились так называемые шестилетки, которые поступали в школу на год раньше, и которым из-за этого предстояло учиться на год дольше. И получилось так, что Наталии Александровне после выпуска третьего класса дали таких вот малышей, которые быстро целиком и полностью поглотили всё её внимание.
   Переход в четвёртый класс Олеська переживала крайне мучительно. Рядом с ней больше не было любимой учительницы, всегда готовой помочь и поддержать, а со своим новым классным руководителем Ириной Дмитриевной она как-то сразу же не сумела поладить. В результате всего этого её успеваемость по всем предметам без исключения постепенно снизилась. При этом нельзя было сказать, что учёба стала даваться ей труднее, - просто она стала откровенно лениться, плохо выполняла домашнее задание, часто занималась какими-то своими делами на уроках, - и всё это, естественно, не могло не сказаться на её оценках.
   Раньше Олеська всегда старалась учиться хорошо, чтобы порадовать Наталию Александровну, ужасно огорчавшуюся каждый раз, когда у её любимых учеников возникали какие-то проблемы. Но теперь этого мощнейшего стимула у неё больше не было. И ей потребовалось не так уж много времени, чтобы окончательно возненавидеть эту проклятую школу.
   Нет, двоечницей она, конечно же, не стала, но из круглой отличницы как-то очень быстро превратилась в весьма заурядную хорошистку, ровным счётом ничем не выделяющуюся из числа других учеников. Да и в этом статусе, признаться честно, Олеське помогали удержаться только лишь её исключительные врождённые способности. К счастью для самой себя, она обладала просто феноменальной памятью, благодаря которой ей удавалось схватывать всё буквально на лету. Если бы не это, то, при таком безответственном отношении к учёбе, у неё уже давно возникли бы серьёзные проблемы с ней. А так ей ещё долгое время удавалось оставаться на плаву.
   Видимо, ей пока просто везло.
   Первое время после перехода в четвёртый класс Олеська постоянно бегала к Наталии Александровне и на переменах, и после уроков, и та, казалось, неизменно всегда рада была её видеть. Но шли недели, месяцы, и, в конце концов, Олеська, будучи, очевидно, от природы довольно чуткой и неглупой, понемногу начала осознавать, что её первую учительницу уже целиком и полностью поглотили её шестилетки, и проблемы бывших учеников её теперь как-то не особенно волнуют. Для Олеськи это был жестокий удар, но она, к сожалению, совершенно ничего не могла с этим поделать. Жизнь, увы, не стояла на месте, и с этим страшным для неё фактом необходимо было просто примириться. Принять его, как должное. И научиться жить дальше, не оглядываясь назад.
   Но как же это было для Олеськи на тот момент трудно!..
   Невнимание и забывчивость бывшей учительницы, некогда такой любимой и близкой, озлобили и ожесточили Олеську куда сильнее, чем это можно было даже себе представить. Как-то так уж получалось по жизни, что все люди вокруг неё, которым она некогда доверяла, которых любила и ради которых в буквальном смысле слова готова была на что угодно, в конце концов, попросту отрекались от неё. Осознавать это было по-настоящему больно. И с каждым новым таким случаем Олеська всё больше и больше замыкалась в себе, лишний раз только убеждаясь в том, что в этом мире вообще никому нельзя верить. Никому и никогда.
   Олеська считала, что единственный человек, которому она всегда может доверять, который неизменно будет на её стороне, что бы ни случилось, - это её мама.
   Она жестоко ошибалась. Во всём.
  

Глава 3. Родные люди.

   На родственников Олеськина семья всегда была богата. Только вот, к сожалению, все они существовали как бы сами по себе, и по-настоящему тёплых родственных отношений между ними никогда не было.
   В детстве Олеська очень гордилась тем, что у неё целых три бабушки. Другие девчонки завидовали ей и не понимали, как такое вообще возможно. Но Олеська неизменно и с превеликим удовольствием объясняла им, что третья бабушка - на самом деле уже прабабушка, и всё становилось на свои места.
   Хотя, признаться честно, особых поводов для зависти на самом деле не наблюдалось. Ведь что такое бабушка для любого нормального ребёнка? Добрая ласковая старушка, которая любит тебя, возможно, даже сильнее, чем родители, - по крайней мере, уж точно, балует и ласкает гораздо больше. Бабушка, - от самого этого слова веет теплом и уютом, и в твоём воображении невольно возникают крепкие нежные объятия, пахнущие печеньем и пирогами, заботливые руки, ласкающие и утешающие тебя, и родное уютное плечо, в которое можно уткнуться и забыть обо всех своих горестях.
   Увы, этот милый образ бабушки всегда существовал только лишь в Олеськином воображении. Её бабушки, которых в детстве она обожала всеми силами своей наивной, бесхитростной, жаждущей любви души, всегда были как-то слишком уж скуповаты на ласку. А уж если говорить совсем начистоту, то ни любви, ни заботы, ни тепла Олеська в них так никогда и не сумела разглядеть, - хотя, видит Бог, очень сильно старалась.
   Самое странное заключалось в том, что, несмотря на такое обилие родственников, никто из них как-то не спешил принимать хоть какое-то участие в их судьбе. Все они существовали словно сами по себе. Олеськина семья всегда жила очень замкнуто. Визиты в гости были так редки, что их можно было пересчитать по пальцам. Ещё реже кто-то навещал их самих. Олеська просто не знала тогда, что в других семьях бывает как-то по-другому, и поэтому, до поры, до времени, считала такое положение вещей вполне естественным. Это был привычный для неё образ жизни. И другого она просто не представляла.
   Родители Олеськиного отца жили в деревне. Когда она была маленькой, они всей семьёй каждые выходные ездили к ним в гости. Но потом, после рождения младшего брата, эти их визиты как-то постепенно стали сходить на нет. И, в конце концов, почти совсем прекратились.
   Но Олеська никогда особенно и не переживала из-за этого. Своих деревенских родственников она в детстве, конечно же, любила по-своему, но они так и остались для неё навсегда какими-то чужими и далёкими. Мать отца была женщиной неразговорчивой, суровой и не слишком эмоциональной. Она никогда не проявляла ни излишней радости по поводу приезда семьи сына, ни особой печали из-за её долгого отсутствия. А что касается самой Олеськи... В кругу многочисленной отцовской родни она всегда чувствовала себя совершенно чужой. Беспомощный маленький ребёнок, который почему-то затесался в общество посторонних людей, словно и не замечающих его.
   Впрочем, Олеськиного отца в той, "деревенской", семье и любили, и уважали. Все их бесчисленные родственники, дяди и тёти, двоюродные и троюродные братья и сёстры, смотрели на него снизу вверх и почему-то безоговорочно признавали его превосходство над собой. Но вот Олеськина мама, - да и она сама, разумеется, - были для них слишком "городскими", и поэтому вся многочисленная отцовская родня всегда относилась к ним с лёгкой прохладцей. Нет, наверное, нельзя было сказать, что они совсем не любили их, но обычно они вели себя так, словно без их присутствия им было бы гораздо легче и проще. И Олеська, даже будучи ребёнком, всегда это ощущала.
   Мама тоже, видимо, чувствовала нечто подобное, потому что со временем они с ней вообще перестали ездить в деревню. В последующие годы компанию отцу составлял только лишь Олеськин брат. И, кстати, вот он всегда был для их деревенских родственников "своим". То ли потому, что он был мальчиком, а следовательно, будущим наследником фамилии, - а для них это до сих пор, как и в средние века, значило очень много, - то ли потому, что и внешне, и по разуму он был гораздо проще, чем старшая сестра и мама, но его они признавали безоговорочно. А вот Олеську - нет.
   А кроме того, как-то так уж получилось, - хоть это и было весьма странно, - но Олеська, которую в городе все считали сорвиголовой и уж чуть ли не хулиганкой, предпочитающей мальчишеские игры и ни секунды не способной усидеть на одном месте, - в деревне ощущала себя прямо-таки какой-то кисейной барышней. Но многое из того, что она наблюдала там, действительно повергало её тогда в состояние шока. В деревне гораздо проще относились к вопросам гигиены, и Олеська, привыкшая, разумеется, всегда мыть руки перед едой и после прогулки, а также принимать каждый вечер перед сном душ, с диким ужасом смотрела на людей, не считающих нужным это делать, месяцами не меняющих постельное бельё и одежду и не видящих особой разницы в том, где спать: на кровати, на сеновале с мышами или же прямо на никогда не моющемся полу, покрытом ветхими от старости ковриками, не менявшимися - и даже, похоже, ни разу не выбивавшимися - со времён детства Олеськиного отца.
   Её двоюродные братья и сёстры играли совсем в другие, не знакомые Олеське игры, и она никак не могла сблизиться с ними, хотя старалась изо всех сил. Но деревенские дети казались ей не слишком опрятными и грубыми, а она, в свою очередь, наверное, представлялась им каким-то избалованным и изнеженным существом с другой планеты, от которого они инстинктивно старались держаться подальше.
   Олеськина прабабушка, - бабуся, как её почему-то все называли, - ходила к ним в гости гораздо чаще, чем все остальные, вместе взятые. Олеська запомнила её аккуратной строгой старушенцией, обращавшей свой недовольный взгляд на неё только для того, чтобы сухим отрывистым тоном сделать ей очередной выговор. Правда, мама любила её визиты, потому что бабуся ни минуты не сидела без дела. Приходя в гости, она тут же перемывала всю посуду, гладила кипы белья, стирала, готовила, шила... Естественно, для мамы это была неоценимая помощь. Но для самой Олеси... Для неё эти визиты превращались в кошмар.
   Олеська даже не смогла бы ясно сформулировать, - ни тогда, ни потом, - из-за чего они с ней не ладили, и что конкретно так и не сумели поделить. Просто она не любила бабусю, - и всегда точно знала, что та её тоже терпеть не может. Впрочем, позже Олеська поняла, что это всё-таки было преувеличением. Бабуся её не то, чтобы не любила, - она вообще не любила никого: ни детей, ни внуков, ни правнуков, ни даже саму себя. Ко всем без исключения она была неизменно строга и сурова.
   Единственная, к кому она испытывала, похоже, нечто, весьма отдалённо напоминающее любовь, - это была Олеськина мама. Но даже и в этом случае её привязанность к ней выражалась лишь энергичной помощью по хозяйству. Не было ни тёплых слов, ни нежности, ни задушевных разговоров. Ничего. Но их связывало нечто, - и лишь много лет спустя, когда с возрастом Олеськина мама, к её дикому ужасу, становилась всё больше и больше похожей на бабусю, она поймёт, что именно. Из всех своих потомков только в этой своей внучке Олеськина прабабушка, похоже, чувствовала родственную душу. Потому что они были совершенно одинаковыми.
   Но тогда Олеська всего этого, разумеется, ещё не понимала. Она была способна осознать лишь то, что в обществе своей прабабушки она всегда чувствовала себя просто ужасно. Краем уха она слышала, что та прожила нелёгкую жизнь, - сидела в тюрьме, потеряла нескольких детей, - выжили только Олеськина бабушка Аля и её брат Сергей, который был младше её лет на восемнадцать. И это, естественно, не могло не вызывать у самой Олеси сочувствия, - тем более, что она вообще в душе была очень доброй и жалостливой девочкой. Но это было сочувствие к какому-то абстрактному человеку с тяжёлой судьбой, - в то время, как сама бабуся не вызывала у неё ровным счётом никаких положительных эмоций. Даже жалости.
   Бабушка Аля с прабабушкой тоже очень плохо ладили между собой. Видимо, их обоюдные воспоминания были не слишком радужными, и они до сих пор, даже по прошествии десятилетий, держали друг на друга зло. Приходя в гости, они поочерёдно наговаривали одна на другую, но Олеся, в силу своего пока ещё чересчур юного возраста, почти ничего не понимала из этих разговоров. Она была способной, пожалуй, осознать лишь тот факт, что её любимая бабушка Аля почему-то не слишком любит свою старенькую маму, и это всё-таки не могло её не удивлять, - ведь это же была её мама!.. Но, тем не менее, все её симпатии были именно на стороне бабушки. Да это было и не удивительно.
   Бабушка Аля была такая молодая, красивая, весёлая, вечно окружённая подругами и поклонниками, - в общем, душа любой компании. А её старая мать была ворчливой, желчной и вечно чем-то недовольной, - одним словом, какой-то злобной, на Олеськин взгляд. Да, она иногда занималась с правнуками, помогала по хозяйству внучке, но делала это как-то сухо, без эмоций, не проявляя внешне ни малейших признаков хотя бы дружелюбия. Просто, похоже, чисто автоматически выполняла какую-то работу, совершенно не вкладывая в неё душу. И Олеська с самого раннего детства относилась к ней с каким-то подсознательным страхом, хотя и совершенно на самом деле ничем не обоснованным. Слишком уж она была похожа на злую ведьму из сказок, - и на внешность, и по характеру.
   Так что было совсем не удивительно, что в глубине души Олеська всегда поддерживала бабушку Алю и искренне считала именно бабусю виноватой во всех их разногласиях.
   Дядю Серёжу в детстве Олеся почти совсем не знала. Она лишь изредка иногда мельком видела младшего брата бабушки и всегда удивлялась тому, какой он молодой. Только став значительно старше, она узнала о том, что дядя Серёжа, проживший всю жизнь совершенно один, не имеющий ни семьи, ни детей, был хроническим алкоголиком. Время от времени он завязывал со спиртным, работал, - на заводе его ценили как очень хорошего и опытного сотрудника и лишь поэтому не увольняли, несмотря на его многочисленные запои и прогулы. Какое-то время он обычно держался, а потом снова срывался и уходил в запой. Затем отлёживался, приходил в себя, опять пытался подняться и встать на ноги... И так продолжалось до бесконечности, на протяжении многих-многих лет...
   Изредка, правда, он приходил к ним в гости. Обычно это происходило по воскресеньям. Примерно в обеденное время. И каждый раз - как будто случайно. Обычно он пытался совершенно невнятно объяснить, что просто шёл мимо, - якобы, заходил к какому-то своему неведомому другу, который живёт где-то поблизости, и которого почему-то, как всегда, дома не оказалось. И, оставшись ни с чем, дядя Серёжа решал по дороге заскочить навестить племянницу, - раз уж он, благодаря такой вот чистой случайности, оказывался совсем рядом с их домом.
   Ну, а поскольку время было обеденное, и стол уже практически был накрыт, то Олеськиным родителям не оставалось ничего другого, кроме как пригласить дорогого родственника отобедать вместе с ними.
   Мама жалела своего не совсем путного дядю. Его визиты не слишком радовали её, но она терпела, потихоньку объясняя мужу, что Сергей, наверное, опять всё пропил, и теперь ему попросту нечего есть. И отец, тоже не особенно жаловавший такого родственника, бывшего, кстати, его ровесником, громко не возражал и, стиснув зубы, тоже терпел его визиты.
   Пока Олеська была маленькая, она ещё ничего не понимала. Она вообще в душе была довольно дружелюбным ребёнком и всегда искренне радовалась, когда к ним приходили гости, - тем более, что это случалось почему-то не слишком часто. Но дети, к сожалению, имеют не слишком приятную привычку взрослеть. А Олеська вообще была не по годам развитой девочкой. Так что сия участь, разумеется, не миновала и её. И она очень рано начала замечать и осознавать слишком много такого, что ей не сильно нравилось.
   Дядя Серёжа никогда не был особенно дружелюбным. Он вообще не отличался излишней эмоциональностью, - так же, похоже, как и его мать, с которой он, кстати, тоже почему-то не слишком ладил. И, - так же, как и сама бабуся, - он был вечно чем-то недовольным и даже, можно сказать, каким-то озлобленным. Ни к самой племяннице, ни уж, тем более, к её детям он не испытывал, похоже, ровным счётом никаких чувств. Он просто приходил на обед, - без приглашения, разумеется, - и, по всей видимости, никогда даже и не задумывался о том, что ему могут быть здесь не слишком рады.
   Приходя в дом, где жили маленькие дети, дядя Серёжа ни разу не догадался захватить для них хотя бы по шоколадке. Зато за столом он, по обыкновению, устраивал жаркие политические дискуссии и вступал в грандиозные споры с отцом, который вообще-то всегда был запредельно далёк от политики. И только лишь политически грамотно подкованный дядя Серёжа, с пеной у рта отстаивающий свою точку зрения, словно хоть кто-то на неё покушался, мог вывести его из себя и заставить ввязаться в подобную полемику, в которой он ровным счётом ничего не смыслил. В принципе, всё это было как-то совершенно не принято в их семье, так что стоит ли особенно удивляться тому, что обычно они все бывали не слишком рады свалившемуся на их головы чересчур буйному родственнику.
   Но, как истинно воспитанные люди, никогда и ничем не показывали ему этого.
   К счастью, эти незапланированные визиты дяди Серёжи случались не слишком часто, от силы, один - два раза в год, и только поэтому их ещё можно было терпеть. А в промежутках между ними они все успевали практически полностью позабыть своего такого странного двоюродного дедушку.
   В общем, из всех своих многочисленных родственников, пожалуй, Олеська больше всех любила бабушку Алю. Она безумно гордилась ею, - своей очень молодой и безумно красивой бабушкой, на которую прохожие на улице оглядывались с восхищением. А больше всего Олеське нравилось, когда случайные знакомые принимали её за дочку, а не за внучку этой шикарной женщины, пользующейся таким потрясающим успехом в обществе.
   Но, поскольку Олеська имела глупость взрослеть, ситуация в семье в корне менялась. И отчасти, - что уж тут греха таить, - но именно бабушка Аля была виновата в том, что её рано повзрослевшая внучка стала относиться к ней совсем иначе.
   Ребёнок в силу своей наивности ещё слишком многого не понимает. И ему зачастую свойственно идеализировать то, что происходит вокруг него. Олеська знала это по себе, потому что в детстве она была буквально одержима нелепой идеей иметь полностью благополучную семью: маму, папу, братика, бабушек, дедушек и всех остальных весьма многочисленных ещё на тот момент родственников, непременно нежно любящих друг друга, - а самое главное, обожающих её саму просто до безумия. И именно поэтому, наверное, - ради этой чудесной, но, увы, совершенно недостижимой утопической мечты, - она старалась не замечать никаких недостатков у своих родных и видеть в них только лишь хорошее.
   На самом деле, - что уж тут скрывать, - Олеся очень рано осознала, что её ослепительно красивая бабушка почему-то не слишком любит свою единственную внучку. Это было безумно больно, но Олеська, как, наверное, и все дети, пыталась таить свои чувства в себе и идеализировать поступки взрослых, принимая желаемое за действительное. Но даже несмышленый ребёнок способен, в конце концов, рассердиться, обидеться и взбунтоваться, если осознаёт, что окружающие относятся к нему несправедливо.
   Возможно, в действительности всё было вовсе и не так уж фатально, как представлялось Олеське тогда, в те годы. И, став чуть постарше, она уже вполне могла допустить, - хотя бы чисто теоретически, - что на самом деле бабушка, конечно же, всё-таки любила её. Просто на тот момент её внучка была, к сожалению, слишком уж сложным и категоричным ребёнком, чтобы осознать эту любовь и суметь оценить её. Для Олеськи никогда не существовало полутонов, - только чёрное или белое. А может быть, она просто, как всегда, хотела от окружающих её людей слишком многого. А её бабушка, - то ли в силу своего тоже, кстати, не слишком простого характера, то ли ещё по каким-то известным только ей одной тайным причинам, совершенно не понятным её несчастной и пока ещё достаточно неразумной внучке, - просто не в силах была ей это дать.
   Но, по мере того, как шли годы, ситуация в их семье всё больше осложнялась. Мало того, что сама Олеська, будучи, как полагали её дорогие и любимые родственники, трудной, злобной и не слишком дружелюбной, плохо ладила со своими сверстниками и открыто конфликтовала с преподавателями. Так ещё и её родная бабушка почему-то тоже решила внести в это дело свою лепту. В гости к ним она приходила, к счастью, совсем нечасто, но Олеське и этого хватало с лихвой. Потому что именно во время этих своих до смешного редких визитов она приобрела весьма печальную привычку уединяться с мамой на кухне и непременно заводить с ней разговор о её непутной старшей дочери, в которой милую бабулю, казалось, совершенно ничто не устраивало.
   Почему-то Олеськиной бабушке, ищущей, вполне возможно, справедливости, - да только вот где-то совсем не там, - казалось, что её внучка, бессовестная и ленивая, совсем села на шею своей бедной матери. По так и оставшейся неведомой для Олеськи причине она почему-то совершенно искренне полагала, что дочь ничем не помогает своей несчастной матери по хозяйству и ничего не делает по квартире, - в магазин лишний раз и то не сбегает!.. А уж о том, какой у неё отвратительный характер, вообще следует поговорить отдельно!..
   В общем, из раза в раз, монотонно и терпеливо, бабушка пыталась доказать Олеськиной маме, что та совсем распустила свою непутную и непослушную дочь, с которой просто жизненно необходимо вести себя гораздо более строго, и, что самое главное, побольше заставлять её заниматься домашним хозяйством. Мол, хуже она от этого не станет, - уверяла маму бабушка, - поскольку хуже уже просто некуда, - но, может быть, хоть таким образом, им, совместными усилиями, ещё удастся ввести в узду эту ни на что не годную гнусную мерзкую девчонку и всё-таки вырастить из неё нормальную полноценную женщину...
   К сожалению, Олеськиной доброй милой бабушке, - не известно, за что так ополчившейся против своей несчастной внучки, - видимо, даже и в голову не приходило, что стены у них в квартире очень тонкие, а необычная и почему-то совсем не нравящаяся ей девочка вообще обладает просто уникальной и в чём-то даже феноменальной способностью слышать всё, что про неё говорят. В такие моменты происходило нечто противоестественное. Олеське всегда казалось, что все звуки в окружающем её мире словно отключались, зато те злобные фразы, которые, по сути дела, вовсе даже и не предназначались для её ушей, начинали звучать в них в десятки раз громче, словно усиленные каким-то таинственным слуховым аппаратом.
   Во время визитов любимой бабушки Олеська обычно находилась в соседней комнате и, дрожа от бешенства и бессильной ярости, со слезами обиды на глазах, с трудом сдерживалась, чтобы не броситься на кухню и не пресечь эти разговоры раз и навсегда.
   Самое нелепое и обидное во всей этой ситуации заключалось в том, что на самом деле бабушка абсолютно не знала свою неугодную внучку и, что было ещё гораздо печальнее, никогда даже и не пыталась ни узнать её, ни, тем более, хоть немного понять. И она, похоже, даже и представления не имела о том, то вся их квартира уже давно целиком и полностью была именно на ней. С первого класса Олеська должна была к приходу родителей самостоятельно навести в ней идеальный порядок: вымыть посуду и пол, вытереть пыль, перегладить груды белья, начистить ушаты картошки и выполнить ещё кучу разнообразных мелких поручений, после которых у неё практически не оставалось свободного времени, - а ведь ей нужно было ещё и уроки сделать!.. Магазины, - будь они неладны!.. - тоже всегда были непосредственной Олеськиной обязанностью, - причём, ещё с дошкольного возраста, примерно с рождения младшего брата. Так что голословные рассуждения бабушки об Олеськиной немыслимой лени были в данном конкретном случае не более, чем плодом её собственного воображения.
   Кстати, даже впоследствии Олеська так и не смогла понять, почему её мама, прекрасно знающая истинное положение вещей в их семье, так никогда и не осмелилась возразить бабушке и встать на защиту собственной дочери. Может быть, она тоже всегда боялась собственной матери?.. Хотя, такое даже трудно было себе представить, поскольку мама всегда по жизни была совершенно несгибаемой и безапелляционной, и предположить, что кто-то мог всерьёз напугать её, было просто немыслимо. Или же она тоже действительно искренне считала свою дочь лентяйкой, совершенно не помогающей ей по хозяйству, несмотря на то, что она давно уже повесила всё это хозяйство именно на неё?.. Или же ей просто было удобно, по каким-то своим соображениям, что бабушка думает о своей внучке так плохо и считает её каким-то немыслимым исчадием ада?.. Трудно сказать наверняка... Олеське так и не суждено было разобраться в таинственных дебрях их загадочных душ...
   Кстати, если уж на то пошло, Олеся часто разговаривала со своими сверстницами на эту тему, - и в школе, и потом, в техникуме, - и твёрдо знала, что никто из её знакомых не имел столько обязанностей по хозяйству, как она. Признаться честно, все сохранившиеся у неё воспоминания о детстве связаны с уборкой, уборкой и ещё раз с уборкой!.. В то время, как её беззаботные ровесники бегали по улицам и ни о чём не думали, она целыми днями вынуждена была наводить чистоту в квартире. В детстве ей пришлось потратить на приборку столько времени и сил, что она на всю оставшуюся жизнь возненавидела это дело. И можно было точно сказать, что, вопреки прогнозам бабушки, всё это не только не пошло ей на пользу, а, напротив, принесло весьма существенный вред, серьёзно отразившийся в дальнейшем на её психике. Последствия этой "трудотерапии" она ощущала в себе всегда, спустя даже не годы, - десятилетия!..
   Впрочем, речь сейчас совсем не об этом.
   Единственное, чего маме так и не удалось добиться от Олеськи, - это научить её самостоятельно готовить. Да и то лишь потому, что в этом плане она была существом совершенно бесполезным. У Олеськи, в буквальном смысле слова, руки росли не из того места, и поэтому она была просто не в состоянии без присмотра приготовить даже самое примитивное блюдо. Её мама рвала и метала при виде этого; она целыми днями упрекала её, укоряла, обвиняла и приводила в пример замечательных дочерей своих знакомых, которые просто обожали, - в отличие от неё, безрукой, непутной, никчёмной и ленивой, - готовить ужин к приходу родителей. Но всё это было бесполезно. Даже мелкие поручения по кухне, - такие, как чистка картошки или даже элементарная резка хлеба, - давались Олеське настолько тяжело и медленно, что мама, наблюдая за ней, впадала в самую настоящую ярость. Но Олеське никак не удавалось научиться орудовать ножом так же быстро и ловко, как она. Её тщетные попытки зачастую приводили лишь к тому, что она сдуру, - как в сердцах кричала мама, - отхватывала себе полпальца, и приходилось жертвовать обедом в целях оказания ей первой медицинской помощи.
   Так что, несмотря на непритворное мамино отчаянье, постоянную ругань и Олеськины совершенно искренние старания угодить ей, не было никакой надежды хоть когда-либо воспитать из неё повара. Видимо, это просто был какой-то подсознательный внутренний протест против подобной полной и безоговорочной эксплуатации, потому что научиться готовить Олеське так и не удалось никогда. Но зато любую другую работу по дому она всегда выполняла беспрекословно, - и ей тогда ещё даже и в голову не приходило, что можно воспротивиться или хотя бы возразить маме в ответ на её требования, даже если они не всегда кажутся ей справедливыми.
   А ведь возразить, наверное, стоило бы!.. Дочь, - хоть она и будущая женщина, - вовсе не обязана быть при этом рабыней, не видящей света божьего из-за постоянной приборки. А Олеська действительно не знала в своей жизни тогда ничего другого. Только мытье, чистка, глажка, стирка, - и никакого просвета не было в этом отнюдь не радостном существовании. И, что самое главное, за все свои старания она никогда не удостаивалась ни капли благодарности, - только лишь постоянные окрики, грубость и упрёки в нерасторопности, неаккуратности и лени.
   Да, вне всякого сомнения, дети должны иметь какие-то обязанности по дому, поскольку это действительно должно воспитать в них хоть какую-то ответственность и дать определённые навыки, которые, без сомнения, обязательно пригодятся им в будущей жизни. Но Олесина мама растила не дочь, - она родила для себя и вырастила безвольную служанку, которая, как Золушка, от зари до зари должна была крутиться по дому, убирая несуществующую грязь, - в то время, как другие дети беззаботно носились по двору и ведать не ведали про какие-то там "домашние обязанности". Но беда в том, что Золушка-то была падчерицей, ненужной и нелюбимой. А Олеська, вроде как, была родной дочерью. Но это ей мало, чем помогло.
   Видимо, её маме просто было удобно иметь всегда под рукой покорную её малейшему окрику бесплатную прислугу.
   Так что стоит ли теперь удивляться тому, что голословные бабушкины обвинения причиняли Олеське такую ужасную боль!.. Она тогда ещё совершенно не осознавала того, что её положение в их семье не совсем нормальное, и, в принципе, всё должно быть как-то несколько иначе, но зато прекрасно понимала, что в бабушкиных словах нет ни капли правды, и такое отношение к ней просто, в конце концов, несправедливо. И поэтому однажды, когда Олеське было уже лет одиннадцать или двенадцать, после одного из таких печальных и памятных визитов, Олеська собралась с силами и заявила маме, что необходимо положить конец этому беспределу. К тому времени Олеся ощущала себя уже полностью взрослой и способной отвечать за свои слова и поступки. С её стороны это было немыслимой смелостью, - вот так обратиться к маме, и она понимала, что её вполне может ожидать за это суровое наказание. Но гиря до полу дошла. И в один прекрасный день Олеська сказала маме, что в следующий раз не станет терпеть и сдерживаться, а просто выйдет на кухню и выскажет своей заботливой бабушке всё, что она о ней думает.
   Олеська вполне справедливо ожидала, что мама попросту убьёт её на месте за такие слова. Но, очевидно, именно то, что обычно бессловесная и покорная любому её окрику дочь решилась на нечто подобное, наглядно доказало маме, что они с бабушкой слишком перегнули палку, и она может попросту сломаться. Последствия подобного происшествия могли оказаться совершенно непредсказуемыми, а Олеся в тот миг была настроена весьма решительно. И, выслушав её, мама ни на миг не усомнилась в том, что её странная дочь, не задумываясь, действительно выполнит свою угрозу. Потому что все разговоры с бабушкой на эту тему как-то сразу прекратились. Олеська так никогда и не узнала, то ли мама просто раз и навсегда запретила ей обсуждать свою дочь, то ли впредь они продолжали делать это втайне от неё, но она больше никогда ничего не слышала. И всё-таки, будучи на редкость злопамятной, - да Олеська этого никогда и не скрывала, - она долго ещё не могла ни забыть, ни простить своей бабушке такого непонятного отношения к себе.
   Вот так однажды и умерла Олеськина трогательная любовь к её красивой бабушке. С тех пор она навсегда превратилась для неё в чужого недоброго человека. Причём, человека не слишком порядочного и даже опасного, от которого Олеська всегда отныне подсознательно ожидала какой-то подлости или подвоха. И эти её подозрения оказались не совсем беспочвенными, потому что однажды она этого действительно дождалась...
   Но всё это случится гораздо позже...
   У Олеськи была ещё одна близкая родственница по этой линии - мамина сестра Эля. И к ней Олеся относилась вообще очень неоднозначно.
   Разница в возрасте между ними была всего лет десять, поэтому тётей Олеська её никогда не называла. Всегда, насколько она себя помнила, она звала её просто Элей. И это казалось ей тогда совершенно естественным.
   Эля была очень красивой. Когда Олеська была маленькой, ей вообще казалось, что она - самая прекрасная девушка на Земле. И все окружающие люди, похоже, тоже считали именно так, потому что все Олеськины знакомые наперебой восхищались её тётей, и поэтому сама Олеся, уже в том весьма юном возрасте не лишённая изрядной доли тщеславия, всегда ужасно гордилась тем, что она - её племянница.
   Когда у Эли родился сын Артём, Олеське самой было лет десять. И летом, в каникулы, она каждый день ездила к ним в гости, - заниматься с двоюродным братишкой. Она потом уже даже и не могла вспомнить, чья изначально это была идея: то ли её собственная мама просто так решила, чтобы дочь не сидела дома одна, то ли это сама Эля попросила о помощи, поскольку справиться с маленьким сынишкой ей было непросто. Но, так или иначе, - а Олеська на протяжении нескольких недель послушно ездила к ним.
   Элин муж, Стас, Олеське ужасно нравился. Черноволосый, высокий и красивый, - он казался ей тогда просто идеалом мужчины. И она была искренне рада за Элю и считала, - со своей наивной детской точки зрения, - что ей безумно повезло с мужем.
   В его пользу свидетельствовал также и тот факт, что он очень хорошо относился к племяннице жены и никогда не отказывался повозиться с ней, если время ему позволяло.
   Олеська с самого раннего детства увлекалась художественной гимнастикой. К сожалению, заняться ею серьёзно у неё никогда не было возможности, хотя в начальной школе она даже ходила в секцию и подавала там большие надежды. Но потом их тренер уволился; секция развалилась; и все Олеськины мечты так навсегда и остались всего лишь несбыточными мечтами. Но она никогда не прекращала самостоятельных занятий, - просто для себя, как говорится, - и всегда имела немало оснований гордиться своей уникальной гибкостью, которой, она знала это точно, многие завидовали.
   А тогда, в десять лет, вдобавок ко всем своим многочисленным странностям, Олеська буквально грезила о цирке. Она никак не могла решить, кем станет, когда вырастет, и примерно раз в пару месяцев увлекалась какой-нибудь новой профессией. И как раз в тот момент она твёрдо вознамерилась стать в будущем воздушной гимнасткой. Она даже умудрилась заразить этой своей мечтой нескольких девочек из своего класса, и теперь они все вместе занимались у неё дома, пытаясь, при поддержке друг друга, выполнять сложные акробатические номера. Только вот силёнок у них, конечно же, было на тот момент ещё маловато, и поэтому "так, как в цирке", у них никак не получалось.
   Олеська взахлёб рассказывала об этих их тренировках Стасу, и он терпеливо выслушивал её детские фантазии и даже охотно помогал ей по её просьбе. Он поддерживал её, когда она пыталась выполнять какие-то сложные стойки и сальто. Сил у него, естественно, было более, чем достаточно, и поэтому у неё получались даже те сложные упражнения, о которых она сама даже и мечтать пока не смела.
   В общем, Стас стал для Олеськи очень хорошим старшим другом, и при этом все их совместные игры были совершенно невинны. И Олеське, десятилетней глупой девочке, даже и в голову не приходило, что кто-то может узреть в них нечто предосудительное.
   В этом возрасте Олеся уже достаточно хорошо разбиралась во взаимоотношениях полов и была при этом, естественно, - как, наверное, и любая маленькая девочка, - необычайно стыдливой и целомудренной. Так что, если бы Стас, хотя бы случайно, дотронулся бы до неё как-то не так или же позволил бы себе что-то лишнее, Олеся сразу же прекратила бы все эти их совместные игры. Но в том-то и дело, что всё это было совершенно невинно. Они просто хохотали, дурачились, пока Эля была чем-то занята в соседней комнате. Но однажды она вдруг неожиданно вошла к ним и застукала их за этим "грязным делом"...
   Она устроила жуткую и совершенно безобразную сцену, о которой Олеська ещё пару лет после этого не могла вспоминать без содрогания. Правда, глупая племянница так никогда и не узнала истинную причину этой немыслимой истерики. Возможно, Эля просто что-то не так поняла, - хотя, если учитывать Олеськин пока ещё совершенно невинный возраст, ничего дурного, вроде бы, даже и предположить-то было невозможно. Но, тем не менее, со стороны это напоминало именно дикую сцену ревности, хотя взрослая женщина, способная приревновать мужа к собственной десятилетней племяннице, должна была быть, по меньшей мере, попросту безумной.
   На тот момент, несмотря на всё своё довольно-таки раннее развитие, Олеська была ещё совершенным ребёнком, тогда как двадцатилетние Эля и Стас представлялись ей уже чуть ли не пожилыми людьми. И ей, естественно, по простоте душевной, даже и в голову не могло прийти, что все их глупые игры можно истолковать как-то превратно. Но, тем не менее, это случилось. И любимая тётя выплеснула на Олеську такой ушат дерьма, что бедная девочка просто лишилась дара речи и не смогла вымолвить ни слова в своё оправдание. И впрочем, ни оправдания, ни объяснения Элю, похоже, вовсе даже и не интересовали. Высказав Олеське всё, что она думала о ней, такой непутной, испорченной и развратной, она напоследок пообещала рассказать обо всём её маме. Но что конкретно она могла бы рассказать?.. Этого Олеська никак не в силах была осознать. Признаться честно, она вообще мало, что поняла из обвинений Эли, потому что весьма смутно пока ещё представляла себе, что может происходить между мужчиной и женщиной, и к чему всё это приводит. И, по своим собственным понятиям, она не сделала ровным счётом ничего предосудительного!
   Олеська была в полнейшем замешательстве и никак не могла прийти в себя и понять, какое конкретно преступление она совершила. Поэтому, списав Элино поведение на счёт её вообще довольно-таки вздорного характера, от которого, кстати, страдали все окружающие, а не только племянница, Олеська, в принципе, не восприняла её угрозу всерьёз, хотя настроение, естественно, было здорово испорчено, и больше ездить к Эле ей не захотелось.
   Олеське на тот момент было всего десять лет... Десять лет, чёрт возьми!.. Она была неуклюжей смешной девочкой, начисто лишённой пока ещё любых намёков на какую-либо сексуальность!.. И, если бы не дикая выходка её тёти, она долго ещё, наверное, не стала бы задумываться о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Но то, что её красивая тётушка могла приревновать её к своему великолепному муженьку, который, - голову можно было дать на отсечение, - ни на миг тоже даже и не задумался о том, что Олеська тоже женщина, враз повысило её собственную самооценку и поставило её на одну ступень с Элей. И, разумеется, весьма поспособствовало Олеськиному взрослению.
   С того памятного дня прошло несколько недель. И вот тогда, когда Олеська давно уже почти забыла о случившемся, Эля всё-таки выполнила свою угрозу и действительно при встрече рассказала-таки своей сестре о том, что застала племянницу висящей кверху ногами на своём ненаглядном муже. Мотивировала она это, правда, вовсе даже и не ревностью, а, якобы, заботой о моральном облике Олеськи. Она сказала маме, что безумно беспокоится за несчастную, лишённую всяческой стыдливости и воспитанности девочку, у которой напрочь отсутствуют элементарные моральные принципы и которой даже неведомы правила приличия и поведения в порядочном обществе, которые должны быть естественными для всякой благовоспитанной девушки из хорошей семьи. Мол, если уж она в этом возрасте так себя ведёт, то что же с ней будет потом... И посоветовала сестре наглядно объяснить своей непутной дочери, что попросту неприлично здоровой десятилетней корове висеть на чужом взрослом мужике, - да ещё на глазах у его жены!..
   И мама, по обыкновению, не стала особенно ломать голову и разбираться в сложившейся ситуации, а просто всыпала Олеське под первое число, - да так, что стены от криков дрожали. Мама, к сожалению, никогда не заморачивалась над проблемой кто прав, а кто виноват. Олеська по жизни была виновата всегда и во всём, - уже только лишь за то, что участвовала в данном происшествии. Так что мама по полной программе отчихвостила непорядочную дочь - уже почти что шлюху и шалаву - за такое недостойное и недопустимое поведение, даже не посчитав нужным хотя бы попытаться выслушать её объяснения. А Олеська на всю жизнь запомнила случившееся, потому что искренне полагала, что её отругали и наказали совершенно несправедливо, не дав даже возможности защититься, поскольку она не сделала абсолютно ничего предосудительного и уж, тем более, преступного.
   Несколько лет спустя, когда Эля давно уже разведётся со своим первым мужем, вдруг в одночасье оказавшимся непутным и никчёмным, и выйдет замуж за другого человека, Олеська не раз будет свидетельницей игр её второго мужа с мальчиками - её братом Сашей и Элиным сыном Артёмом. К тому времени они оба будут как раз примерно в том же возрасте, - плюс-минус, - что и сама Олеська когда-то, и они будут так же, в буквальном смысле слова, висеть на взрослом мужчине, ползать по нему, кататься в обнимку с ним по полу и вообще втроём развлекаться по полной программе. И Олеська видела, что им всем троим подобная возня доставляет немало удовольствия. А взрослые, стоя в сторонке и глядя на них, станут со слезами на глазах умилённо восторгаться их чудесными играми, не замечая в них, похоже, ровным счётом ничего плохого и уж, тем более, неприличного.
   А Олеська, наблюдая за их вознёй сузившимися горящими глазами, будет каждый раз вспоминать о том, как была сурово и незаслуженно наказана за нечто подобное. И, даже спустя столько лет, по-прежнему будет чувствовать обиду, бессильную ярость и ощущение униженности.
   Она так никогда и не сможет простить свою красивую тётю за ту её безобразную выходку...
  

Глава 4. Наша служба и опасна, и трудна...

  
   О смысле жизни Олеська начала задумываться рано, - наверное, даже слишком рано. Она мечтала прожить красивую яркую жизнь, в которой непременно будет место и великим достижениям, и подвигам, и свершениям, - в общем, всему тому, что поможет ей обрести бессмертие и навеки остаться в людской памяти. И она даже не возражала бы против того, чтобы вся эта слава досталась ей посмертно. Вот только, к сожалению, Олеська долгое время не могла определится с выбором своей будущей героической профессии, которая поможет ей обрести и известность, и почёт. О богатстве, правда, она тогда ещё даже и не задумывалась, - время было другое. Мечты об этом придут к ней гораздо позже, где-то в перестроечное время. А пока она жаждала лишь признания и славы.
   И вот тогда, когда это случится, мама поймёт, какая она на самом деле замечательная, а вовсе не непутная и никчёмная, как они все почему-то считали. И будет гордиться ею...
   В детстве Олеська обожала всяческие героические фильмы. И, в первую очередь, к ним относились ленты о войне и милиции. Но, поскольку Великая Отечественная Война, к несчастью, закончилась задолго до её рождения, то, по всей видимости, о военных подвигах ей стоило пока забыть. А вот что касалось милиции... Это, на Олеськин взгляд, был не такой уж и плохой вариант...
   Честно говоря, с выбором будущей профессии у неё всегда были трудности. Олеська подходила к этому делу очень основательно, прекрасно понимая, что таким образом определяет свою будущую судьбу, и поэтому свои твёрдые решения меняла примерно раз в пару месяцев, - а то и чаще. То она желала стать воздушной гимнасткой и собирала целую труппу сподвижников. То вдруг на полном серьёзе решала полететь в космос и даже изо всех сил начинала усиленно готовиться к этому... К несчастью, простые мирные профессии Олеську никогда не привлекали. Её мама хотела, чтобы она стала воспитателем в детском садике, и всё время повторяла, что сама всю жизнь мечтала именно об этом. Но, несмотря на то, что Олеська всегда стремилась угодить своей маме, разве в силах она была только представить себе тогда, что её судьба может сложиться совсем даже и не героически?.. Да никогда в жизни!.. Ведь с самого раннего детства, едва выбравшись из пелёнок, она твёрдо знала, что её ждут великие свершения!..
   И, поскольку на определённом этапе Олеськина воровская карьера уже потерпела сокрушительное фиаско, то стоит ли удивляться тому, что, рано или поздно, её устремления повернулись на сто восемьдесят градусов?..
   В пятом классе, посмотрев в очередной раз фильм "Место встречи изменить нельзя", Олеська, наконец-то, решила, что окончательно определилась с выбором своей будущей профессии. Она поняла, что её судьба - работа в милиции. Причём, не где-нибудь, а непременно в знаменитом уголовном розыске. Она станет величайшим сыщиком со времён Жеглова и Шарапова, и весь уголовный мир будет дрожать от ужаса при одном упоминании её славного имени!..
   И, что самое забавное, но под её влиянием в милицию после окончания школы решил махнуть весь её класс. Видимо, даже в том возрасте она уже обладала воистину колоссальным даром убеждения. Причём, весьма немаловажным было то, что она никого при этом не уговаривала. Она просто объявила однажды во всеуслышание, что после школы пойдёт работать в милицию. И уже через пару дней выяснилось, что вслед за ней туда же отправятся и все остальные.
   А Олеська, признаться честно, была вовсе даже и не против этого. Пусть себе идут!.. Про себя она вполне разумно рассудила, что, чем больше людей ей удастся привлечь на свою сторону, тем меньше, в конечном итоге, будет преступности в нашей стране. Но при этом она никого из своих одноклассников не считала своими соперниками, поскольку заранее искренне была уверена в том, что её высот на избранном поприще всё равно не удастся достичь никому из них.
   Как это, опять же, ни странно, но, под Олеськиным пагубным влиянием, все девочки в их классе разбились на две противоборствующие группировки, намеревавшиеся, похоже, враждовать и в недалёком будущем, несмотря на общие жизненные цели. В первой такой группировке негласным лидером была, разумеется, сама Олеська. К ней почему-то примкнули давно уже известные ей своей верностью, преданностью и порядочностью Ира Лебедева и Катя Торкачёва. Признаться честно, потом Олеська долгое время пребывала в недоумении по поводу того, что у неё с этими девочками могло быть общего, и как они с ними вообще сумели найти хоть какие-то точки соприкосновения?.. Марина Четвертная, - что, разумеется, вовсе даже и не должно было казаться удивительным, - была вожаком их противников, - или соперников, так было бы правильнее их называть. Ведь дело-то у них, вроде как, было общее.
   Конечно, члены Олеськиной команды на все сто процентов были уверены в том, что никого из той группы уж точно в милицию не возьмут. Зачем правоохранительным органам такие, как склонная к воровству Марина Четвертная и её соратники?.. Тогда как их маленькая группа непременно станет грозой всего преступного мира!..
   На почве всеобщей любви к защите правопорядка они подружились с десятиклассницей, известной на всю школу тем же самым. Вера Голованова была уже взрослой серьёзной девочкой, твёрдо знающей, чего конкретно она хочет от жизни, и готовой добиваться этого любыми путями. Её отец, капитан милиции, несколько лет назад погиб от рук бандитов, и Вера уверяла, что знает, кто это сделал, и пойдёт по стопам отца ради того, чтобы наказать виновных.
   Это было, конечно же, более, чем странно, но Олеська обрела в лице взрослой десятиклассницы Веры воистину родственную душу. Девочки из её команды часто собирались у Веры дома, несмотря на явное недовольство её сестры, которая всеми силами демонстрировала, что им здесь делать нечего. Но Вера со своей сестрой Любой почему-то не особенно ладили, - несмотря на то, что они были близнецами, и внешне их отличить друг от друга было практически невозможно, - и поэтому её гостей не слишком тревожило это её неудовольствие. Честно говоря, им было вообще плевать на Любу, каждый раз демонстративно уходившую в другую комнату при их появлении.
   Олеся с Верой вели долгие задушевные беседы, - как равные. Остальные девочки, которые по уровню развития были, очевидно, гораздо ниже их, - да и по возрасту, соответственно, тоже, - ничего из этих их странных разговоров не извлекали и никак не могли уразуметь, почему это Олеська так тянется к Вере, - да ещё и их за собой тащит. В принципе, они все были не против дружбы с более взрослой девочкой, но им пока ещё слишком трудно было понять её чересчур серьёзные стремления, - а вот Олеськины тайные и сокровенные мечты как раз превосходно им соответствовали.
   Именно Олеська как-то однажды случайно узнала о том, что Веркин дядя - брат её погибшего отца - тоже милиционер. И именно ей тут же пришла в голову мысль познакомиться с настоящим, всамделишным, - а не киношным, - работником милиции и расспросить о его такой сложной и ответственной профессии. И это стало для неё в буквальном смысле слова навязчивой идеей.
   Остальные девочки тоже с радостью ухватились за эту мысль, но, правда, без Олеськиного сумасшедшего энтузиазма. И Вера, прочувствовавшая их настроение, пообещала помочь.
   К сожалению, именно последующие события наглядно доказали Олеське, что некоторые мечты, сбываясь, приносят с собой одно лишь разочарование...
   В этом году перед зимними каникулами их классный руководитель Ирина Дмитриевна впервые позволила им устроить нечто вроде вечеринки. На следующий день Олеська, Ира и Катя должны были уехать в зимний лагерь. И надо же было такому случиться, что в самый разгар такой долгожданной вечеринки в дверь класса постучалась Вера и попросила Олеську выйти.
   Она предложила ей следовать за ней, пока ничего не объясняя, и лишь обронила мимоходом, что её ожидает сюрприз.
   Да, уж это действительно был всем сюрпризам сюрприз!.. На первом этаже, около гардероба, при полной парадной форме, Олеську ожидал полковник милиции - Веркин дядя.
   Правда, разговор у Олеськи с ним, к сожалению, получился совершенно не такой, на какой она рассчитывала. Ведь она-то, по простоте душевной, ожидала, что дядя Валера поведает ей о романтике борьбы с преступностью и одобрит её такой весьма оригинальный и весьма экстравагантный выбор жизненного пути. И он действительно рассказал. О проблемах, трудностях и невзгодах, о десятках дел, которые приходится расследовать одновременно, об опасностях и неудачах, поскольку на самом деле справиться с разгулом преступности милиционерам удаётся только лишь в кино. В реальной жизни всё обстоит совсем не так чудесно и захватывающе, и дядя Валера вовсе не одобрял Олеськины намеренья, а, скорее, наоборот, всячески давал понять, что ей следует подумать о другой карьере. А самое главное, он поведал ей одну вещь, расстроившую её чуть ли не до слёз. Он сказал, что женщин в уголовный розыск не принимают, поскольку там работают одни мужчины. И он даже и не пытался скрывать, что это, на его взгляд, совершенно правильно.
   Но, несмотря на подобные заверения полковника милиции, Олеськины честолюбивые планы ничуть не изменились. И она тут же решила, что именно она и станет первой женщиной, которая всё-таки будет работать в уголовном розыске.
   Они проговорили с ним почти два часа. И всё это время Олеське не давала покоя одна только мысль: она безумно переживала из-за своих подруг. Она заранее прекрасно понимала, что они очень сильно обидятся на неё за то, что Вера почему-то не пригласила на эту встречу и их тоже. К сожалению, вся эта ситуация была настолько щекотливой, что ей попросту неудобно было теперь просить Веру сходить за ними. Олеська так и не поняла тогда, почему Верка так сплоховала.
   На прощание дядя Валера дал ей "Справочник милиционера", строго-настрого запретив хоть кому-то его показывать, и уж, тем более, ни в коем случае никому не рассказывать о том, кто ей его дал. Эту книжку на протяжении последующих нескольких недель Олеська берегла, как зеницу ока. Девчонки действительно очень серьёзно обиделись на неё за то, что их не пригласили на эту встречу, и потребовалась пара дней, чтобы они полностью смогли её простить. В лагере, куда они уехали на следующий день, они все вместе записались в один отряд. Вели они себя там очень странно и замкнуто; с другими девочками практически не общались, на их глупые вопросы не отвечали и всё своё свободное время посвящали изучению этого справочника.
   На второй день лагерной смены у Олеси появилось не совсем безосновательное ощущение, что кто-то из ребят, видимо, заметивших эту книжку мельком, желает её украсть. С тех пор она не расставалась с ней ни днём, ни ночью. Олеська чувствовала себя ответственной за сохранность этой ценной вещи и не могла даже в мыслях допустить, чтобы с ней хоть что-то случилось. Ире и Кате было, разумеется, гораздо легче. Конечно, они тоже в меру сил помогали Олеське охранять книгу, но они относились к этому совсем не так трепетно, как она.
   Честно говоря, потом, с грустью вспоминая эту их весьма странную дружбу, Олеся никогда так и не смогла понять, что вообще связывало её с этими девочками. Со стороны казалось, - и не без оснований, - что у них просто не может быть ничего общего. Однако, - поди-ка ты!.. - они подружились, да ещё так крепко, что не побоялись настроить против себя весь окружающий мир. Гораздо позже Олеська осознавала, что они все трое были довольно-таки мрачноватой компанией, на которую все окружающие косились с раздражением и неодобрением. В классе они открыто противопоставили себя всем, хотя, в принципе, глядя правде в глаза, в этом совершенно не было никакой необходимости. Тем более, что все остальные ребята тоже заразились Олеськиной мечтой о милиции, - то есть, были, вроде как, их единомышленниками, а никак не врагами. И им всем, наоборот, следовало бы объединиться с ними, подружиться, - ведь у них всех в действительности были совершенно одинаковые цели и стремления. Но не тут-то было!.. Даже в своих одноклассниках они почему-то увидели смертных врагов, - не больше, не меньше, - и никак не желали даже попытаться найти с ними общий язык.
   В лагере повторилась та же самая история. Их терпеть не мог весь отряд во главе с вожатым. Олеська в определённой степени переживала из-за этого, но, признаться, не слишком сильно. Ведь рядом были они, её верные боевые подруги, которым она доверяла, как самой себе. Она твёрдо знала, что они никогда её не подведут, и поэтому осуждение всех остальных для неё ровным счётом ничего не значило.
   Лагерная смена закончилась. Они все вернулись домой. В школе началась третья четверть. И в один из первых же дней этого второго полугодия Олеська поссорилась со своими верными боевыми подругами.
   Откровенно говоря, это даже и ссорой-то назвать было нельзя. Просто Олеся что-то не поделила с Катей Торкачёвой, - причём, их размолвка произошла из-за какой-то мелочи, не заслуживающей особого внимания. Ира Лебедева, по своей извечной привычке, не стала вмешиваться и открыто принимать чью-либо сторону. Но, когда на следующий день Олеська пришла в школу, оказалось, что её верные боевые подруги, за которыми она была готова идти и в огонь, и в воду, уже успели примкнуть к куда более дружелюбной компании Марины Четвертной, с радостью открывшей им объятия. А Олеська в очередной раз осталась в гордом одиночестве, под градом насмешек и издёвок.
   К счастью для неё самой, к одиннадцати годам у неё давно уже выработался иммунитет к любым оскорблениям подобного рода. В ответ на их многочисленные насмешки Олеська лишь гордо расправляла плечи и вскидывала свой упрямый подбородок ещё выше, никак не показывая, что они достигают цели. И, хотя одноклассники интуитивно и догадывались, что она далеко не так бесчувственна, как пытается это изобразить, Олеська ни разу не дала им реального повода удостовериться в этом. Ну, а поскольку довольно бессмысленно смеяться над человеком, который на это совершенно никак не реагирует, то, некоторое время спустя, её оставили в покое.
   Справиться с внезапно навалившимся на неё одиночеством оказалось гораздо труднее.
   Нет, нельзя было сказать, что Олеська превратилась в парию, с которой никто не желал знаться. Помимо закадычных подруг Марины Четвертной и примкнувших к ним теперь Кати и Иры, в их классе было ещё немало девочек, не относящихся, вроде бы, явно, ни к той, ни к другой компании. И Олеська, конечно же, могла общаться с ними, сколько ей было угодно, но это было уже сосем не то... И она ужасно страдала из-за этого своего вынужденного одиночества...
   Впрочем, Олеська заранее знала, что особенно мучительными будут только лишь первые две-три недели. А потом все привыкнут к сложившейся ситуации, и жизнь опять войдёт в свою колею. Даже она сама, что самое главное, скоро привыкнет и перестанет придавать случившемуся такое серьёзное значение. Большую часть своей недолгой пока ещё жизни Олеська была одинока и никогда не видела в этом ничего особенного. Просто за последнюю пару месяцев она уже слишком привыкла к своим подругам, и потерять их теперь вот так, в одночасье, было особенно мучительно.
   Но, как выяснилось чуть позже, это было ещё не самое страшное. На урода все невзгоды, как говорится, - а Олеська в данном конкретном случае оказалась тем самым пресловутым уродом из поговорки.
   В один из первых же учебных дней Вера передала Олеське записку с просьбой срочно вернуть ей справочник. И после уроков Олеся, сломя голову, помчалась к ней домой, чтобы отдать книгу. Вера не стала объяснять ей, чем вызвана такая спешка, - просто поблагодарила за оперативность, и на этом они расстались.
   Вера по-прежнему часто приходила на переменах, но теперь она всё время проводила с компанией Марины Четвертной и с другими девочками, а с Олеськой лишь здоровалась мимоходом. И это было по-настоящему обидно. После той близости, которая возникла у неё с этой девушкой в конце предыдущей четверти, после знакомства с её дядей и вообще после всего того, что их связывало, Олеська чувствовала себя преданной. Получалось так, что от неё отвернулись не только её подруги, но и Вера, которая почему-то встала на их сторону в этой размолвке. Ведь с остальными девочками она по-прежнему продолжал довольно оживлённо общаться, и лишь Олесю словно совсем и не замечала.
   Всё это было странно и совершенно не понятно. И Олеська терзалась днём и ночью, пытаясь понять причины такого внезапного охлаждения со стороны её старшей подруги. А кроме того, она попросту ревновала, - и ревновала безумно. Второй раз в жизни ей выпало на долю испытать это ужасное чувство, и сейчас оно буквально сводило её с ума.
   Олеська не могла спать по ночам. В своих ночных кошмарах она изобретала безумные планы мести, - один круче другого. Причём, она вовсе даже не горела желанием отомстить Вере каким-нибудь обычным способом, причинив ей заведомое зло, - вовсе нет!.. Олеськин разум был гораздо более изощрённым, и она мечтала о другом.
   Например, больше всех остальных ей нравился следующий сюжет. Они все вырастают и действительно становятся милиционерами. И тут Олеся случайно узнаёт о том, что на Веру готовится покушение. Времени кого-либо предупреждать и звать на помощь уже нет... И Олеська, не думая о себе, бросается к Вере и ценой своей жизни вырывает её из лап бандитов...
   Рыдающая, преисполненная самого искреннего отчаянья Вера склоняется над окровавленным телом своей бывшей подружки, и та, с трудом открыв уже не зрячие глаза, шепчет неповинующимися губами:
   - Это - моя месть тебе... За то, что ты тогда меня предала...
   И испускает дух...
   А Вера в забытье падает на её бездыханное тело, проклиная себя и понимая, что ни вернуть, ни исправить уже ничего нельзя...
   Занавес падает. Финита ля комедиа.
   Несколько лет спустя, став старше и, вне сякого сомнения, гораздо умнее, - а самое главное, к тому времени Олеськины взгляды на жизнь претерпели весьма существенные изменения, - она будет вспоминать обо всём об этом с леденящим душу ужасом. И ей действительно непросто будет осознавать, какой странной и в чём-то даже не совсем нормальной девочкой она была. Но всё это действительно когда-то имело место в её жизни. Из песни слов не выкинешь. И прошлое, как известно, изменить уже невозможно...
   Короче, обиженная Веркиным "предательством", и, что было даже ещё гораздо более болезненным для неё, до глубины души оскорблённая тем, что при этом Вера по-прежнему продолжает "брататься" с её врагами, Олеська решилась на очередной довольно-таки дикий поступок. В один из дней, проходя мимо бывшей подруги с необычайно гордым видом, - только что прозвенел звонок на очередной урок, - Олеська всунула ей в руку записку и, не оглядываясь, с достоинством удалилась. По крайней мере, ей искренне хотелось верить в то, что у неё это получилось именно так, как она задумала, а не иначе.
   В записке были глупейшие, - уж потом-то Олеська это поняла!.. - стихи её собственного сочинения:
   "Предаёшь человека - знай:
   Он тебе ничего не простит!
   Я клянусь, я за всё отомщу!
   Месть на месте не устоит!
   Верка, - писала Олеська дальше, - ты - предатель! Я тебе за всё отомщу!"
   Получилось, глядя правде в глаза, не слишком оригинально и попросту достаточно глупо. Но эта записка лучше всяких слов доказывала, какая полнейшая бессмыслица таилась в её пока ещё совершенно неразумной голове.
   На следующей перемене Верка уже ждала её около класса. Признаться честно, именно этого Олеська от неё и ожидала. И она не сомневалась в том, что Верка сейчас громогласно раскается в своём поведении в эти последние недели и попросит прощения за свою "подлость". А Олеська, посопротивлявшись немного для вида, всё же соизволит милостиво простить её. И между ними снова воцарится полнейшая идиллия...
   Но, увы, её радужным мечтам не суждено было сбыться. Всё произошло совершенно иначе. И так, как Олеське даже в самом страшном сне не могло привидеться...
   Безапелляционно чуть ли не за шкирку оттащив девочку в сторону, Верка выдала ей по полной программе.
   - Я прочитала твою записку! - заявила она. - И вот, что я хочу тебе сказать!.. Я не понимаю, в чём конкретно ты меня обвиняешь? Я тебя не предавала! Если из нас двоих кто и есть настоящий предатель, то это как раз ты!
   - Что?! - воскликнула Олеська, совершенно ошалевшая от этих её слов.
   - Да, ты! - с нажимом сурово повторила Вера. Она выглядела строгой и принципиальной, - прямо как учительница, каковой она, кстати, и станет в недалёком будущем, несмотря на все свои нынешние амбиции. И это была совсем не та Вера, которую Олеська знала и любила. Это был какой-то совершенно другой - чужой - человек. И он в чём-то её обвинял. Только вот Олеська никак не могла понять, в чём именно?..
   - Я никак не думала, что ты окажешься на это способной! - продолжала свою обвинительную речь Вера. - Дядя Валера тоже не ожидал этого от тебя! Ты ему тогда очень понравилась, и он сказал, что ты - стоящая девчонка! А теперь он только и повторяет: "Как она могла так поступить?.."
   Олеська подняла на Веру изумлённые, наполненные искренним недоумение глаза. На самом деле за ней не наблюдалось пока ещё ровным счётом никаких особых явных грехов, поэтому она и не побоялась это сделать. Но, - разрази её гром, - она совершенно не понимала, о чём сейчас толкует Верка?.. И при чём здесь вообще её дядя Валера?.. Он-то с какого боку-припёку оказался втянутым в эту историю?.. Ведь их запутавшиеся отношения с Верой - только их личное дело, и с какой стати в них будут вмешиваться ещё и её родственники?..
   - Я не понимаю...- пробормотала Олеська в полнейшем замешательстве.
   - А что тут понимать-то?.. - осуждающе сдвинула светлые брови Вера. - Как ты могла?! Дядя Валера просил тебя никому не рассказывать о справочнике! Он специально тебя предупредил! А ты рассказала, и теперь у него из-за этого проблемы на работе!
   Олеськины глаза, наверное, расширились от ужаса, - какого-то непостижимого, дикого, необузданного, почти животного ужаса, который постепенно охватывал всё её существо, останавливая сердце и подгибая дрожащие коленки. И она была сейчас настолько им парализована, что не в силах была даже вымолвить ни слова в своё оправдание.
   - Как ты могла, Олеся? - строго продолжала отчитывать её Вера. На её лице не было ни капли мягкости, жалости или сочувствия к почти пришибленному состоянию стоящей перед ней девочки. - Ну, ладно, я - это я!.. И я как-нибудь переживу всё это! Но такой человек из-за тебя пострадал!.. Это не я, - это ты - самый настоящий предатель! Я от тебя такого не ожидала!
   - Но я никому не рассказывала!.. - беспомощно пролепетала Олеська. - Вера, я никому не рассказывала!.. Только Ире и Кате, - но ведь насчёт них мы с вами договорились сразу!..
   - Я точно знала, что это ты проболталась! - безапелляционно прервала Верка её слабое бормотание. - У меня есть свидетель! Есть человек, который всё слышал! И это он мне сказал! Потому что я сама никогда не подумала бы на тебя!
   - Кто этот человек? - с трудом выдавила из себя Олеська.
   - Этого я не могу тебе сказать! - отрезала Вера. - Я ему обещала! А я, в отличие от тебя, умею держать своё слово! - Эх, ты!.. - презрительно скривилась она. - Изображаешь из себя такую честную и принципиальную, что даже я тебе поверила, - а на самом деле!.. Я так жалею теперь о том, что познакомила тебя с дядей Валерой!.. Если бы ты только знала, что это за человек!.. И вот этого человека ты так подвела!.. И я сама чувствую себя виноватой перед ним, потому что это я познакомила его с тобой и тем самым помогла тебе его подставить!
   Тяжесть этих страшных обвинений была настолько велика, что Олеська не находила в себе сил даже попытаться оправдаться. Она была сейчас не просто в шоке, - она находилась в жутком полуобморочном состоянии, глядя на всё это откуда-то со стороны. И она видела буквально сжавшуюся от ужаса и страха одиннадцатилетнюю девчонку, припёртую к стенке в прямом и переносном смысле, и почти потерявшую дар речи от всех этих ужасных и несправедливых обвинений, обрушившихся на неё. И при этом всё ещё не сдающуюся в душе и готовую защищаться до полной потери сознания. А рядом с ней стояла взрослая шестнадцатилетняя девушка, с неприступным и гордым видом отчитывающая её за преступление, которого она не совершала, и даже и не догадываясь при этом, что каждое её слово - это гвоздь в крышку гроба, в который отныне предстояло забиться несчастной мнимой предательнице. Потому что в те ужасные мгновения Олеська на все сто процентов была уверена в том, что попросту не переживёт этого позора.
   Олеське доводилось читать книги о людях, которых несправедливо обвиняли в страшных грехах по лживому доносу, и в душе она всегда сочувствовала им и переживала за них. И вот теперь она оказалась на их месте. Но, если в старых добрых книгах всё обычно заканчивалось хорошо, и герою всеми правдами и неправдами удавалось доказать свою невиновность, то Олеська уже сейчас твёрдо знала, то это не её случай. Она уже сейчас заранее и на все сто процентов была уверена в том, что ей никогда не удастся отмыться от всей этой грязи и доказать, что она не совершала на самом деле того страшного предательства, в котором её ошибочно обвинили. Потому что существовало только её слово против слова того, кто её оклеветал. И Вера давно уже решила для самой себя, кому из них следует верить.
   И Олеська тогда даже и не пыталась оправдываться и что-то доказывать, потому что считала, что это сейчас совершенно бессмысленно и бесполезно. Она лишь нашла в себе силы снова спросить:
   - Кто тебе сказал, что это я?
   - Господи, да какое это теперь имеет значение!.. - устало отмахнулась Вера, естественно, не понимая, насколько это на самом деле может быть важным. - Что сделано, то сделано!.. Слава Богу, что всё это закончилось более или менее нормально! Могло бы быть и хуже!.. Ладно, иди на урок! Сейчас уже звонок прозвенит!
   Олеська могла бы сказать ей, что в действительности всё это имеет огромное значение, - и даже теперь. Потому что она точно знала: именно тот человек, который обвинил во всём её, и был на самом деле тем самым предателем. Олеська даже, разумеется, догадывалась о том, кто это может быть, потому что, к счастью, вариантов было не так уж и много. Ира или Катя... Только они были в курсе Олеськиного знакомства с Веркиным дядей. А если уж рассуждать логически, то Иру тоже можно было смело исключить из этого списка подозреваемых. Она была девочкой суровой, сухой, неэмоциональной и бесчувственной, но, в то же время, зная её достаточно хорошо, Олеська не считала её способной на столь явную подлость. Значит, оставалась только одна Катя. И на неё это было как раз очень даже похоже. И Олеська даже и не сомневалась в том, что она вполне могла сама кому-нибудь разболтать эту их тайну, а потом запросто и с лёгким сердцем обвинить во всём свою бывшую подругу...
   Но Олеська слишком хорошо понимала, что ей никогда не удастся доказать это...
   Последующие несколько дней были попросту вычеркнуты из Олеськиной жизни и стёрты из памяти. Она была настолько подавлена тяжестью этих выдвинутых против неё обвинений, что совершенно не реагировала на то, что творится вокруг. И больше всего Олеську в этой ситуации убивало осознание, что она не может ни с кем поделиться своей бедой. Но, - что делать!.. - подруг у неё больше не было, - да у неё и никогда-то их не было, и теперь она очень чётко это осознавала, - а рассказать о случившемся маме означало напугать и огорчить ещё и её... Тем более, что мама изначально была категорически против и Олеськиного увлечения милицией, и её дружбы со странной и непонятной старшеклассницей, против которой мама почему-то с самого начала была настроена резко отрицательно. И Олеське казалось, что, узнав о том, в какую страшную ситуацию попала её дочь, мама будет страдать и мучиться вместе с ней. И, поскольку она всегда была для неё единственным близким человеком, Олеська не желала, чтобы любимая мама лишний раз терзалась по вине своей непутной дочери, из непослушания совершившей такую страшную ошибку.
   Итак, ей суждено было одной нести этот слишком тяжёлый для неё крест. И ничто в целом мире не могло облегчить её страдания...
   Тогда Олеська совершенно искренне полагала, что будет терзаться и мучиться всю свою оставшуюся жизнь, не в силах забыть Веркины слова и успокоиться. Она твёрдо знала, что это несправедливое обвинение не даст ей покоя даже на смертном одре, поскольку, по её понятиям, воспоминания именно о таких событиях должны были мучить людей и не давать им спокойно уйти в мир иной...
   На протяжении последующих нескольких недель, - и даже месяцев, - Олеська вела про себя многочасовые мысленные беседы с Веркой. И ей всегда удавалось привести в них настолько неоспоримые доказательства своей невиновности, что даже у Веры больше не оставалось никаких сомнений в том, что она не права. В этих мысленных разговорах Олеська умудрялась полностью оправдаться перед ней и даже выслушать её мольбы о прощении, а также вывести на чистую воду истинного виновника происшедшего и подвергнуть его совершенно заслуженному наказанию.
   Но это были всего лишь мечты. На самом деле она не могла осмелиться даже просто подойти к девушке, бросившей ей в лицо такие ужасные обвинения; она не в силах была решиться даже просто поздороваться с ней, - не говоря уж ни о чём другом...
   Но время шло. И понемногу все эти жуткие мысли как-то незаметно перестали терзать Олеськину слишком уж впечатлительную душу. Она смогла это пережить. И она даже сумела забыть обо всём. Ну, или почти обо всём...
   Лишь три года спустя, повзрослев, поумнев, без сомнения, и научившись гораздо лучше владеть собой и своими чувствами, Олеся узнала через общих знакомых телефон Веры Головановой и решилась ей позвонить. Она вполне могла бы и не делать этого. Та история давно уже канула в Лету, и Олеся была уверена, что о ней давно все позабыли, включая и саму Веру. И даже она сама к тому времени давно уже не вспоминала об этом случае. И всё-таки те воспоминания, которые всё ещё оставались у неё, по-прежнему причиняли ей боль. Тихую, нудную и уже вполне привычную. И для того, чтобы избавиться от неё раз и навсегда, а также затем, чтобы окончательно похоронить все эти неприятные воспоминания и оставить их в далёком прошлом, Олесе всё-таки необходимо было объясниться с непосредственной виновницей её былых терзаний.
   - Здравствуйте! - спокойно сказала она, когда на том конце провода сняли трубку. Ведь она, в конце концов, давно уже не была той слишком впечатлительной вспыльчивой девчонкой, совершенно не умеющей держать себя в руках. По крайней мере, ей искренне хотелось так думать. - Позовите, пожалуйста, Веру! - попросила она свою невидимую собеседницу.
   - Это я, - ответила та, явно не догадываясь, кто может ей сейчас звонить.
   - Вера, это Олеся Комарова, - представилась Олеська. - Помнишь меня?
   - Да, помню, - отозвалась Вера, и её голос при этом прозвучал несколько удивлённо. Она до сих пор иногда появлялась в школе, хотя давно уже закончила её, - забегала проведать старых друзей, - и иногда даже встречалась там с Олеськой, но та никогда не только не предпринимала никаких попыток помириться с ней, а, напротив, всегда проходила мимо с независимым и гордым видом, не желая даже здороваться. Насколько, правда, могла судить сама Олеся, Вера давно уже не держала на неё зла. Для неё прошлое давно уже осталось в прошлом, и она считала, что вспоминать о нём не стоило. Просто Веру, как потом выяснилось, всегда удивлял тот факт, что Олеська ведёт себя так, словно это сама Вера причинила ей какое-либо зло, а не наоборот.
   И вот теперь этот странный звонок... Она его, разумеется, совершенно не ожидала и не понимала, что этой девочке может быть нужно от неё, - да ещё спустя столько лет...
   - Вера, ты помнишь наш последний разговор? - спокойно проговорила Олеся. - Тогда я не стала ничего доказывать тебе, потому что знала, что ты мне всё равно не поверишь. Но с тех пор прошло уже несколько лет, и ты сама понимаешь, что сейчас для меня уже нет никакого смысла врать тебе! Я никому не рассказывала тогда про этот справочник! Ты обвинила меня несправедливо!
   На этот раз пришла Верина очередь лишиться дара речи. Во-первых, она полагала, что эта давнишняя история давно уже была всеми позабыта и похоронена, и Вера никак не думала, что Олеся может помнить о ней до сих пор и, по всей видимости, всё ещё переживает. А во-вторых, - и Олеся уловила это чисто интуитивно, - но на этот раз Вера сразу же безоговорочно поверила её словам. Потому что действительно не имело никакого смысла звонить спустя столько лет и снова лгать...
   - Олеся, прошло уже столько времени... - растерянно проговорила Вера. - Тогда я была уверена в том, что это ты! Мне сказал об этом один человек, и я считала, что ему можно доверять!
   Даже теперь, спустя столько лет, Олеся не смогла удержаться, чтобы не задать этот мучивший её все эти годы вопрос:
   - Кто этот человек?
   - Ну, какое это теперь уже имеет значение?.. - попыталась отмахнуться от неё Вера.
   - Очень даже большое! - заявила Олеся. - Потому что именно этот человек на самом деле и разболтал всем обо всём, а потом обвинил в этом меня! А ты с готовностью поверила ему, даже ни на миг не допуская мысли о том, что я ни в чём не виновата!
   - Да, наверное, - вынуждена была согласиться с нею Вера. Олеся полагала и даже надеялась на то, что она испытывала сейчас хотя бы лёгкое чувство вины перед ней за свои подозрения, но при этом Вера по-прежнему не понимала, зачем нужно теперь, спустя столько лет, ворошить прошлое. Она ведь попросту не догадывалась о том, как много это для Олеси когда-то значило. А возможно, значит и до сих пор, - ведь не зря же она позвонила ей теперь, спустя столько лет...
   - Ты обвинила во всём меня! - сказала ей Олеся. - Даже и не попыталась разобраться в ситуации, - просто обвинила - и всё, - потому что тебе так было проще! А ты вообще тогда хотя бы на мгновение задумалась о том, что это для меня значило? Да я чуть руки на себя тогда не наложила!.. А ты теперь преспокойно спрашиваешь, какое всё это теперь имеет значение!..
   - Господи, Леся, но ведь я даже и не догадывалась, что для тебя это так серьёзно! - почти испуганно вскричала Вера. Видимо, Олеськин взволнованный голос, - а сдержать свои эмоции ей так и не удалось, несмотря на все старания, - лучше всяких доказательств подтверждал, что она сейчас говорила правду. И Вера, похоже, даже испугалась в какой-то степени, - правда, несколько запоздало, к сожалению. Хотя она по-прежнему не понимала, зачем сейчас вообще нужно говорить об этом?..
   - Для меня это тогда было очень серьёзно! - подтвердила Олеся. - После того, как ты обвинила меня в предательстве, я вообще не знала, как мне жить дальше с этим! Неужели ты тогда не видела, что я за человек? Мне было всего одиннадцать, зато ты-то была уже достаточно взрослой, чтобы научиться разбираться в людях! Неужели тебе не понятно было, что я, скорее, умерла бы, чем предала вас?
   - Леся, ну, я, разумеется, видела, что ты очень принципиальная и порядочная, но мне сказали, что это ты!.. - с тяжёлым вздохом повторила Вера. - И я поверила! У меня просто не было никаких оснований не верить этому человеку! Но, Олеся, я ведь вовсе даже и не собиралась тогда порывать с тобой всякие отношения, как это получилось на деле! Конечно, я обиделась на тебя, но я полагала, что, несмотря ни на что, мы с тобой по-прежнему будем дружить! Ты сама после того разговора начала сторониться меня, и я полагала, что это как раз потому, что ты чувствуешь себя виноватой!
   В ответ Олеська лишь невесело рассмеялась.
   - Я не просто сторонилась тебя, - я тебя тогда смертельно боялась! Боялась опять услышать от тебя подобные обвинения и снова не суметь оправдаться! Но я действительно ни в чём не виновата ни перед тобой, ни перед твоим дядей!
   - Я верю тебе, Леся, но ведь теперь уже ничего не изменишь! - снова вздохнула Вера, и Олеська неожиданно поняла, что она права. Действительно, прошло уже слишком много времени, и теперь все её слова уже ничего особого не значили. Даже для самой Олеськи на самом деле это давно уже потеряло к тому времени всякий смысл, и не понятно было, чего она вообще конкретно рассчитывала добиться этим своим звонком?..
   Всё попросту прошло. И Олеся, наконец, поняла это, признала и могла теперь оставить в прошлом.
   - Ладно, - чуть подумав, обронила она. Теперь ей уже не терпелось закончить этот разговор и повесить трубку. - В принципе, я просто хотела, чтобы ты знала, что я тогда была ни в чём не виновата! Прощай!
   - Леся, подожди!.. - воскликнула вдруг Вера. Насколько Олеся могла судить, она чувствовала себя одновременно и виноватой, и ошарашенной, и даже чем-то слегка напуганной. - Какой у тебя телефон? Давай как-нибудь встретимся с тобой и поговорим по-человечески!
   - Нет! - решительно оборвала её Олеся. Когда-то общение с Верой так много значило для неё, но не сейчас. Было уже слишком поздно. И она не желала больше ни встречаться с ней, ни разговаривать, ни даже вообще ещё когда-нибудь в жизни слышать о ней. Теперь, когда ей удалось, наконец-то, похоронить всю эту историю в своей душе, её детская дружба с Верой умерла вместе с ней.
   - Прощай! - холодно обронила Олеся и повесила трубку.
   На этот раз всё действительно закончилось.
   И Олеся больше никогда об этом не вспоминала.
  

Глава 5. Первые любовные разочарования.

   В Олеськином классе была одна девочка, - её звали Даша, - которая ей всегда очень нравилась. Она даже и сама не смогла бы толком объяснить, чем именно, но только всегда, на протяжении всех лет учёбы, ей очень хотелось бы с ней подружиться. Хотя причину этого, хоть убей, понять было невозможно.
   Даша была очень тихая, скромная и какая-то совершенно незаметная, - как серая мышка. В общем, полная противоположность Олеське, довольно-таки яркой и заводной, с её совершенно неукротимым неуправляемым вспыльчивым характером. В классе у Даши не было ни друзей, ни врагов, - сверстники её, честно говоря, просто не замечали. Сама она никогда не высовывалась и не привлекала к себе внимания, поэтому её никогда не обижали. В общем, создавалось впечатление, что она есть, - и, в то же время, её, вроде как, и нет.
   У Олеси с Дашей были хорошие ровные отношения, - какие ей, впрочем, удавалось поддерживать почти со всеми своими одноклассниками, за совсем небольшим исключением. Но сойтись с этой девочкой поближе и подружиться с ней Олеське, несмотря на все её старания, никак не удавалось.
   Правда, в пятом классе у неё, вроде как, появился шанс сблизиться с Дашей. Они обе поехали в санаторий и совершенно случайно оказались в одном отряде. Нельзя сказать, что у них тут же обнаружились какие-то общие интересы, но они много времени проводили вместе и сразу же нашли общий язык. Этому поспособствовало ещё и то, что Олеська как раз приходила в себя после ссоры с Катей и Ирой, - и весьма болезненной для неё историей с Верой. Но в санатории Олеся пробыла всего неделю. Ей там очень сильно не понравилось, - она вообще была не лагерным ребёнком и не любила куда-нибудь уезжать из дома. Не спасло положение даже то, что Олеся отправилась в этот санаторий посреди учебного года и таким образом должна была пропустить целый месяц занятий в школе, давно уже ставшей для неё ненавистной.
   Но всё оказалось бесполезно. Приехавшая через неделю проведать Олесю мама застала её сидящей на уже собранном и упакованном чемодане, готовую немедленно возвратиться в лоно семьи.
   Через положенный срок из санатория вернулась и Даша. Но, увы, несмотря на то, что целую неделю они были практически неразлучны, в школе они вновь отдалились друг от друга.
   Летом Олеся снова поддалась на уговоры мамы, не желавшей, чтобы дочь провела всё лето, лёжа с книгой на диване, - почему-то её всегда это ужасно раздражало, - и отправилась в лагерь. И так получилось, - снова благодаря чистой случайности, - что они вновь оказались в одном отряде с Дашей. Это была единственная лагерная смена за всю Олеськину жизнь, которую она отбыла до самого конца, - и, наверное, отчасти именно благодаря дружбе с Дашей. Как это ни странно, но при ближайшем знакомстве у девочек оказалось так много общего, что они просто не могли не подружиться. И Олеська не сомневалась, что на этот раз их отношения не прервутся с возвращением домой.
   Правда, уже имея достаточно печальный опыт дружбы со сверстниками, Олеська больше не поддавалась чувствам. Да, ей нравилось общаться с Дашей, и она хотела бы продолжать дружить с ней и дальше, в школе, но она больше вовсе не тешила себя несбыточными иллюзиями по поводу того, то это будет верная дружба на всю жизнь. В её прошлом было слишком много болезненных разочарований, связанных с такими вот верными подругами, на которых Олеська ошибочно возлагала слишком большие надежды. И она очень хорошо помнила, как это больно, когда тебя предают. И попросту не готова была ещё раз позволить себе сблизиться с другим человеком настолько, чтобы он действительно стал что-то значить для неё.
   Возможно, именно из-за этого Олеськиного слишком уж рассудочного отношения у них с Дашей так и не получилось прочной дружбы. Вернувшись в город, они с ней почему-то даже и не попытались продолжить общение. Словно и не было тех недель в лагере, когда они были практически неразлучны.
   Так что, к сожалению, несмотря на горячее желание, Олеське так и не удалось в очередной раз обрести в лице Даши подругу. Но зато на этот раз она сумела избежать лишней боли и разочарования. А это было для неё на тот момент, пожалуй, даже гораздо важнее, потому то, несмотря на её неполные пока что двенадцать лет, она была уже достаточно разочарована жизнью. И теперь она искренне была уверена в том, что люди напрочь лишены честности и порядочности, и поэтому любая духовная или физическая близость с ними таит в себе только боль и обиду.
   К сожалению, вся её дальнейшая жизнь будет только подтверждать собой эти вынесенные ею из детства печальные аксиомы.
   Правда, дружба с Дашей оказалась не совсем бесплодной для Олеськи. Дело в том, что её родители буквально несколько месяцев назад завели ей щенка. И Даша всю смену взахлёб рассказывала только о том, какой он замечательный, и как это вообще здорово - иметь собаку.
   Олеся слушала её очень внимательно. О животных она никогда даже и не мечтала, прежде всего, потому, что всегда почему-то была искренне уверена в одном: родители никогда не позволят ей никого завести. Но Дашины рассказы были такими захватывающими, что Олеська, поначалу лишь по-доброму завидовавшая подруге, через несколько дней обрела твёрдую уверенность в том, что ей тоже просто жизненно необходима собака.
   За пару недель она перечитала всё, что смогла найти в лагерной библиотеке о четвероногих друзьях человека, и даже сама поразилась тому, как это ей до сих пор не приходило в голову попросить родителей завести ей щенка. Теперь ей уже казалось, что жить без собаки в доме просто невозможно, и она была преисполнена решимости в самое ближайшее время исправить эту оплошность.
   Приехавшую в посетительный день маму ждал сюрприз. У Олеськи было достаточно времени, и она успела подготовить весьма поучительную лекцию о пользе приобретения для неё четвероногого друга. Мама, видимо, была настолько ошарашена Олеськиным напором, что даже не отказала ей сразу же и наотрез. Вместо этого она пообещала подумать. Олеська же, в свою очередь, тоже пообещала ей, что подготовится, как следует, к появлению щенка в доме, тщательно проштудирует всю доступную литературу, чтобы с самого начала знать, как нужно обращаться с собакой, и посвятит ему всю свою дальнейшую жизнь.
   Возможно, мама всерьёз надеялась, что со временем Олеська охладеет к этой идее или даже попросту передумает, поэтому и не воспротивилась сразу же такому, наверняка, на её взгляд, абсурдному желанию дочери. А потом было уже слишком поздно. Олеська подошла к этому вопросу настолько серьёзно, что даже мама, - и та не смогла остаться в стороне. И, почувствовав твёрдое намеренье дочери, во что бы то ни стало, превратиться в заядлого собаковода, мама решила действительно пойти ей навстречу, поскольку догадывалась, как одиноко ей жить в этом мире. А Олеська с самого начала пыталась её уверить, будто бы существует вероятность того, что с приобретением щенка вся её жизнь в корне изменится, поскольку у неё должен был существенно расшириться круг знакомых, объединённых одним общим увлечением. И она искренне надеялась найти среди них новых друзей.
   Мама, видя упорство дочери в достижении намеченной цели, даже подключила к этому делу всех своих знакомых. Она посоветовалась со всеми, кто имел хоть какое-то отношение к животным, и выяснила, что брать щенка лучше всего не из осеннего, а из весеннего помёта. Такие собаки обычно бывают крепче и вырастают более здоровыми, поскольку первые месяцы их жизни выпадают на лето. Весенние щенки реже страдают от рахита, получают больше витаминов, да и вообще гораздо легче растут, чем осенние. Это подтверждали все знакомые мамы единогласно, и Олеська, несмотря на то, что ждать обещанного подарка необходимо было ещё почти целый год, не могла не согласиться с разумностью этих доводов, и, скрепя сердце, решила немного потерпеть.
   Тем временем начался новый учебный год. Программа одиннадцатилетнего обучения прочно заняла своё место в российских школах, хотя поначалу далеко не все понимали, что конкретно она собой представляет, и зачем вообще нужна. Олеська, кстати, так никогда и не сумела этого понять. Но это уже к делу не относится. Теперь в начальной школе дети учились четыре года, а не три, как это было до сих пор. В результате возникла некоторая несогласованность в итоговом количестве лет обучения. И для того, чтобы хотя бы формально все дети заканчивали именно одиннадцатилетку, было принято решение, что те, кто как бы "отстал", попросту перешагнут через один класс.
   Вот так и получилось, что Олеськины сверстники из пятого класса, минуя шестой, перешли сразу же в седьмой.
   Начало этого учебного года ознаменовалось для Олеськи ужасным событием, которое надолго выбило её из колеи. И это произошло, в первую очередь, потому, что она оказалась к нему попросту не готова.
   К двенадцати годам о взаимоотношениях полов Олеська знала практически всё. Слышала она и о том, что возможно насилие по отношению к женщинам или даже девочкам, и поэтому необходимо быть осмотрительной и проявлять осторожность. Но при этом ей даже и в голову не приходило, что опасность может подстерегать её в стенах родной школы, тем более, что её возраст пока ещё, вроде как, совершенно этому не способствовал.
   Правда, для своих двенадцати лет Олеся была уже довольно развитой девочкой. Её стройной фигурке завидовали многие старшеклассницы, и она чувствовала себя уже очень даже привлекательной девушкой. Правда, мальчики-ровесники почему-то не обращали на неё пока ещё ни малейшего внимания, и это её, разумеется, безумно огорчало. Но Олеська списывала всё на то, что они были пока ещё просто слишком глупы для каких бы то ни было взрослых отношений. Сама же Олеся была уже достаточно разумной, чтобы мечтать о любви и желать её, а та почему-то всё никак не спешила приходить к ней. И Олеся очень страдала из-за этого.
   Но, увы, первым мальчиком, обратившим на неё своё внимание, оказался вовсе не прекрасный принц, о котором грезят, наверное, все девочки, а старшеклассник из неблагополучной семьи с явными криминальными наклонностями. И всё произошло вовсе не так, как она себе это представляла в своих радужных мечтах. Напротив, такое ей могло привидеться только разве что в самом кошмарном сне.
   На этого мальчика Олеська обращала внимание и раньше. Он был чуть постарше и, в принципе, отличался довольно-таки привлекательной внешностью. Но в его взглядах, которые он украдкой бросал на Олесю, было нечто такое, от чего ей становилось очень сильно не по себе. Олеську от них просто в дрожь бросало, - а ведь она была не робкого десятка и всегда умела постоять за себя!.. Но это было сильнее её, и поэтому она всегда инстинктивно старалась держаться от него подальше.
   Но не получилось.
   В самом начале учебного года, буквально в один из первых же дней, случилось так, что учитель математики послала Олесю за журналом в учительскую, которая временно, из-за не законченного ещё ремонта, находилась не на своём привычном месте, а совершенно в другом кабинете. Причём, номер кабинета учительница как-то запамятовала и смогла лишь примерно объяснить его местоположение. Ну, а поскольку здание их школы было довольно-таки большое, новое и современное, то было совсем не удивительно, что нужную дверь Олеся сумела отыскать далеко не сразу. И она ещё должна была поблагодарить забывчивую учительницу хотя бы за то, что та смогла правильно указать этаж, на котором располагался временный кабинет учительской, - иначе, наверное, Олеське так и не удалось бы отыскать его во веки вечные веков.
   Ещё в самом начале своих поисков она натолкнулась на Наташу, которая по какой-то причине опоздала на урок. Расспрашивать её об этих причинах Олеська не стала, потому что попавшаяся ей навстречу одноклассница выглядела очень расстроенной и возбуждённой, а возможно, - как она поняла уже гораздо позже, - попросту напуганной. Но Олеська не придала этому особого значения, - мало ли, что могло её так расстроить!.. С Наташей они давно уже практически не общались, так что вникать в её проблемы Олеська не собиралась. В конце концов, существовала вероятность, что Наташа просто расстроилась из-за своего непреднамеренного опоздания на урок и теперь боялась, что учитель запишет ей замечание в дневник.
   Правда, даже будучи полностью сосредоточенной на поисках нужного кабинета, Олеська всё-таки краем глаза успела уловить, что Наташа выскочила из-за угла как-то слишком уж поспешно, испуганно озираясь по сторонам, и тут же торопливо начала одёргивать на себе одежду. Правда, что именно у неё было там не в порядке, Олеська так и не разглядела, - да она и не особенно старалась. Ей хватало сейчас и своих собственных проблем, потому что, даже заглядывая во все кабинеты подряд, она никак не могла отыскать растворившуюся в воздухе учительскую. Наташа же, увидев Олесю, тут же бросилась к ней, как Олеське почему-то показалось, с радостью и облегчением.
   Но она отметила всё это про себя чисто автоматически и не придала случившемуся особого значения. Смысл происходящего дойдёт до неё гораздо позже.
   - Привет! - воскликнула Наташа. Обычно очень аккуратная, - сегодня она выглядела какой-то потрёпанной, а её голос почему-то звучал несколько испуганно и даже слегка дрожал. - Что ты здесь делаешь?
   - Учительскую ищу, - рассеянно отозвалась Олеся, оглядываясь по сторонам. - Ты случайно не знаешь, в каком она сейчас кабинете?
   - Я слышала, что где-то здесь... - начала было говорить Наташа и вдруг осеклась, так и застыв с открытым ртом, словно кто-то выключил звук. - Ну, ладно, я побежала на урок! - добавила она вдруг совершенно неожиданно и поспешно зашагала прочь, почему-то часто и испуганно оглядываясь.
   Открывая дверь обнаруженного, наконец, с такими трудами кабинета, Олеська, опять-таки краем глаза, успела заметить, как из-за того же самого угла, из-за которого буквально минутой ранее выскочила Наташа, вышел старшеклассник и почему-то остановился.
   Олеся взяла журнал и поспешила на урок. Но тут дорогу ей перегородили. Она удивлённо подняла глаза и увидела того же самого старшеклассника, который сейчас, как-то странно похабно ухмыляясь, стоял у неё на пути.
   Олеся остановилась, по-прежнему недоумённо глядя на парня. Знакомы они с ним не были; правда, она слышала краем уха, что его зовут Сергей Галкин, и что он довольно известный в их школе хулиган, по которому давно уж колония плачет. Он был старше года на два, и Олеся действительно в первый момент совершенно искренне не поняла, что ему от неё надо.
   - Что-то ищешь? - как-то странно озабоченно озираясь по сторонам, спросил её Галкин.
   До сих пор у них никогда не было ни повода, ни возможности общаться, и Олесю, естественно, необычайно удивил его вопрос. Ещё большее недоумение вызвал у неё его какой-то воровской, бегающий взгляд. Но пока Олеся не видела никакой необходимости опасаться его. В конце концов, они с ним находились сейчас в самом центре школы; по обеим сторонам от них были кабинеты, в которых в этот миг шли занятия, и поэтому с ней просто не могло сейчас произойти ничего плохого.
   Конечно, если бы они с ним столкнулись на безлюдной улице в тёмном переулке, Олеська сразу же всё поняла бы. Но в школе, средь бела дня, в самый разгар занятий, среди целой кучи людей, - пусть даже и скрытых от них сейчас закрытыми дверями, но, без сомнения, готовых сразу же прийти на помощь, стоит только позвать!..
   Поэтому Олеся, не подозревая ничего плохого, вежливо ответила:
   - Уже нашла.
   - А что искала? - зачем-то задал новый вопрос Галкин. Олеська уже только потом поняла, что таким образом он нарочно тянул время, пытаясь убедиться, что, кроме них, в огромном коридоре никого больше нет.
   - Учительскую, - отозвалась девочка и решительно шагнула мимо, надеясь, что теперь-то он оставит её в покое и даст пройти.
   Но парень вместо этого уверенно взял её под руку и, как показалось Олеське, слегка подтолкнул её к стене.
   - А теперь ты куда идёшь? - продолжил он свои расспросы, кивая на журнал в её руке. - На урок?
   - Да, - сказала Олеся и снова попыталась пройти мимо.
   Но Галкин, бросив ещё один быстрый взгляд по сторонам, вдруг прижал её к стенке.
   В первый момент Олеська попросту не поняла, что происходит. И только лишь почувствовав его руки, грубо ощупывающие её тело, она испугалась по-настоящему.
   Сердце забилось в груди, как пойманная птичка. Олеська не знала, что делать, и как вообще вести себя в такой ситуации. С одной стороны, он, вроде бы, не делал пока ещё ничего страшного, и поэтому кричать и звать на помощь, как показалось Олеське, было совершенно нелепо. И, что самое главное, безумно стыдно. Она сейчас даже мысли не могла допустить о том, что кто-то может застать её здесь в подобной весьма двусмысленной ситуации, на что, видимо, и рассчитывал Галкин. Но, в то же время, продолжения, естественно, она не желала и боялась, и поэтому прекрасно осознавала, что необходимо немедленно положить этому конец...
   Все эти мысли успели промелькнуть в Олеськиной голове буквально за считанные мгновения, хотя тогда ей казалось, что прошло уже очень много времени. Но на самом деле в действительности весь этот кошмар длился всего лишь несколько секунд. Где-то невдалеке послышался цокот каблучков, - причём, судя по звукам, к ним приближалась взрослая женщина, возможно, учительница, - и Галкин тут же отскочил в сторону и бросился прочь, исподтишка косясь то на свою жертву, то на пустой пока ещё коридор.
   Олеське потребовалась секунда на то, чтобы прийти в себя. Она всё ещё не вполне осознавала, что конкретно с ней произошло, но при этом испытывала самый настоящий ужас. В последующее же мгновение она кинулась навстречу этим приближающимся шагам, - то есть, в сторону, противоположную той, в которой скрылся Галкин.
   Из-за угла действительно вывернула учительница. В первое мгновение Олеська чуть было не бросилась к ней в поисках защиты, но, так и не решившись на это, прошла мимо. Просто в самый последний момент она вдруг осознала, что попросту не сможет найти подходящих слов, чтобы хоть кому-нибудь рассказать о том, что с ней произошло.
   К тому же, эта учительница, проходя мимо Олеськи, бросила на неё такой подозрительный взгляд, словно сразу же догадалась, что девочка занималась здесь чем-то непристойным. И выражение её лица при этом отнюдь не добавило ей оптимизма.
   Окольными путями, шарахаясь от каждого шороха и избегая хоть кому-нибудь попадаться на глаза, Олеська пробралась к своему классу. И, уже в тот самый миг, когда она уже почти поверила в своё чудесное спасение, она снова увидела Галкина. Он поджидал её у самых дверей нужного ей кабинета. От неожиданности и страха у Олеськи даже ноги подкосились. На губах парня снова появилась всё та же самая плотоядная ухмылка, и он опять попытался перегородить ей дорогу. Но, к счастью для Олеськи, вдали снова послышались чьи-то шаги, и Галкина тут же как ветром сдуло.
   Олеся поспешно юркнула в класс, искренне надеясь на то, что подобное происшествие окажется первым и последним в её жизни.
   Вообще-то, она всегда считала себя довольно смелой девушкой, но последующие несколько дней она прожила в постоянном не проходящем страхе. Галкин, которого раньше она видела, разве что, только лишь изредка, да и то мельком, теперь на переменах постоянно крутился где-то поблизости. Он не пытался больше пока подходить к ней, - ведь рядом было слишком много нежелательных свидетелей, - но Олеся чувствовала, что он преследует её и ожидает момента, чтобы снова напасть. И она просто смертельно боялась. И его самого, и его страшной улыбки потенциального насильника, и того, что он сможет сделать ещё, если ему когда-нибудь представиться такой случай.
   А случай ему действительно вскоре представился.
   Правда, к тому времени уже прошло несколько недель, почти изгладивших из Олеськиной памяти первоначальное впечатление и шок, который она при этом испытала. И она уже даже начала понемногу успокаиваться, ошибочно полагая, что ей больше ничего не грозит. А в это время, как оказалось, Галкин был где-то поблизости и терпеливо выжидал...
   Однажды получилось так, что Олеська вместе со своим соседом по парте Димкой осталась после уроков дежурить по классу. У них в школе, - да, наверное, и во многих других школах тоже, - было такое правило: ученики в конце дня должны были сами вымыть пол в своём кабинете. И в тот день настала их очередь. В принципе, в этом не было ничего особенно страшного и занимало, от силы, полчаса времени, - не больше. А кроме того, Олеська прекрасно ладила с Димкой, и, признаться честно, для неё это была единственная возможность хоть немного пообщаться с ним. Потому что никаких других шансов у неё по-прежнему не было.
   Кстати, Олеська так никогда и не поняла, почему. Даже потом, спустя много лет, она всё ещё терялась в догадках по этому поводу и не могла уразуметь, почему из их довольно-таки серьёзной дружбы так ничего и не вышло.
   К тому моменту им обоим уже исполнилось по двенадцать лет. И все эти годы, начиная с самого первого класса, их связывала тайная дружба, которая никак не могла перерасти в явную. Но в этом не было Олеськиной вины. Димка с самого начала очень сильно нравился ей, и она всегда тешила себя надеждой, что, рано или поздно, они начнут с ним встречаться. Более того, самое смешное и нелепое во всей этой ситуации заключалось в том, что Олеська тоже давно нравилась Димке. И она знала об этом совершенно точно, поскольку их мамы работали на одном предприятии, и Димкина мама рассказывала Олеськиной, что её сын давно уже влюблён в свою соседку по парте. При этом женщины очень нравились друг другу; их дети, соответственно, тоже всегда вызывали у них обеих симпатию, и поэтому, зная об этой их тайной дружбе, они обе тоже всегда надеялись, что со временем она перерастёт в нечто большее.
   Но за все годы их совместной учёбы сам Димка так никогда и ни единым словом не намекнул Олеське на то, что она ему нравится. Единственным признанием с его стороны мог служить лишь тот факт, что он упорно продолжал сидеть с ней за одной партой, хотя в старших классах у них давно уже была возможность пересаживаться по желанию. Учителя терпимо относились к этому и не запрещали садиться за одну парту с друзьями. Они ставили при этом одно лишь условие: не болтать на уроках.
   И единственными в целом классе, кто так и не воспользовался этим предоставленным им правом, были Олеся и Дима. Они никогда не обсуждали этот вопрос между собой, но изо дня в день, по молчаливому согласованию, садились вместе. Их одноклассники, разумеется, давно уже заметили это и посмеивались над ними, но не слишком сильно. Все как-то давно уже привыкли за это время, что Олеська с Димкой дружат, и давно уже не обращали на это внимания, разве что иногда, под настроение, поддразнивали их.
   Признаться честно, Олеська давно уже мечтала о том, чтобы эта их молчаливая дружба, наконец-то, переросла в нечто большее. Нет, она не была пока ещё влюблена в Димку. Но он нравился ей, - а в душе Олеся была уже достаточно взрослой девушкой, вполне созревшей для первой любви. А кроме того, Димка, пожалуй, был самым симпатичным мальчиком в их классе. Но предпринимаемые Олеськой время от времени робкие попытки продолжить общение с ним за пределами школы натыкались на полнейшее непонимание. Видимо, сам Димка просто пока ещё не дорос до всего этого.
   Так что стоит ли удивляться тому, что Олеське всегда нравилось дежурить вместе с её незадачливым соседом по парте, потому что для неё это была единственная возможность хоть немного побыть с ним наедине. При этом они с ним даже почти не разговаривали, - наверное, потому, что оба попросту не умели пока ещё это делать. Но они были вместе, и им было хорошо от этого.
   В тот день Олеська, оставив Димку что-то делать в классе, пошла в туалет выкидывать мусор. И на обратном пути столкнулась с Галкиным.
   Когда она увидела этого парня, идущего ей навстречу, её охватил самый настоящий ужас. В этот час школа была совершенно пустынна; уроки давно уже закончились, и поэтому рассчитывать на чью-либо помощь было попросту бессмысленно.
   Но Галкин, вопреки всем Олеськиным опасениям, только подмигнул ей и прошёл мимо. Олеся мигом добралась до своего класса, будучи всё ещё не в силах унять бешеное биение сердца и успокоиться. Но, в то же время, поскольку на этот раз он даже и не пытался приставать к ней, она подумала, что все неприятности уже позади, и больше ей ничего не грозит.
   Наивное заблуждение!.. Оно дорого ей стоило!..
   Потом, спустя много лет, Олеська никак не могла уразуметь, почему тогда вела себя так безропотно и боялась этого хулигана так панически. Нужно было бежать, кричать, драться, в конце концов, надеть ему ведро на голову, рассказать маме или ближайшей же появившейся на горизонте учительнице. Но всё это прекрасно могла осознавать взрослая сложившаяся женщина, прошедшая огонь, воду и медные трубы. А тогда она была до смерти испуганной двенадцатилетней девочкой, обмирающей от ужаса каждый раз при виде этого негодяя. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и беззащитной перед ним. И не знала, что делать.
   Некоторое время спустя ей опять потребовалось пойти в туалет, - нужно было вылить грязную воду и налить чистой. Олеся пустилась в этот путь не без некоторого содрогания, поскольку туалет находился на другом конце коридора, за поворотом, - то есть, довольно далеко от их класса. Конечно, она вполне могла бы попросить сходить туда Димку, но гордость попросту не позволила ей так поступить. Несмотря на пережитый страх, в глубине души Олеська просто не готова была признать, что кто-то может так сильно её напугать.
   Она снова увидела Галкина. Он сидел на подоконнике практически около самого туалета. Причём, он был не один. Рядом с ним стоял мальчишка из Олеськиного класса, Женька Круглов, хулиган-второгодник, которого все одноклассники жутко боялись. Все, кроме самой Олеськи, - поскольку до сих пор она вообще всегда считалась очень смелой, умела постоять за себя, и все ребята знали, что она никому не даст спуску. Но в тот момент, увидев Круглова вместе с Галкиным, Олеся вдруг почувствовала, что вскоре, пожалуй, присоединится ко всем остальным и тоже будет бояться его...
   Парни проводили её недобрыми взглядами, но не окликнули и не попытались приблизиться. И это снова дало Олеське ложное ощущение безопасности. Возможно, - наивно подумала она, - тот неприятный случай был просто недоразумением, и Галкин на самом деле вовсе даже и не собирался преследовать её... Возможно, он даже и сам-то давно позабыл об этом, и она напрасно продолжает бояться его все эти месяцы...
   На обратном пути ей снова пришлось пройти мимо них. При этом Олеське почему-то показалось, что Галкин рассказывает о ней своему приятелю, но это было чисто интуитивное ощущение, не подкреплённое ни единым донёсшимся до её ушей звуком. Но, как бы то ни было, а они опять позволили ей беспрепятственно пройти мимо, и Олеська окончательно успокоилась, утратив бдительность и поверив в то, что случившееся больше никогда не повторится.
   Она принесла воду в класс и собралась мыть пол. Димка вытирал мел с доски. И в этот самый момент неожиданно открылась дверь, и в кабинет вошёл Галкин.
   У Олеськи, в буквальном смысле слова, сердце ушло в пятки. Видимо, испуг слишком явно отразился на её лице, потому что Галкин, глядя на неё, очень серьёзно произнёс:
   - Не бойся! Я ничего тебе не сделаю! Мне просто надо поговорить с тобой!
   Его голос при этом был спокойным и ровным. На лице не было привычной похабной ухмылки, и Олеся впервые отметила про себя, что он, в принципе, довольно-таки симпатичный парень. И, если бы они с ним познакомились при других обстоятельствах, то он, вполне возможно, мог бы даже понравиться ей. Но их встреча произошла таким образом, что любые симпатии были теперь напрочь исключены. И Олеся точно знала, что, даже если бы он полностью раскаялся и никогда больше не повторил ничего подобного, ей всё равно было бы в жизни не забыть обстоятельства этого их "первого свидания". И не простить того, что он тогда сделал.
   - Чего тебе надо? - спросила Олеся у него, стараясь говорить спокойно и твёрдо и не показывать охватившего её безумного страха.
   В принципе, внешне ей это почти удалось, потому что она всегда неплохо умела владеть собой, даже несмотря на то, что внутренне её буквально сотрясала дрожь.
   - Да просто хочу с тобой поговорить! - как-то почти по-доброму усмехнулся Галкин. - Давай выйдем на минутку! Не бойся, я тебя не трону!
   Несмотря на всю свою наивность, Олеся уже была достаточно научена горьким опытом, чтобы снова не попадаться на такую удочку.
   - Говори, что хотел, и убирайся! - твёрдо заявила она.
   - Ну, зачем ты так со мной?.. - обиженно пожал плечами Галкин. - Я же ничего страшного тебе не сделал! Мне действительно надо кое-что сказать тебе! Слушай, пацан! - обратился он к стоящему чуть в стороне от них Димке. - Выйди-ка на минутку! Нам поговорить надо!
   Всё это произошло так быстро, что Олеся даже не успела ничего сделать. Уже потом ей пришла в голову мысль, что нужно было попросить Димку остаться, потому что при свидетелях Галкин просто не осмелился бы приблизиться к ней. Но в тот момент она просто растерялась и как-то не сообразила этого, - ведь, что ни говори, а она была всего лишь глупым и достаточно доверчивым ребёнком. На какой-то миг ей даже показалось, что Галкин хочет попросить у неё прощения за то, что произошло, - или просто попросить её молчать и никому не рассказывать об этом...
   И Димка, тоже, видимо, не заподозривший ничего дурного, равнодушно пожал плечами и молча вышел из кабинета.
   Галкин зачем-то шагнул вслед за ним к двери и... запер её на задвижку. После этого он медленно повернулся к Олеське. И в тот же миг она всё поняла.
   Его лицо за какое-то мгновение преобразилось настолько, что теперь перед ней, казалось, стоял совершенно другой человек. На его губах играла уже знакомая ей по прошлому разу похабная ухмылка. И Олеська - несколько запоздало, к сожалению, - перепугалась до полусмерти и даже сама поразилась тому, как можно было оказаться такой дурой, чтобы по собственной воле опять остаться с ним наедине.
   - Открой дверь! - потребовала она, по-прежнему стараясь говорить спокойно. А впрочем, на этот раз это удалось ей уже без малейшего труда. Первоначальный мгновенный испуг прошёл, и Олеська действительно уже полностью овладела собой. И она словно заранее знала, как ей следует сейчас себя вести.
   Спустя ещё несколько лет, побывав во многих переделках, Олеська поймёт, что в минуты реальной опасности она чувствует себя гораздо спокойнее и увереннее, чем в преддверии её. В такие моменты она вдруг обретала поразительное хладнокровие и выдержку. Естественно, ей бывало страшно, - да иначе просто и быть не могло, - но в такие моменты она словно отделялась от своего тела и наблюдала всю эту сцену со стороны. Какой-то странный инстинкт самосохранения словно подсказывал ей, как нужно вести себя, и как следует поступать, чтобы не навредить себе ещё больше. И он никогда её не обманывал.
   Вот и сейчас Олеська твёрдо знала, что самое главное во всей этой ситуации - сохранять хладнокровие. Нельзя было ни в коем случае показывать этому потенциальному насильнику, насколько ей страшно. Её ужас только придал бы ему сил и уверенности. Тогда как её спокойствие окажется для него не самым приятным сюрпризом и, возможно, даже сумеет остановить.
   - Сейчас открою! - в ответ на её грозное требование пообещал Галкин, приближаясь к ней. - Вот только пощупаю тебя и открою!
   - Если ты подойдёшь ко мне, я закричу! - предупредила его Олеся.
   В глубине души она прекрасно осознавала, что кричать сейчас совершенно бессмысленно. В школе практически никого не осталось, и надежды на то, что её хоть кто-нибудь услышит, почти не было. Разве что только Димка, стоящий сейчас за дверью... Но, тем не менее, это всё-таки был шанс, и Олеська собиралась использовать его на все сто процентов.
   Галкин, разумеется, не внял её предупреждению. Он схватил её и попытался прижать к себе.
   - Помогите! - закричала Олеся.
   Как ни странно, это подействовало. Галкин тут же выпустил её и отступил на шаг назад.
   - Чего ты орёшь? - рявкнул он. - Я же сказал, что ничего тебе не сделаю! Только пощупаю тебя и уйду!
   - Открой дверь, иначе я снова закричу! - пригрозила Олеська, непроизвольно отступая всё-таки на шаг назад.
   Галкин смотрел на неё в раздумье, но не трогался с места. Уходить он, естественно, не собирался, поскольку ещё не получил желаемого, но и приближаться к Олеське тоже, похоже, опасался. Позже он скажет, что она нравилась ему... в определённом смысле. И он не желал отступать так просто, хотя и понимал заранее, что с ней хлопот не оберёшься.
   - Слушай, да не ори ты!.. - попросил он. - Я ничего тебе не сделаю!
   - Открой дверь! - повторила Олеська.
   - Знаешь, давай с тобой договоримся!.. - чуть подумав, предложил "компромисс" Галкин. - Дай мне только тебя за грудь потрогать, и я сразу же уйду!
   Олеська быстро взвесила все "за" и "против". И решилась.
   - Хорошо, потрогай! - кивнула она, выпячивая грудь. А она у неё была уже, надо заметить, довольно выдающаяся для её возраста, хотя сейчас её это вряд ли могло особенно обрадовать. - И открывай дверь!
   Галкин протянул к ней руку. Но, естественно, этого ему показалось мало, и другой рукой он снова попытался прижать её к себе.
   - Помогите!!! - заорала Олеська ещё громче прежнего.
   Галкин выругался и отскочил в сторону. Потом он открыл, наконец, задвижку и распахнул дверь, показывая жестом, что она может выходить. Олеська тут же, не раздумывая, выскочила из кабинета. За дверью она увидела Димку, глядящего на неё испуганными глазами, и Женьку Круглова, на лице которого, напротив, было написано сильнейшее любопытство и даже какой-то животный восторг. Больше в коридоре никого не было. И похоже было на то, что никто, кроме этих двоих, не слышал её криков.
   Галкин вышел из кабинета следом за ней и обронил недовольным тоном:
   - Чокнутая!..
   Ждать дальнейшего развития событий Олеська не стала. Какое-то шестое чувство подсказало ей, что Галкину и Круглову потребуется не так уж много времени, чтобы понять, что школа совершенно пуста, и сейчас она действительно абсолютно беззащитна перед ними. К счастью для себя, в минуты опасности Олеська соображала на редкость быстро. И поэтому уже в следующее мгновение она заскочила обратно в класс и, захлопнув за собой дверь, заперла её на задвижку.
   Ей повезло. Она смогла опередить их буквально на долю секунды. Дверь тут же затряслась под удами кулаков двух хулиганов, сообразивших, что опасаться им, в принципе, совершенно нечего, и теперь она в полной их власти. Но не тут-то было!.. За запертой дверью Олеся чувствовала себя в полнейшей безопасности. Правда, ей предстояло ещё как-то выбраться потом из класса и дойти до дома, но об этом она ещё успеет подумать после. А сейчас самое главное было то, что ей удалось ускользнуть от них.
   - Открой дверь! - услышала она голос Галкина. - Я тебя по-хорошему прошу!..
   Не обращая на его крики ни малейшего внимания, Олеська взяла швабру и начала мыть пол.
   - Открой, иначе тебе же потом хуже будет! - раздался голос Круглова, который тоже, видимо, решил присоединиться к своему приятелю в поисках острых ощущений и получить свою долю удовольствия.
   Но Олеся прекрасно отдавала себе отчёт в том, что хуже уже просто быть не может. Потому что она твёрдо решила, что больше никогда не допустит повторения подобной ситуации.
   Дома у неё был перочинный ножик, который она очень любила. Она частенько таскала его с собой, - не в целях самозащиты, разумеется, поскольку до сих пор ей такое даже и в голову не приходило, - а просто так. К сожалению, как раз в этот день она забыла прихватить его. Но в тот момент Олеська пообещала себе, что больше никогда не выйдет из дома без оружия и попросту прирежет всякого, кто посмеет хотя бы протянуть к ней свои поганые руки.
   Она приняла это решение совершенно спокойно и осмысленно, потому что в тот страшный момент, когда она оказалась в классе наедине с Галкиным, она впервые ощутила, насколько на самом деле женщина может быть беззащитна перед мужчиной. И поэтому она твёрдо пообещала себе, что больше подобное никогда не повторится.
   Стук в дверь прекратился. Олеська непроизвольно прислушалась, пытаясь определить, что именно там происходит. Может быть, они поймут, что теперь им до неё не добраться, и просто уйдут?.. - мелькнула у неё наивная мысль.
   Напрасные надежды!..
   - Эй, пацан, попроси, чтобы она открыла тебе дверь! - услышала Олеська приглушённый голос Галкина. По всей видимости, он обращался к Димке. - Скажи ей, что мы ушли!
   Как это ни странно, но ей было хорошо слышно его, даже через стенку. Правда, она так и не смогла уловить, что именно ответил ему на это Димка. Но просить её открывать дверь он не стал.
   В Олеськиной душе на миг даже шевельнулась тревога за одноклассника. Как бы, - подумала она, - эти подонки не избили его за то, что он отказался им помогать!.. Но тут уж она ничего не могла поделать и никак не сумела бы его защитить. Сейчас ей необходимо было в первую очередь позаботиться о себе самой.
   За дверью ещё некоторое время раздавались какие-то шорохи, а потом всё стихло.
   Олеська подошла к окну. Здание школы было крестообразным, и их кабинет находился практически в центре этого перекрёстка. Поэтому из окна их класса было видно другое крыло школы, - причём, очень хорошо, поскольку оно находилось практически всего в нескольких метрах. И в том крыле, у окна, Олеська увидела Димку. Вид у него был очень грустный. Он печально смотрел на неё через два стекла и небольшое расстояние, равное примерно половине ширины их класса. Ни Галкина, ни Круглова поблизости видно не было, и Олеська порадовалась уже тому, что сам Димка выглядит целым и невредимым. По крайней мере, они его не тронули, - а ведь она действительно всерьёз опасалась, что они могут отыграться на нём в случае неудачи.
   Увидев Олеську, Димка едва заметно покачал головой. Это был действительно почти неуловимый жест, - он, явно, боялся, что эти двое могут его увидеть, - но настолько красноречивый, что Олеська сразу же поняла его значение. Он словно словами сказал ей: ни в коем случае не открывай дверь, они ещё там!..
   Олеська кивнула в знак того, что хорошо поняла его, ободряюще улыбнулась Димке и продолжила уборку.
   Прошло довольно много времени, - по Олеськиным подсчётам, не менее получаса. Она давно уже закончила мыть пол и всерьёз задумалась над тем, как ей выбраться отсюда и благополучно добраться до дома. И в этот самый момент раздался тихий стук в дверь.
   - Кто там? - спросила она, разом снова насторожившись.
   - Это я, - послышался Димкин голос. - Открой, они уже ушли!
   У Олеськи даже и мысли не возникло усомниться в его словах. Она открыла задвижку, впустила Димку и тут же закрыла её снова. На всякий случай.
   - Я уже всё здесь вымыла, - сказала она Димке. - Ты сможешь сам вылить воду, поставить всё здесь на место и закрыть дверь?
   - Да, конечно, - кивнул он.
   - Тогда я сейчас уйду, хорошо? - спросила Олеся. - А ты всё тут доделаешь, ладно?
   Димка кивнул, поглядывая на неё с явной тревогой.
   Не долго думая, Олеська открыла окно и, благо, кабинет был на втором этаже, свесилась из него.
   - Ты, что, собираешься через окно выбираться? - испуганно спросил её Димка.
   Признаться честно, такая мысль уже приходила ей в голову, но, прикинув на глаз расстояние до земли, она вынуждена была от неё отказаться.
   - Только разве что в крайнем случае! - рассмеялась она в ответ на его слова. - Я просто хочу попросить кого-нибудь проводить меня!
   В этот момент проходивший мимо мужчина привлёк её внимание. Олеська внимательно оглядела его с ног до головы и пришла к выводу, что он заслуживает доверия.
   - Извините!.. - решилась окликнуть она его. - Вы не могли бы помочь мне?
   Мужчина поднял голову на незнакомую девочку в окне. Олеська старалась говорить спокойно и вежливо, но, вне всякого сомнения, выглядела при этом настолько взволнованной, что он, разумеется, не мог оставить её просьбу без внимания.
   - Да, конечно! - сказал он. - Что я должен сделать?
   - Вы не могли бы вывести меня из школы? - попросила Олеська.
   Она прекрасно понимала: существует вероятность того, что Круглов и Галкин затаились где-нибудь под лестницей и поджидают её. И она, к сожалению, слишком хорошо осознавала, что сейчас просто не сможет справиться с ними, тем более, что эти два подонка, похоже, объединились. Поэтому она не стала рисковать и искушать судьбу, пытаясь выбраться из школы самостоятельно, а решила заручиться поддержкой взрослого человека.
   Если эта её необычная просьба и удивила незнакомца, то он ничем этого не показал. Возможно, она действительно выглядела в тот момент очень напуганной и беспомощной, - она не знала. Могла только предположить, что это так и было на самом деле, - отчасти, потому, что она действительно перепугалась не на шутку и ещё не успела полностью прийти в себя, а отчасти, потому, что ей очень нужно было произвести на этого человека достойное впечатление, чтобы он не отказал ей. И мужчина, разумеется, - как понадеялась Олеська, - уже по одному её виду предположил, то это не розыгрыш, - просто действительно случилось нечто страшное. А может быть, он даже сумел догадаться, что именно, - ведь он же, в конце концов, был взрослым разумным человеком, а она - ещё довольно-таки маленькой девочкой.
   - Конечно! - сразу же согласился он. - Как мне вас найти?
   Олеська подробно объяснила ему, как отыскать нужный кабинет, закрыла окно и, наконец-то, смогла вздохнуть с облегчением, поверив в то, что на этот раз всё закончится для неё благополучно.
   Через минуту она осторожно выскользнула за дверь навстречу незнакомцу, который появился, спустя ещё буквально несколько секунд.
   Проходя по пустынным коридорам школы, Олеська непроизвольно со страхом оглядывалась по сторонам. Нет, она была уверена, естественно, что в обществе взрослого мужчины ей ничего не грозит, но всё-таки не могла успокоиться окончательно. Тем более, что она просто не представляла сейчас, как ей следует вести себя, если они встретят Галкина или Круглова. Но всё было тихо. Похоже, эти подонки поняли, что на этот раз им ничего не светит, и убрались восвояси, решив отложить развлечения до лучших времён. И Олеська со своим провожатым благополучно выбралась на улицу.
   - Поводить вас до дома? - спросил её незнакомец.
   - Нет, спасибо, не надо! - отозвалась она. Теперь-то Олеська была на все сто процентов уверена в том, что ей больше ничего не грозит. - Дальше я доберусь сама!
   - Вы уверены? - обеспокоено переспросил её мужчина. - Я мог бы проводить вас! Мне не трудно!
   Олеся на мгновение задумалась. В принципе, она жила буквально в двух шагах от школы, так что её провожатый потерял бы действительно не слишком много времени, если бы всё-таки довёл её до дома. Но, с другой стороны, ей и так было стыдно за то, что она побеспокоила этого совершенно не знакомого ей человека, - и оправданием ей могло служить лишь то, что у неё действительно не было выхода. А кроме того, - подумала Олеська, - не решатся же эти негодяи напасть на неё прямо посреди улицы!.. Это оказалось весьма серьёзным доводом, и она твёрдо покачала головой.
   - Нет, спасибо, дальше я сама дойду! - решительно проговорила Олеся. - Я живу тут неподалёку! Извините, пожалуйста, что я вас побеспокоила!
   - Да ничего страшного!.. - улыбнулся ей мужчина.
   Она попрощалась с ним и быстро зашагала к дому, спиной ощущая, что он ещё некоторое время смотрел ей вслед, прежде чем отправиться дальше по своим делам.
   События последующих дней слились в Олеськиной памяти в нечто единое, неразрывно связанное со стыдом и страхом. Да, нельзя было не признать, - вся последовательная цепь этих происшествий была достойным примером взросления, хотя такого, наверное, и врагу пожелать не решишься!..
   После некоторого колебания, связанного с вполне естественной стыдливостью и страхом перед тем, что это дело может получить весьма нежелательную огласку, Олеська всё-таки решилась рассказать обо всём маме. Та схватилась за голову, но только в первый миг. Мгновенно взяв себя в руки, она попыталась успокоить Олеську и объяснить ей, что такое происшествие, почти преступление, нельзя оставить безнаказанным. Скрепя сердце, Олеська согласилась. Она уже и сама поняла к тому времени, что, если ничего не предпринять по данному вопросу, то Галкин будет преследовать её снова и снова, - да ещё и приятелей своих подключит, вроде того же Круглова, пока не произойдёт что-нибудь более серьёзное. И более страшное.
   Заручившись Олеськиным согласием, мама переговорила с их классным руководителем Ириной Дмитриевной. Правда, Олеська знала, что эта учительница всегда её недолюбливала, и поэтому она не без оснований опасалась, что её личные чувства наложат свой отпечаток на её отношение к случившемуся. Но, к счастью, на этот раз она ошиблась. Несмотря на личную неприязнь, - и притом, довольно сильную, - к непокорной ученице, Ирина Дмитриевна едва в обморок не упала, когда узнала о происшедшем, - тем более, что это случилось в стенах их родной школы. И она тут же выяснила, что нужно делать в подобных случаях, и объяснила Олеськиной маме, как написать заявление, и куда его отнести.
   Галкин, прознавший о том, что Олеська обратилась в милицию, попытался было угрожать ей, но следователь по работе с несовершеннолетними быстро образумил его. Саму же Олеську вызывали к этому следователю один только раз, чтобы она рассказала о том, что произошло. Димку пригласили тоже, - в качестве свидетеля. Между Олеськой и Димкой никогда не было никаких разговоров на эту тему, и она так никогда и не узнала, догадывается ли её одноклассник о том, что произошло, и, если догадывается, то как он к этому относится, и что думает о самой Олеське в свете всех этих событий?.. Правда, она знала, что её мама кратко объяснила Димкиной, что произошло, да и с ним самим попыталась аккуратно переговорить, чтобы он понял, что ничего страшного не случилось, и Галкин ничего Олеське не сделал, - только напугал. Понял Дима или же нет - не известно. Но их отношения остались прежними.
   На суд Олеську, разумеется, не приглашали, поскольку она была несовершеннолетней. После суда Галкин несколько раз подходил к ней, когда никто его не видел. Он говорил, что его родителей оштрафовали из-за неё, и он непременно ей за это отомстит. Олеське было немного страшно и стыдно. Но не слишком сильно. Во-первых, потому, что теперь в кармане школьного фартука у неё всегда лежал нож, и она была полна решимости пустить его в ход при первой же возможности, если хоть кто-то - сам Галкин или его дружки-уголовники, которыми он пытался её запугать, - только приблизятся к ней. А во-вторых, следователь в милиции первым же делом посоветовал ей не бояться ничьих угроз. Он объяснил ей, что настоящие преступники в таких случаях никогда не запугивают попусту свою потенциальную жертву, - они действуют. А те, кто угрожает, как правило, ни на что другое попросту больше не способны.
   И Олеська поверила в это, потому что действительно, несмотря на все свои довольно жалкие попытки запугивания, Галкин больше не пытался приставать к ней. И все его рассказы о друзьях-уголовниках, которые непременно ей за него отомстят, тоже, к счастью, оказались просто выдумкой. Так что, несмотря на довольно сильный ужас, пережитый по вине этого подонка, никаких других последствий, слава Богу, не предвиделось. Хотя Олеська, наученная горьким опытом, ещё много лет не выходила из дома без своего верного перочинного ножика.
   Но, как уже не раз упоминалось, всё когда-нибудь проходит. И даже самые тяжёлые и страшные воспоминания, в конце концов, оказываются всего лишь воспоминаниями, оставленными где-то на задворках памяти.
   После Нового года, побывав на очередном родительском собрании, мама принесла домой не слишком радостное известие, которое Олеську слегка расстроило. Димкина мама рассказала ей о том, что они получили квартиру в весьма отдалённом районе, и через пару недель переезжают в неё. И Дима, естественно, будет теперь ходить в другую школу, поближе к дому.
   Димкина мама добавила, что её сын не желает переезжать, очень сильно расстраивается и даже плачет, - и всё это, якобы, из-за того, что он не хочет расставаться с Олеськой. Он даже заявил, что будет продолжать ходить в старую школу, несмотря на то, что добираться ему теперь до неё нужно было часа полтора - два. Но родители сказали ему, что это, разумеется, попросту невозможно, и теперь он обиделся на них и вообще отказывается с ними разговаривать.
   Олеську, конечно же, опечалила эта новость, но не слишком, потому что она лично не увидела в ней ничего особенно фатального. Она не восприняла Димкин переезд, как трагедию, потому что твёрдо была уверена, что это ничего не изменит в их отношениях. Если Димка захочет продолжать дружить с ней, то его переезд вовсе не станет преградой для этого. Они с ним по-прежнему смогут встречаться, созваниваться, переписываться, в конце концов, - если, конечно же, сам Димка будет не против.
   В какой-то степени Олеська, наоборот, признаться честно, даже обрадовалась этому и понадеялась на то, что теперь их дружба сможет, наконец-то, перейти на совершенно новый уровень. Ведь здесь, среди постоянных насмешек их глуповатых одноклассников, Димка никак не мог решиться предложить ей хоть что-то большее. Даже о том, что она нравится ему, Олеська знала только со слов его мамы, которой, вроде бы, не имело никакого смысла лгать в этом вопросе. Но сам Димка никогда даже и словом не обмолвился ни о чём подобном. И у Олеськи с годами уже возникло довольно твёрдое убеждение, что здесь, в этом классе, в привычной для них обоих обстановке, нерешительный Димка так и не заговорит о своих чувствах до самого окончания школы.
   В общем, на её взгляд, всё было легко и просто. Но в жизни, к сожалению, всегда всё оказывается несколько иначе.
   И, если Олеська не видела никаких особых препятствий для продолжения их дружбы, то Димка, похоже, рассматривал эту ситуацию под каким-то совершенно другим углом. До самого последнего дня Олеська всё ждала и надеялась, что Димка всё-таки заговорит. Но он по-прежнему молчал, как партизан. Более того, в последние дни его поведение вдруг очень сильно изменилось. Честно говоря, временами Олеське даже стало казаться, что это совсем не тот человек, с которым она дружила все эти годы. В общем, напоследок добрый и покладистый мальчик Дима сделал всё для того, чтобы Олеське совсем не трудно было забыть его.
   Во-первых, он как-то совершенно перестал обращать на неё внимание. Во-вторых, он неожиданно стал таким же грубым и невоспитанным, как и все остальные мальчики в их классе. В-третьих, - и это было, пожалуй, самым удивительным, а потому и самым болезненным для Олеськи, - он вообще пересел от неё за другую парту. Словно и не было всех тех лет, которые их с ним связывали...
   В общем, недели две Олеська очень внимательно наблюдала за всеми этими выкрутасами своего теперь уже, похоже, бывшего друга и перестала жалеть о том, что он переезжает.
   Правда, потом, в последующие годы, она не раз вспоминала о Димке и даже пыталась его найти. По старой памяти. К сожалению, - а может быть, и к счастью, - ей это так и не удалось. Что же касается самого Димки, то он никогда не предпринимал никаких попыток хоть как-то связаться с ней, несмотря на то, что уж он-то прекрасно знал, где её искать. Тайна их так внезапно оборвавшихся отношений так и осталась для Олеськи неразрешимой загадкой, которую ей, несмотря на все её старания, так никогда и не удалось разрешить.
   Но, несмотря на всё то, что их связывало, Димка не стал для Олеськи ни первой любовью, ни первым разочарованием. Скорее, действительно первой загадкой. В её жизни ещё будет немало таких же внезапно оборвавшихся отношений, - причём, не только с мужчинами, но и с женщинами. В качестве наглядного примера могла бы служить всё та же Даша, дружба с которой каждый раз непременно обрывалась с возвращением в город. И Олеся так никогда и не сумеет понять, какая именно черта её непростого характера заставляет людей бояться её и тихо исчезать из её жизни, попросту не рискуя брать на себя ответственность за дальнейшее развитие отношений с таким сложным и требовательным человеком, как она.
   И дело тут было даже и не в её собственных ужасных недостатках. Скорее, наоборот. Олеська пугала окружающих её людей своими весьма немногочисленными достоинствами. Общаясь с ней, видя её необыкновенную - где-то на грани фанатизма - честность, замечая за ней эту полнейшую самоотдачу по отношению к близким, её потенциальные друзья, видимо, просто пугались. Они сами обнаруживали в себе кучу самых различных недостатков, которые словно ещё больше обнажались на фоне Олеськиных странных манер, которые она пыталась довести до полного совершенства. Нет, она, разумеется, никогда не была идеальной, да и не считала себя таковой. Но порой - и она знала это - ей действительно удавалось создать такую видимость. И люди, которых пугала её уверенность в собственном превосходстве, просто бежали от неё, как от прокажённой, потому что, похоже, на её фоне они казались себе ещё хуже, чем были на самом деле.
   И это, наверное, было самой большой трагедией в её жизни.
  

Глава 6. Дина.

   День, когда Олеське завели, наконец, собаку, она запомнила на всю жизнь.
   Стоит ли упоминать о том, что изначально, естественно, она мечтала о немецкой овчарке? Потому что именно это была как раз та самая собака, которая могла бы оправдать все возложенные на неё надежды. И, разумеется, именно овчарки были бессменными героями почти всех книг, прочитанных ею, поскольку именно эта порода считается большинством собаководов самой умной, самой способной к обучению и безгранично преданной своему хозяину. И не без оснований.
   Так что стоит ли уточнять, что как раз овчарка была в Олеськином представлении именно той собакой, которая сумела бы стать для неё лучшим другом, смогла бы воплотить все её мечты и стремления и никогда не предала бы свою хозяйку?..
   Вообще-то, признаться честно, - в этих мечтах реалистичного было очень мало. В свои двенадцать с половиной лет Олеська была уже слишком разочарована в людях и искала любовь и верность где-то за пределами общения с ними. Так что было совершенно не удивительно, что на собаку она изначально возлагала слишком большие надежды. Которые, - что уж тут греха таить, - просто не могли осуществиться в силу очень многих причин. И, в первую очередь, потому, что собака, - любая, самая хорошая, самая умная и преданная собака, - всё-таки, к сожалению, всего лишь животное. Причём, животное далеко не безропотное, не безответное и не бессловесное, - а существо со своим характером, далеко не всегда идеальным, со своими желаниями, потребностями и привычками. И, несмотря на всё хорошее, что мы знаем об этих четвероногих друзьях человека, к сожалению, далеко не каждой собаке удаётся стать для своего хозяина таким вот самым лучшим и надёжным другом.
   Если бы Олеська относилась к приобретению щенка чуть проще, не так ответственно, а самое главное, не очеловечивала бы его изначально и не наделяла всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, возможно, всё могло бы сложиться совершенно иначе. Но, к сожалению, уже в том возрасте у неё были слишком завышенные требования. И по отношению к людям, от которых она всегда ожидала слишком многого и поэтому испытывала просто физическую боль, когда обнаруживала, что они не в силах соответствовать её чересчур завышенным понятиям. И от бедного животного, которое она уже заранее боготворила и превозносила так, что попросту немыслимо было отыскать такого щенка, который сумел бы оправдать все её безумные надежды.
   По обыкновению, Олеська сумела заразить этой своей мечтой половину класса. Странное дело, - но она, как всегда, не прилагала к этому ни малейших усилий. Просто в разговорах с одноклассниками она упоминала о том, что родители пообещали завести ей щенка. И уже через неделю все её случайные собеседники были искренне уверены в том, что им тоже просто жизненно необходима собака.
   Правда, с выбором породы они не могли определиться почти до самого конца. Несмотря на то, что мама согласилась купить Олеське собаку, любые самые робкие намёки дочери на необходимость приобретения именно немецкой овчарки повергали её маму в такой дикий ужас, что Олеся, боясь категоричного отказа, тактично уводила все эти разговоры в сторону и поспешно намекала на то, что согласна на любую другую служебную породу. В этом она была тверда, хотя уже через пару месяцев, к своему глубочайшему сожалению, пришла к выводу, что немецкую овчарку ей не заведут никогда и ни при каких условиях. Это, конечно же, было для неё более, чем просто печально. Но к тому времени она ждала уже желанного щенка так долго, что действительно была готова согласиться на любую собаку. Лишь бы только она была служебной, - то есть, большой, сильной и поддающейся дрессировке, - поскольку Олеська собиралась заниматься с ней очень и очень серьёзно.
   В конце концов, породу они выбрали, в принципе, совершенно случайно. Мама однажды обратила внимание на часто появляющегося у них во дворе рыжего с чёрным кучерявого пса, - довольно серьёзного с виду, но, в то же время, благодаря своим забавным жёстким кудряшкам, выглядевшего совсем не таким злобным и опасным, как немецкая овчарка. Олеся тут же отыскала подобную собаку в одной из своих книг и выяснила, что это - эрдельтерьер. Она также прочитала и о том, что собаки этой породы очень умные, в меру злобные и обладают прекрасными служебными качествами, - хотя, в силу своего природного упрямства, поддаются дрессировке не так легко, как, например, те же овчарки. Но, тем не менее, это всё-таки была служебная порода, которая в различное время хорошо зарекомендовала себя и использовалась везде: и в армии, и на границе, и в милиции, и в охране, и даже на охоте, - поскольку эрдельтерьеры действительно очень сильные и смелые собаки и с ними запросто можно идти хоть на медведя.
   В общем, за неимением лучшего, они решили пока остановиться именно на этой породе. И Олеся изо всех сил постаралась поглубже загнать некоторое разочарование по поводу такого выбора, - не слишком удачного, как покажет время, - и сосредоточиться на отличных служебных качествах эрделей, способных проявиться на любой работе.
   Правда, её всегда немного смущало то, что собаки этой породы считаются очень упрямыми, - и любой собаковод, имевший дело с терьерами, прекрасно поймёт, какой смысл вкладывается в это определение. Заводить такую собаку следует людям, уже имеющим опыт общения с животными. Но тогда Олеська была уверена, что мифическое упрямство её будущего щенка вовсе не станет преградой их верной и преданной дружбе.
   И вот, наконец, пришла весна. Объявлений о продаже щенков было так много, что они с мамой слегка растерялись и даже испугались. Ведь на самом деле они с ней совершенно не разбирались в собаках, - даже несмотря на тонны прочитанных Олеськой книг, - и поэтому просто не знали, кому отдать предпочтение...
   Но случай, как всегда, представился сам и совершенно неожиданно. Кто-то на маминой работе, зная, что они ищут щенка, дал ей адрес знакомой, у которой они недавно появились, и которая готова продать их по вполне приемлемой цене. Мама тут же позвонила этой женщине, и им без долгих разговоров предложили сразу же приехать.
   Олеське до самого последнего момента не верилось, что она действительно получит долгожданного щенка, даже несмотря на то, что всё уже, вроде бы, было решено, и теперь оставалось только лишь выбрать. Но она так долго и страстно мечтала о собаке, что теперь ей просто немыслимо было осознать, что она её, наконец-то, обретёт...
   Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться...
   Взволнованная мама и дрожащая от предвкушения Олеська позвонили в нужную им квартиру. Дверь открыла женщина, из-за спины которой тихо, без единого звука, вышла собака.
   Она была очень красивой, хотя и несколько крупноватой для эрделя, но в Олеськиных глазах это как раз было неоспоримым преимуществом, свидетельствующим в её пользу. На Олеськин требовательный взгляд, эрдели всё-таки были несколько мелковаты, а ей хотелось бы иметь именно большую собаку, - настоящего помощника и защитника. И мать щенков вполне соответствовала её требованиям.
   Хозяйка собаки проводила их в комнату, где мирно спали пять щенят. Их мать вошла следом и спокойно легла на пороге, разглядывая людей, как показалось Олеське, с затаённой грустью в глазах. Она как будто действительно понимала смысл происходящего. Но при этом она даже и не пыталась помешать им.
   - Вот эти двое - мальчики, - сказала хозяйка, показывая им своих малышей. Они к тому времени уже все проснулись и теперь с довольным видом копошились вокруг матери. - А вот эти три - девочки. Правда, вот эта, - она подняла на руки одного из щенков, - очень слабенькая. Я её даже и предлагать не буду, чтобы потом претензий не было! А вот эти две девочки, - они примерно одинаковые. Смотрите, выбирайте, - какая из них вам больше нравится!
   - А кого бы вы посоветовали? - нерешительно спросила мама, глядя на малышей в полнейшем недоумении и растерянности. Все они на их неопытный взгляд казались им совершенно одинаковыми, - даже мальчики.
   Хозяйка собак начала рассказывать.
   - Ну, вот эта девочка, - она снова взяла одного из щенков на руки, - очень спокойная. Она никогда не скулит, не безобразничает. Она очень напоминает мне мою Долли в детстве. По своему опыту могу сказать, что она очень легко привыкнет к новому дому. Потому что вот эта, - она взяла на руки другую малышку, - напротив, поначалу будет очень скучать и плакать. Она сильно привязана к матери, бегает за ней хвостиком, и поэтому будет очень тосковать по ней, - возможно, даже несколько дней. И ещё мне кажется, что она вырастет более злобной. Зато первая, возможно, будет более послушной.
   Женщина посадила к себе на колени третьего щеночка, который с виду, особенно в сравнении с более крепкими и упитанными братьями и сёстрами, действительно казался совсем крохотным и худеньким.
   - Эта девочка родилась очень слабенькой, - пояснила она. - Я даже думала, что она не выживет. Видите, насколько она меньше всех остальных!.. Я её даже никому не предлагаю, чтобы потом проблем не было. Надеюсь, что мне удастся потом отдать её кому-нибудь из знакомых, - в добрые руки, как говорится. Я даже не буду пытаться её продать, - просто подарю. Её будет очень трудно вырастить. Но зато она, я думаю, должна быть очень умной! Природа, как правило, компенсирует какие-либо недостатки в физическом развитии животных тем, что они бывают гораздо более умными, чем их здоровые собратья! Но ей надо будет подобрать очень хорошего и опытного хозяина, который сумеет её вырастить!
   При всей жалости к ослабленному щенку, даже при надежде на его необычайный ум, Олеська с мамой не обладали достаточными знаниями, чтобы вырастить из него здорового и сильного пса. Так что этот вариант действительно отпадал изначально. Что же касается оставшихся двух девочек... То тут действительно было, над чем подумать!..
   Уже потом, став более опытным собаководом, - слово "собачник" Олеська всегда ненавидела и никогда не употребляла его ни по отношению к себе, ни по отношению к другим, - она поняла, что брать нужно было, конечно же, именно второго щенка. Возможно, с ним действительно было бы несколько труднее поначалу, когда он первые пару ночей скулил бы и искал мать, но зато потом было бы гораздо лучше. Любовь к матери, которая для этой собачонки была важнее всего в жизни, сама собой перешла бы на хозяина и со временем превратилась бы в безмерную верность и преданность. И тогда, возможно, из этого щенка действительно удалось бы вырастить именно такого обожающего свою хозяйку друга, о котором Олеська всегда мечтала.
   Но они с мамой, немного посоветовавшись, выбрали её сестрёнку. Точнее, если уж говорить начистоту, то Олеська-то как раз предпочла бы другого щенка, но для её мамы, ужасно напуганной предстоящими трудностями, решающими оказались слова хозяйки о том, что эта девочка напоминает свою мать в детстве, и это стало самым веским аргументом в её пользу, так как мать щенков, лежащая рядом и наблюдающая за ними своими печальными всё понимающими глазами, действительно производила впечатление необычайно умной собаки.
   Итак, выбор был сделан. Выбор не совсем правильный, как покажет будущее, но на тот момент это пока не имело ни малейшего значения. Олеська была на все сто процентов уверена в том, что без проблем справится с любыми поджидающими её на этом тернистом пути трудностями. И она действительно, как покажет время, сумела всё преодолеть. Но впереди её ожидали совсем другие проблемы, о которых она, в душе идеализировавшая собак, в тот момент просто ещё не имела представления...
   Щенок действительно оказался очень разумным и, что самое главное, совершенно спокойным. На него не произвело ни малейшего впечатления ни то, что его отняли у матери, ни даже то, что его поместили в абсолютно непривычную для него среду. Для этого щенка, казалось, ничего не имело особого значения...
   Уже гораздо позже, спустя несколько лет, Олеська поймёт, что для этой собаки по жизни вообще ничего не имело значения. Она относилась с полнейшим равнодушием к окружающему миру. Ко всем без исключения. И ни любовь, ни верность, ни преданность были ей попросту неведомы.
   Но всё это будет уже потом. А пока Олеська была просто безмерно счастлива.
   Последующие несколько недель она почти не помнила. Это было нечто непрерывное и однообразное, связанное с ежесекундным уходом за щенком. Оказалось, что собака - это тот же самый ребёнок. Она требовала заботы и внимания днями и ночами. За ней нужно было убирать, её необходимо было кормить и расчёсывать, а потом выяснилось, что её нужно ещё и стричь, и, причём, довольно часто, - и это, пожалуй, оказалось самой, что ни на есть, неприятной неожиданностью и для Олеси, и для её мамы. И ещё многое, многое другое...
   Но Олеська преодолевала все эти испытания без малейших сожалений и раскаяний. Ей доставляла необъяснимое удовольствие каждая секунда, потраченная на её щенка. Олеська назвала её Диной, - разумеется, с маминой подачи, как же иначе; у неё самой на уме были гораздо более экзотические клички, но она так и не осмелилась даже намекнуть на это. И, несмотря на довольно сильную усталость, Олеська была готова возиться с нею до полного изнеможения.
   И первые несколько недель это действительно было именно так. Вечером Олеська с трудом доползала до кровати, падала на неё и тут же засыпала, как убитая. Потом наступили летние каникулы, - да и щенок стал чуть постарше, - и у неё появилось немного больше свободного времени. Она уже не так уставала. А вскоре её жизнь окончательно вошла в привычное русло.
   Но труднее всего было именно в эти первые недели, потому что тогда она ещё не выносила щенка на улицу. Все собаководы придерживались различного мнения на этот счёт. Одни считали, что приучать щенка к улице нужно с первого же дня жизни, потому что потом, когда он уже поймёт, что все "свои дела" можно делать и дома, переучить его будет уже очень трудно. И это действительно правда. Если бы не одно "но".
   Как раз в те годы, благодаря обилию появившихся вдруг собак и их, в принципе, совершенно бездумному и бесконтрольному разведению, в городе свирепствовали самые настоящие собачьи эпидемии. Чумка и энтерит, - не зная научных наименований этих диагнозов, собачники называли их именно так, - косили щенков даже не десятками, а сотнями. Смертность среди молодых собак была просто фантастическая. Причём, рисковали заболеть даже те щенки, которых не выносили на улицу. Всегда существовала опасность, что хозяева могут попросту притащить страшный вирус на своей собственной обуви.
   Конечно, умирали не все, - часть собак выживала, - но никто, ни один ветеринар, не мог поручиться за то, как именно пройдёт болезнь в том или ином случае. Порой случались чудеса, и совершенно безнадёжный, вроде бы, малыш, которого давно уже все списали со счетов, умудрялся выкарабкаться и встать на ноги. А бывало и иначе, - причём, гораздо чаще, - когда абсолютно здоровое накануне животное вдруг падало и через день - другой умирало...
   Специфического лечения против этих болезней не существовало. Конечно, делали какие-то уколы, давали таблетки, но всё это, по большому счёту, лишь помогало организму собаки справиться с инфекцией. Шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят. И Олеська, разумеется, не хотела рисковать.
   В принципе, те, кто постоянно имеет дело с собаками, со временем приучаются философски смотреть на подобные вещи. Но Олеська пока ещё была очень юным собаководом. И для неё Дина была не просто домашним животным, - она была для неё самым лучшим и, к тому же, единственным другом. И Олеська точно знала, что просто не переживёт, если с её Динкой хоть что-то случится...
   Спасение было одно - прививки. Правда, мнения собачников по этому вопросу тоже не совпадали. Одни - и Олеська как-то интуитивно присоединилась именно к ним - считали прививки действительно панацеей от всех бед и были уверены, что к привитой собаке не прицепится никакая инфекция. Другие же, - и, как это ни странно, но их было большинство, - полагали, что прививки - это лишняя трата денег, и животному не будет от них никакой пользы.
   Хотя, впрочем, - а что в этом такого удивительного?.. Несмотря на то, что, благодаря прививкам, в последние десятилетия удалось победить практически все человеческие болезни, до сих пор находятся противники всеобщей вакцинации, уверяющие, что как раз от прививок-то и все беды... Так что же говорить о животных, вакцинация которых вообще находилась тогда чуть ли не в зачаточном состоянии?..
   Но хозяйка Дининой матери, например, считала, что прививки делать необходимо, и Олеська была согласна с ней на все сто процентов. Именно она дала им телефон и адрес людей, которые занимаются этим и привозят из Москвы хорошую качественную вакцину. Стоила она недёшево, - в ветеринарке, естественно, в те времена можно было сделать прививку совершенно бесплатно, - но знающие люди уверяли, что вакцина там совершенно другого качества.
   Эта же женщина посоветовала Олеське пока попытаться приучить щенка к балкону, объяснив, что это может иногда пригодиться и потом, в более зрелом возрасте. Не всегда есть возможность срочно вывести собаку на улицу, - особенно, если на дворе глубокая ночь, и температура за тридцать градусов мороза, - а тут в случае необходимости можно будет попросту выпустить её на балкон, - и дело с концом!..
   Дина была на редкость разумной и сообразительной малышкой. Даже, пожалуй, чересчур. Она в буквальном смысле схватывала на лету всё то, чему Олеська пыталась её научить. С ней не было никаких проблем... Совершенно никаких проблем...
   В самом конце учебного года Олеся попросила маму перевести её в другую школу. В принципе, такая мысль, наверное, никогда не пришла бы ей в голову сама по себе, но так уж получилось, что её брат Саша попал не в ту школу, где училась она сама, а в соседнюю. На самом деле это было необыкновенной удачей для него, потому что именно та школа считалась в их, признаться честно, не самом благополучном районе самой лучшей. И Саше просто повезло, что его туда взяли.
   Он вообще, надо заметить, всегда был на редкость удачливым мальчиком.
   Начать с того, что он ходил в самый хороший детский садик, попасть в который по тем временам было просто немыслимо. Этот садик располагался прямо около их дома, и Олеську в детстве родители тоже пытались пристроить туда, но, разумеется, безуспешно. И поэтому, когда родился Саша, для мамы, сидящей дома с маленьким ребёнком, оказалось гораздо проще вообще снять её с садика, чем возить за тридевять земель.
   Но, когда Олесин братик чуть подрос, маме без малейших проблем удалось отдать его в тот самый детский сад, куда Олеську в своё время отказались брать категорически. И все проблемы разом были решены.
   Мама не уставала петь дифирамбы своему маленькому принцу, который был таким чудесным и замечательным, что даже заведующая садиком, едва бросив на него взгляд, тут же зачислила его в группу. Разумеется, сама Олеся, в силу недостаточно привлекательных внешних данных и отвратительного характера, просто не способна была вызвать у окружающих людей таких положительных чувств, как этот милый ненаглядный малыш. И это даже не было плюсом на Сашин счёт, - это было минусом на счёт несчастной Олеськи.
   На протяжении всех лет у Саши были замечательные воспитатели, которые умудрялись без труда найти подход к каждому ребёнку из группы. А кроме того, в этом садике вообще была великолепно поставлена работа с детьми. Они все без исключения пели, танцевали, рисовали, - в общем, обладали всеми мыслимыми и немыслимыми талантами и достоинствами и совершенно не ведали никаких комплексов. Так что стоит ли удивляться тому, что, когда в один прекрасный день из соседней школы пришли музыкальные руководители с целью отобрать нескольких детей в организующийся у них музыкальный класс, оказалось, что всю их группу можно отправлять туда целиком и полностью, почти без исключений.
   Вот так Саше и повезло. Он оказался в хорошей школе, в музыкальном классе, обучение в котором проходило по особой программе, да ещё и среди ребят, вместе с которыми он практически вырос.
   Что же касается самой Олеськи, то к тому времени она уже настолько возненавидела свою родную школу, что дальше просто ехать было некуда. У кого впервые возникла идея перевести её, - у неё самой или же у мамы, - она потом уже не смогла бы припомнить. Но к концу этого учебного года уже как-то само собой подразумевалось, что Олеся тоже перейдёт в соседнюю школу вслед за Сашей. Да ещё и не одна.
   Всё-таки, несмотря ни на что, невозможно было отрицать один очевидный факт, не поддающийся никаким сомнениям и объяснениям. С самого раннего детства было в Олеське нечто такое, что заставляло людей идти вслед за ней. Причём, добиваться этого ей удавалось без малейших усилий. Просто, видимо, была в её словах - да и в убеждениях - какая-то особая уверенность и твёрдость, которая словно порабощала разум и тело окружающих и заставляла проникаться её идеями, какими бы странными и безумными они порой ни были.
   Иначе, как же можно было объяснить тот факт, что отличница Ира Лебедева, - девочка, которая до сих пор училась лучше всех в их классе, которую обожали все без исключения: и учителя, и одноклассники, - у которой по жизни не было никаких особых проблем, которая всегда любила свою школу, и так далее, - все её неоспоримые достоинства можно было перечислять до бесконечности, - как же ещё можно было объяснить то, что эта полностью благополучная девочка, не являющаяся при этом даже особенно близкой подругой Олеськи, тут же решила уйти вместе с ней?..
   Причём, естественно, Олеська даже и не пыталась её уговаривать. Ей это и в голову-то не приходило, поскольку в отношение Иры она давно уже не питала каких-то особых иллюзий. Просто однажды во время перемены они с ней случайно разговорились. Олеська рассказала ей о своих планах на будущее. Ира согласилась с её твёрдым убеждением в том, что та, другая, школа намного лучше, и у тех, кто её окончил, гораздо больше перспектив поступить в престижный университет. И, совершенно неожиданно даже для самой Олеськи, Ира зачем-то уговорила своих родителей перевести её туда же.
   В принципе, Олеське оставалось только обрадоваться этому. Она слегка побаивалась новой школы и не была уверена в том, что сумеет вписаться в новый коллектив достаточно удачно. Но она точно знала, что хуже, чем здесь, быть уже просто не может.
   Время покажет, как она жестоко ошибалась.
   Их классный руководитель Ирина Дмитриевна рвала и метала. О том, что уходит Олеська, она, разумеется, знала заранее, потому что та от радости готова была кричать об этом на каждом шагу. Естественно, это известие не вызывало у их учительницы особого восторга, - класс был очень слабый, и Олеська, несмотря ни на что, по-прежнему оставалась одной из самых примерных учениц, - но, с другой стороны, она была слишком уж беспокойным ребёнком, доставлявшим кучу неприятностей, так что, немного поразмыслив, Ирина Дмитриевна смирилась. Но вот известие об Ире застало её врасплох. И она долго ещё не могла прийти в себя после этого.
   В летние каникулы Олеськина семья обычно ездила отдыхать в какой-нибудь местный пансионат. И в этом году, несмотря на приобретение щенка, они, после небольшого раздумья, решили не изменять этой сложившейся традиции. Правда, они немного опасались, что их могут попросту не принять с собакой, поэтому на всякий случай немного подстраховались.
   В прошлом году они ездили в пансионат "Ярославль". Они жили там в самом крайнем домике, одиноко стоящем далеко в лесу, и поэтому их практически никто не видел. И Олеся с мамой вполне разумно рассудили, что, если они опять смогут поселиться в том же самом домике, то никто из обслуживающего персонала даже и не заметит, что они привезли с собой щенка.
   В принципе, всё именно так и получилось. Домик стоял на отшибе. И Олеська имела возможность выпускать Дину гулять в любое время дня и ночи, что было необычайно удобно для трёхмесячного щенка, не приученного пока ещё к улице. Но на редкость разумная Дина быстро уловила, что к чему, и с ней, как всегда, не было никаких проблем.
   Гуляя с собакой по берегу реки Которосли, Олеська заметила, что ей часто попадаются навстречу двое мальчиков примерно такого же возраста или даже чуть постарше. Они ничего не говорили ей; просто проходили мимо; но в этом было нечто необычное, что сразу же привлекло её внимание. Впервые в жизни какой-то первобытный инстинкт подсказал ей, что кто-то из этих мальчиков обратил на неё внимание. И она тоже очень захотела с ними познакомиться.
   Правда, как девочка необычайно гордая, она старалась никак не показывать им этого своего желания. По натуре Олеська была, к несчастью, совершенно простодушна и напрочь лишена пока ещё какого бы то ни было кокетства. И поэтому, как разумная девушка, прекрасно знающая себе цену, она день за днём проходила мимо них с крайне неприступным видом. В принципе, подсознательно она догадывалась, что эти мальчики, в силу своего пока ещё очень юного возраста, тоже робкие и нерешительные и также попросту не могут подойти к понравившейся им девушке. Олеська всё это прекрасно понимала. Но показать им хоть как-то, что она вовсе даже и не против знакомства с ними, она была не в силах. Она тоже боялась насмешек с их стороны и опасалась быть отвергнутой.
   За эти две недели ребята так часто прогуливались поблизости от неё, что Олеська, естественно, просто не смогла бы не обратить на них внимание. Но, поскольку они к ней не подходили, то она даже и не приглядывалась к ним особенно тщательно. Дни шли; всё оставалось по-прежнему; и Олеська вообще перестала обращать внимание на эту странную парочку, поскольку времени оставалось всё меньше, и любая возможность познакомиться с ними представлялась всё более и более призрачной. И, в конце концов, она попросту прекратила их замечать.
   Поэтому, когда в последний день один из мальчиков вдруг снова начал прогуливаться неподалёку от их домика, многозначительно поглядывая в сторону Олеськи, она была более, чем просто удивлена. Правда, в тот миг она даже и не была на все сто процентов уверена в том, что это "тот самый" молодой человек, поскольку доселе ни разу не удосужилась толком присмотреться к нему. Вроде бы, он действительно был очень похож на одного из мальчиков, - а вроде бы, и нет. До сих пор она всегда видела их только вдвоём, и это было, пожалуй, их самой запоминающейся отличительной особенностью. И теперь ей казалось, что она, возможно, просто обозналась.
   Около их домика, на самом краю обрыва, ведущего к реке, располагалась беседка. Молодой человек по-прежнему ненавязчиво маячил за углом. Терзаемая любопытством, - он или не он?.. - Олеська вошла в беседку и присела на лавочку. Динка около её ног грызла какой-то прутик...
   Через пару минут молодой человек решился войти в беседку следом за ней и сел на лавочку напротив.
   - Привет! - просто сказал он.
   Олеська почувствовала жуткое смущение. Общаться с мальчиками, - а тем более, с совершенно незнакомыми мальчиками, - ей как-то ещё не приходилось. Но она постаралась придать себе как можно более взрослый вид и сказала:
   - Привет!
   - Как его зовут? - спросил молодой человек, кивая на щенка, сосредоточенно обнюхивающего его ботинки.
   - Дина, - отозвалась Олеся.
   - Сколько ей?
   - Почти три месяца.
   Странный разговор. Олеська чувствовала себя неловко. Она не представляла, как вообще следует вести себя в подобной ситуации. И ей очень не хотелось бы, чтобы мальчик заметил это и принял её смущение на свой счёт.
   - Тебя Олеся зовут? - спросил молодой человек, поднимая, наконец, на неё глаза.
   Олеська догадывалась, что он тоже изо всех сил старается казаться взрослее и опытнее, чем он был на самом деле. Впрочем, он мог бы и не усердствовать так сильно. Он и так был старше Олеськи года на два - на три, - теперь, вблизи, она ясно видела это, - а в их возрасте такой разницы было вполне достаточно для того, чтобы действительно казаться и взрослее, и умнее, - даже если на самом деле ты пока ещё ничего из себя не представляешь.
   - Да, - кивнула она, констатируя столь очевидный факт.
   - А меня Алексей, - незамедлительно отозвался он. - Ты мне с самого начала понравилась. Ты, наверное, заметила, что мы с Кириллом повсюду за тобой ходили?
   Олеське почему-то стало смешно, но она постаралась скрыть улыбку, поскольку опасалась, что она может всерьёз обидеть её незадачливого кавалера. Вместо этого она просто кивнула:
   - Да, заметила.
   - Кириллу тоже здесь одна девчонка понравилась, но он так и не смог подойти к ней, - сказал Алексей. - А я вот решился... В последний день.
   - Вы тоже завтра уезжаете? - спросила Олеська.
   Она знала, что даты заездов и отъездов были различны у некоторых отдыхающих.
   - Да, завтра, - подтвердил Алексей. - А ты из Ярославля?
   - Да. А ты? - одновременно и удивилась, и расстроилась Олеська. Ведь она как-то совсем не ожидала, что её кавалер может оказаться иногородним, и, следовательно, у их знакомства просто не может быть никакой реальной перспективы.
   - Кирилл тоже из Ярославля, - зачем-то объяснил ей Алексей, словно это на самом деле должно было её интересовать. - А я из Череповца.
   - Далековато, - как можно более равнодушно заметила Олеська, хотя на самом деле совершенно не представляла, где вообще находится этот город.
   - Да, - согласился Алексей. - А ты мне свой адрес дашь?
   - Зачем? - нарочито удивилась Олеська, хотя внутри у неё почему-то всё затрепетало.
   - Чтобы письмо написать конечно же, - зачем же ещё?.. - удивился Алексей. - Так дашь?
   - Хорошо, дам, - согласилась Олеська и осмелилась, наконец-то, улыбнуться. Она чувствовала себя ужасно скованно в присутствии этого юноши. Ей вдруг просто безумно захотелось понравиться ему, но она просто не представляла, что для этого необходимо сделать. Признаться честно, она даже не смогла бы сейчас найти нужных слов, чтобы просто нормально поддерживать беседу с ним.
   - А где ты учишься? В школе? - спросил Алексей.
   - Да. А ты?
   - А я в ПТУ.
   - А сколько тебе лет?
   - Шестнадцать. А тебе?
   Олеське на этот момент не исполнилось ещё и тринадцати. И она очень испугалась, что Алексей может посчитать её малолеткой и уйти.
   - А сколько ты мне дашь? - неловко попыталась пококетничать она.
   - Ну, лет четырнадцать - пятнадцать, - чуть подумав, отозвался Алексей.
   Олеське это польстило. Она любила, когда окружающие давали ей больше лет, чем ей было на самом деле. Она всегда чувствовала себя гораздо старше своего возраста и выглядеть хотела соответственно.
   - Угадал? - тут же поинтересовался Алексей.
   - Да, - кивнула Олеська, не желая говорить ему правду. - А на кого ты учишься?
   - На плавильщика.
   Олеська почувствовала лёгкое разочарование. Ей хотелось бы, естественно, чтобы её избранник учился в институте, был богатым, успешным и желал бы добиться в этой жизни столь же многого, как и она сама. Но, к её великому сожалению, Алексей был самым обычным мальчишкой из простой рабочей семьи, напрочь лишённым, на первый взгляд, каких бы то ни было амбиций и тщеславия. Но на тот момент всё это ещё просто не имело для неё особого значения, потому что он был первым мужчиной, обратившим на неё своё внимание. А она так давно мечтала о любви, что, наверное, могла бы полюбить его уже за одно только это.
   Алексей был очень ласковым и вежливым, но, в то же время, почему-то казался Олеське очень сильным и даже властным. А возможно, ей просто хотелось, чтобы он оказался именно таким. И она, к удивлению для самой себя, обнаружила, что ей даже доставляет удовольствие подчиняться мужчине и признавать его власть над собой. Олеська всегда была довольно строптивой и независимой и ошибочно полагала, что будет точно так же вести себя и с мальчиками. Но оказалось, что всё не так просто. И с этим юношей ей вдруг захотелось быть нежной и слабой. И Олеська только тогда впервые поняла, что просто безумно устала быть сильной в глазах окружающих её людей, и ей самой очень сильно захотелось на кого-то опереться.
   К сожалению, на этот раз идиллия оказалась весьма короткой. Из домика вышла мама и позвала дочь. Алексей пообещал подождать её и никуда не уходить, пока она не вернётся. Правда, ждать ему пришлось довольно долго. Выяснилось, что мама звала Олесю для того, чтобы заставить прибираться. Даже здесь, на отдыхе, она ни на йоту не отступила от своих твёрдых принципов, и они ежедневно тратили довольно много времени и сил на приборку той маленькой комнатки, в которой они жили. И даже в этот день, несмотря на то, что Олеся была с мальчиком, - а мама тут же выспросила малейшие подробности их с ним знакомства, - она не позволила дочери отлынивать от уборки.
   Честно говоря, только спустя много лет Олеся решилась прийти к выводу, что это всё-таки была довольно не оправданная принципиальность, строгость и суровость со стороны её матери. Но такая мелочь, как первое в её жизни свидание с молодым человеком, не способна была поколебать твёрдые мамины убеждения. Существовали определённые "домашние обязанности", которые Олеська должна была выполнять, наверное, даже в том случае, если бы наступил конец света. Самостоятельно и без её помощи привести в порядок площадь, едва ли равную десяти квадратным метрам, её мама была, разумеется, просто не в силах. И Олеськино первое знакомство с мальчиком не было достаточно серьёзным оправданием для лени в глазах её матери.
   Наконец, их крохотная комнатка была надраена до зеркального блеска, мусор выброшен, а Дина мирно уснула. Олеся выслушала от своей горячо любимой, но слишком уж суровой мамочки кучу наставлений по поводу того, как следует вести себя с молодым человеком, и была отпущена на прогулку.
   Её долгожданная "свобода" длилась едва ли больше часа. Проснулась Дина. И, конечно же, никто из её добрых и милых родственников не мог немного поиграть со щенком, не дёргая его непосредственную хозяйку и не мешая ей. Ведь несчастная собака тоже была "её обязанностью". И мама, с Диной на поводке, не поленилась прочесать всю территорию пансионата, чтобы найти молодых людей, уединившихся в каком-то укромном уголке, и вручить дочери собаку с суровыми строгими словами:
   - Ты не забыла про своего друга?..
   Даже тогда, при всей Олеськиной преданной и безумной любви к её маме, ей было слегка не по себе от того, что она не позволила дочери даже в такой знаменательный для неё день хотя бы немного забыть о "своих обязанностях". Олеська никогда не смела отлынивать от них и всегда воспринимала их, как должное, но тогда в её душе впервые зародился какой-то слабый протест против такого обращения. Ей стало немного обидно и даже стыдно перед Алексеем. И она чувствовала, что и он тоже, - хоть и не сказал ей ни слова об этом, - был слегка удивлён и задет такой шокирующей бесцеремонностью со стороны её родственников. Что-то во всей этой ситуации было всё-таки не совсем правильным... Олеська просто физически ощущала это уже тогда. Но только вот тогда она ещё не понимала, что именно...
   Неужели мама не могла в тот день самостоятельно прибраться в комнате, которая и без того была вылизана, не прибегая к помощи дочери?.. Неужели никто из родственников не мог присмотреть за щенком, который прекрасно занимал сам себя и, в принципе, не требовал никаких особых хлопот?.. Неужели нельзя было позволить родной дочери хоть на миг вырваться из рутинных повседневных оков и ощутить прелесть юности, первой влюбленности и первых трепетных желаний и ощущений?.. Нет. У дочери был определённый список "обязанностей". И нельзя было ни на миг позволить ей расслабиться.
   И всё-таки этот чудесный день пролетел незаметно для Олеськи. И он был на тот момент одним из самых прекрасных дней в её жизни. Они просто сидели рядом с Алексеем, держась за руки, и разговаривали. И на тот момент это казалось счастьем...
   На следующий день они оба уезжали. И у них даже не было возможности как следует попрощаться. Олеськины родственники ждали машину, когда она увидела вышедшего из-за домика Алексея. Он остановился на некотором расстоянии от них, не решаясь подойти ближе или же попросту стесняясь её родных. Олеся попросила отца подержать собаку, чтобы подойти к нему, но её дорогой папочка отказал ей, причём, в довольно грубой форме. Естественно, ведь это было безумно трудно, - минуту подержать на поводке маленького щенка... Олеська, разумеется, занервничала, заволновалась и побежала к Алексею прямо с Диной на поводке. Они успели перекинуться с ним буквально парой ничего не значащих фраз, и её тут же позвали обратно. Пора было ехать. Задержаться хотя бы на пару минут ради Олеськиной первой любви, разумеется, не было никакой возможности...
   В машине всю дорогу играла музыка. Все песни, как назло, были о любви, и Олеське хотелось плакать... Но на неё слишком пристально смотрела мама, не допускающая у неё внешнего проявления хоть каких-то отрицательных эмоций. Она ещё утром безапелляционно заявила дочери:
   - Надеюсь, никаких рыданий на прощанье не будет!
   Так что с Олеськиной стороны было бы страшным преступлением сознаться, что ей плохо и грустно, - мама пресекла бы подобные чувства и эмоции на корню, да так, что мало не показалось бы. И она мужественно улыбалась всю дорогу, чтобы никто и никогда не догадался о её страданиях...
   Алексей ей так и не написал.
   Первое время Олеська очень переживала и ждала письма. Впрочем, наверное, она быстро забыла бы об этой встрече, если бы не её собственная мама, которая каждый день по нескольку раз интересовалась, не написал ли ей её друг, и, услышав отрицательный ответ, пускалась в пространные рассуждения о том, почему он так поступает. И эти её рассуждения снова напоминали Олеське мгновения их встречи, и её растревоженная мамиными словами душа снова начинала страдать...
   Нужно было просто перестать вообще говорить об этом, и тогда это мимолётное чувство очень быстро испарилось бы, не оставив даже следа в памяти. И Олеся подсознательно прекрасно понимала это. Не так уж сильно она была пока ещё влюблена, и не так уж больно ранило её на самом деле то, что мальчик так и не написал ей. Но мама снова и снова тыкала её в это больное место. Ей словно доставляло какое-то извращённое удовольствие наступать на эту любимую мозоль дочери и травить ей душу рассуждениями о том, что же могло помешать Алексею написать ей. Наверное, она делала это не со зла. Наверное, этот вопрос действительно тревожил и беспокоил её, - даже гораздо сильнее, чем саму Олесю, - и она тщетно вновь и вновь пыталась найти ответ на него, не отдавая себе отчёта в том, что причиняет тем самым своей дочери лишнюю боль. Наверное... Потому что найти другое объяснение такому её поведению было просто невозможно.
   Ведь не специально же она травила душу собственной дочери, заставляя её вновь и вновь переживать случившееся и плакать по ночам из-за человека, лица которого она сама давно уже не могла вспомнить?.. Кончено же, нет. Просто она переживала за свою дочь... И своими переживаниями превращала её жизнь в ад на протяжении многих-многих месяцев...
   Правда, где-то через полгода, Алексей зачем-то прислал Олеське поздравительную открытку с Новым годом. Эта весточка тут же возродила в её душе все былые надежды. И мама сказала ей, что она должна ответить ему, поздравив его с Рождеством. Она даже лично продиктовала ей текст поздравления, - такой, каким он должен был быть, на её взгляд. И Олеся, не смея возразить, написала: "...Желаю тебе никогда не забывать своих друзей!", - хотя ей очень не хотелось этого делать. Она чувствовала, что совершает ошибку, посылая такие слова. Да нет, она твёрдо знала, что совершает эту ошибку. Возможно, если бы она написала что-то другое, Алексей ответил бы ей, и между ними ещё могла бы завязаться переписка. Но мама сказала ей, что необходимо написать именно эту фразу. И Олеся не посмела ослушаться её.
   Больше она об Алексее никогда не слышала. Да это было и не удивительно
   Это была одна из первых серьёзных ошибок, совершённых Олесей в жизни по велению мамы.
  

Глава 7. "И вновь продолжается бой!.."

   Новая школа встретила Олеську не слишком приветливо.
   А впрочем, было даже странно, что она всерьёз рассчитывала на это. Ведь Олеське, с её не самым простым характером, на самом деле, право, не стоило даже и мечтать о том, что в этом мире могут найтись люди, готовые относиться к ней как-то иначе. Но на том этапе она, по простоте душевной, всё ещё верила в чудеса. Так же, как верила пока ещё в возможность найти, в конце концов, настоящих друзей и, - причём, даже ещё в большей степени, - в бескрайнюю любовь. Ей пока ещё казалось, что всё это ждёт её где-то совсем рядом, буквально за поворотом. Протяни только руку - и ухватишь... Но, увы, протянутая рука раз за разом ухватывала пустоту. А надежды оставались...
   Олеся с Ирой попросились в 8 "А", потому что им сказали, что этот класс самый дружный. А у Иры, к тому же, именно в нём учились две знакомые девочки, вместе с которыми она уже много лет ходила в художественную школу.
   Правда, классный руководитель с самого начала предупредил Олесю и её маму о некоторых особенностях своих подопечных, но тогда они просто ещё не поняли, насколько серьёзно всё это может быть на самом деле.
   - А почему вы попросились именно в этот класс? - спросила классный руководитель у Олесиной мамы.
   - Потому что знакомые сказали нам, что ваш класс самый дружный, и посоветовали попасть именно в него! - объяснила мама. - У них в той школе был не слишком хороший класс; все дети были как бы сами по себе, и никто особенно ни с кем не дружил!
   - Ну, что я могу вам сказать?.. - задумалась на мгновение над её словами учительница. - Класс действительно дружный. Но класс непростой. И обстановка в нём довольно сложная.
   Она ещё на секунду замолчала, видимо, собираясь с мыслями, а затем продолжила:
   - В классе есть очень сильный лидер. Это девочка. Ей удалось сплотить всех остальных вокруг себя. С одной стороны, это действительно хорошо. Но с другой стороны... В классе существуют свои подводные течения, которые создают определённые трудности. Это невозможно объяснить на словах...
   - Насколько я понимаю, вы сами не посоветовали бы переходить именно в ваш класс? - насторожилась мама.
   - Ну, если я не ошибаюсь, то у вашей девочки тоже достаточно сильный характер? - проговорила учительница, внимательно глядя на Олесю. - Тогда, возможно, это даже и к лучшему. Может быть, ей удастся хоть немного ослабить влияние лидера на остальных ребят!
   Лишь гораздо позже Олеська поймёт, что конкретно она имела тогда в виду.
   Официальным объяснением её такого не совсем понятного перехода из одной школы в другую было то, что её младший брат будет учиться именно здесь, и родители, переживая за него, решили, что будет лучше обоим детям учиться вместе. Но на практике всё оказалось далеко не так просто. В первую очередь, потому, что в этой школе, как это ни странно, восьмые классы учились во вторую смену. И, вместо того, чтобы теоретически быть поближе к брату и иметь возможность присматривать за ним, провожать его в школу и домой, Олеся на самом деле оказалась от него ещё дальше, чем это было бы, если бы они учились в разных школах, но хотя бы в одну смену.
   Но даже это было далеко не самое страшное. Ира Лебедева, с которой они должны были вместе идти в школу, и на поддержку которой Олеська, что греха таить, всё ещё продолжала надеяться, уехала вместе с родителями в санаторий и поэтому должна была пропустить почти целую неделю занятий. Для Олеськи известие об этом было подобно ушату холодной воды, выплеснутой на голову. Теперь ей предстояло одной справляться со всеми трудностями.
   А впрочем, разве всю свою сознательную жизнь она была не одна?.. Так что ей давно уже было не привыкать к этому!..
   Правда, первое сентября поначалу развеяло все её страхи. Ну, или почти все. Потому что в тот день всё прошло настолько замечательно, что в это просто невозможно было поверить.
   Олеся сразу же ещё издалека увидела свою учительницу, с которой она уже была знакома. Стоило ей только приблизиться к своему классу, как все ребята дружно шагнули к ней навстречу. Во главе их стояла высокая девочка с длинными каштановыми волосами. И Олеся сразу же поняла, что это и есть тот самый лидер, о котором предупреждала её классный руководитель.
   - Привет! - решительным и даже каким-то слишком резким голосом проговорила девочка. По её лицу можно было предположить, что ей неведомы даже тени сомнений. - Ты и есть новенькая?
   - Да, - кивнула Олеся.
   - Меня зовут Юля, - представилась девочка. - А тебя?
   - Олеся.
   - А где ещё одна? - тут же поинтересовалась Юля. - Нам сказали, что вас двое, и что вы подруги!
   - Да, но её пока несколько дней не будет, - сказала Олеся. - Она с родителями в санатории. Приедет на следующей неделе.
   Честно говоря, у неё просто в голове не укладывалось, как Ира могла так поступить с ней. Она-то ведь рассчитывала на неё именно в первые дни, особенно, в момент знакомства с новым классом. Это был самый трудный этап, преодолеть который вдвоём было бы гораздо легче. А этим своим опозданием Ира поставила в неудобное положение и саму себя, и Олеську, поскольку именно она вынуждена была теперь в полном одиночестве объяснять всем причину её отсутствия, казавшуюся ей самой совершенно глупой.
   - Понятно! Пошли с нами! - безапелляционно приказала ей Юля и, вместе с окружающими её со всех сторон одноклассниками, шагнула обратно к учительнице.
   Олеся, разумеется, последовала за ними, ощущая себя при этом как-то очень странно. Но получилось так, что она, ярая индивидуалистка, впервые почувствовала себя частью коллектива. Это было совершенно новым и незнакомым для неё ощущением. И, пожалуй, можно было даже рискнуть сказать, что с непривычки это ей немного понравилось.
   Больше в тот день ей не задавали никаких вопросов. Наоборот, с ней обращались так, словно все давно уже знали её. В общем, с лёгкой руки лидера Юли, остальные ребята запросто приняли её в свой коллектив. По крайней мере, внешне это выглядело именно так.
   Сразу же, ещё на торжественной линейке, Олеське бросилось в глаза то, что на учительницу, стоящую рядом с ними, никто из ребят не обращал ни малейшего внимания. Это было более, чем странно; вроде бы, она находилась здесь же, среди них, - и, в то же время, её словно и не было вообще. Организовывала класс Юля. Она командовала, кому и где встать; она решала, когда им следует говорить, а когда - молчать, и именно она повела свой класс в школу, когда торжественная линейка, наконец, закончилась.
   Олеська очень аккуратно разглядывала своих новых одноклассников. В принципе, они не произвели на неё особого впечатления. В частности это, разумеется, касалось мальчиков. В её старой школе в параллельных классах были хорошие взрослые ребята. Они давно уже вовсю гуляли со своими одноклассницами и выглядели при этом достаточно разумными и развитыми для своих тринадцати лет. Но в их старом классе в этом плане ситуация была не слишком благополучная. С каждым годом всё больше и больше мальчиков оставалось у них на второй год. Кто-то, - как, например, Олеськин бывший сосед по парте Дима, - переехал. В результате к седьмому классу у них осталось всего семь мальчиков, которые все без исключения ростиком были ниже самой маленькой девочки, а по умственному развитию вообще соответствовали едва ли третьеклассникам. О том, чтобы гулять с кем-то из них, разумеется, даже и речи не могло быть, потому что они до сих пор обзывались, плевались и толкались, как восьмилетние, и обратиться к кому-нибудь из них по имени означало подвергнуться позорным насмешкам.
   Но в параллельных классах, как уже упоминалось, ребята были вполне нормальные. И Олеська, что греха таить, в глубине души всё ещё надеялась, что в этой новой школе у неё появятся друзья и, возможно, даже поклонники.
   Но, увы!.. Один лишь осторожный взгляд, брошенный вокруг, показал ей, что в её новом классе все мальчики точно такие же, как и в старом. Их тоже было мало, - всего человек десять, - и они все, как на подбор, были маленькими, незаметными на фоне уже довольно-таки взрослых девочек и невзрачными.
   В классе Юля позволила учительнице сказать ровно пару фраз, то есть, поздравить своих учеников с новым учебным годом и пожелать им дальнейших успехов. После этого их классный руководитель привычно отошла куда-то в сторону, и её больше было не видно и не слышно.
   Урок мира Юля провела полностью самостоятельно. И даже больше того. Она развлекала своих одноклассников часа два. Сначала он рассказывала им о том, как провела лето, - и всё это тем же решительным, резким, отрывистым, хорошо поставленным голосом, который было чётко слышно в любом уголке класса. Потом она спела одноклассникам "несколько новых песен, которые она привезла с собой из лагеря", и предложила тут же их разучить, пообещав потом подобрать музыку на гитаре. После этого они очень долго пели "их любимые песни", и Юлин голос перекрывал все остальные и звучал гораздо громче и увереннее, чем голоса всех других её одноклассников, вместе взятых.
   Олесю, признаться, поражала её полнейшая раскованность и абсолютное отсутствие каких бы то ни было комплексов. Эта девочка действительно была прирождённым лидером: властная, безапелляционно уверенная в себе и в своих силах, не ведающая никаких сомнений и компромиссов. Олеська не была уверена в том, что она ей нравится. Но одно было очевидно и не поддавалось сомнению: ей понравилась царящая в классе атмосфера. Это полное единство, сплочённость, организованность, - в общем, само по себе ощущение дружбы, которое охватывало здесь всех и каждого. И она тоже старательно выводила дрожащим голосом: "Изгиб гитары жёлтой..." И впервые, наверное, в своей жизни почувствовала себя совершенно счастливой и уверенной в завтрашнем дне.
   Олеська никогда сознательно не стремилась к лидерству. Она действительно была искренне уверена на все сто процентов в том, что ей это совсем не нужно. Да ей, глядя правде в глаза, никогда и не удалось бы вести себя так, как Юля. Это было просто определённым даром природы. И в глубине души Олеся даже была готова восхищаться ею, - так же, как, похоже, восхищались ею и все остальные.
   По дороге домой она всё ещё самозабвенно напевала про себя: "И вновь продолжается бой..." И мечтала о долгих вечерах у Юли дома и о песнях под гитару, - как она им и обещала...
   Две недели спустя, когда вся эта праздничная эйфория давно уже пройдёт, Олеся снова и снова будет задавать себе вопрос о том, что же с ней всё-таки не так?.. Прекрасно понимая прописную истину насчёт того, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, она первые несколько дней вообще только слушала и смотрела по сторонам, почти не открывая рта. Одноклассники были с ней удивительно дружелюбны. Ей казалось, что она так удачно вписалась в новый коллектив, что лучше даже и пожелать было невозможно. Олеська была счастлива, буквально летая на крыльях радости по школе... И не замечая ничего, происходящего за её спиной...
   Через несколько дней приехала Ира. Когда она впервые пришла в школу, новые одноклассники встретили её очень хорошо и дружелюбно, - так же, как и Олеську в своё время. Честно говоря, одна только тень слегка заслонила солнышко на их горизонте. Дело в том, что их класс на этой неделе дежурил по школе. По два-три человека они стояли в выбранных местах, - якобы, для того, чтобы следить за порядком, - а потом, вечером, после уроков, должны были очистить линолеум вверенного им коридора от чёрных полосок, оставляемых обувью.
   Староста класса, очень тихая и скромная девочка Маша, сама назначала, кому из них и где дежурить. Естественно, подруги, по возможности, оказывались в одной группе. Но Олесю и Иру она определила в разные места, находящиеся довольно далеко друг от друга. И, несмотря на все их просьбы, милая тихая девочка Маша неожиданно строгим и решительным голосом заявила:
   - Вы будете дежурить там, где вас поставили!
   Признаться честно, Ира сразу же согласилась и покорно отправилась на своё "рабочее место". Олеська тоже не стала пока спорить, инстинктивно догадываясь, что это может иметь не слишком хорошие последствия. Но ей тогда ещё даже и в голову не приходило, что, несмотря на всю её немногословность, каждую, всё-таки имевшую несчастье сорваться с её губ фразу, - даже совершенно невинную, - тут же доносят до Юли и истолковывают совершенно превратно.
   В обязанности Маши входило на каждой перемене проверять дежурных на своих постах. Вообще-то, все девочки в классе были такими же, как Маша, - тихими, бессловесными и какими-то совершенно безответными. Они все просто молча и безропотно выполняли то, что им приказывали. Велели идти, - они все дружно шли в указанном направлении; обязывали петь, - и они старательно пели, даже если не имели при этом ни слуха, ни голоса; приказали дежурить, - значит, они дежурили в назначенном месте. И никому, похоже, даже и в голову не приходило возразить, не согласиться или хотя бы просто осмелиться вслух высказать своё мнение.
   Уже потом Олеська поймёт, что они все просто до безумия боялись Юлю, потому что прекрасно знали, что с ними будет в случае неповиновения или непослушания. Но ей это было пока, к сожалению, просто неведомо.
   Хорошие милые девочки, с которыми они вместе дежурили, с улыбкой слушали Олеськины шутливые жалобы на Машу и уверяли, что она непременно передумает и назначит их с Ирой дежурить вместе, - надо только как следует её об этом попросить. А потом, за её спиной, передавали, как выяснилось позже, каждое её слово Юле и искренне возмущались тем, что она смеет возражать против принятого решения. А Юля слушала всё это и копила компромат, исподволь настраивая против Олеськи остальных одноклассников.
   А причина была в одном. Несмотря на все Олеськины старания быть тише воды, ниже травы, ей так и не удалось скрыть от Юли свою довольно-таки яркую индивидуальность и потенциальные способности к лидерству. И поэтому она, - совершенно непроизвольно, надо заметить, - превратилась для Юли во врага номер один.
   К слову сказать, так же с первого взгляда, брошенного на Иру, Юля заметила её покладистость и невыразительность. И на всеобщем классном собрании тут же было провозглашено, что эта новенькая прекрасно вписывается в их дружный коллектив. А вот что касается Олеськи... С нею нужно было что-то делать...
   Гроза разразилась на следующий день.
   Олеся пришла в школу и заметила в своих одноклассниках нечто необычное. Почему-то у них у всех был оторван один конец галстука. И у мальчишек, и у девчонок. Олеська отметила это про себя чисто машинально, но не обратила особого внимания, поскольку решила, что это просто какая-то новая мода, следовать которой она, естественно, не собиралась.
   Надо заметить, что, несмотря на происходящие в тот момент в нашей стране нешуточные глобальные перемены, пионерский галстук всё ещё оставался для неё чем-то святым и бесценным. Олеська любила его, дорожила им и носила его с гордостью.
   А кроме того, он был у неё совершенно новенький и очень красивый. И ей было бы до безумия жалко испортить его таким вот грубым и варварским образом.
   Одноклассники почему-то смущённо хихикали, глядя друг на друга. Зрелище действительно было довольно забавное. Олеська смешалась с ними и стала ждать Иру, которая ещё не пришла.
   Неожиданно из толпы одноклассников вынырнула Юля. Бросив на неё взгляд, Олеська чисто машинально отметила, что у неё-то галстук был в полном порядке. В следующее мгновение Юля словно выросла перед Олесей. Она не сказала ей ни слова. На её губах сияла широченная улыбка. Все вокруг как-то глупо хихикали. Юля подняла руки, и они сомкнулись на Олеськином галстуке...
   Уже потом, гораздо позже, вспоминая всю эту ситуацию, Олеська не могла понять, как же всё это вообще произошло. Если бы у неё было время хотя бы немного подумать, то она, возможно, попросту никогда не решилась бы поступить так, как тогда поступила. Но всё произошло мгновенно. Времени на раздумья просто не было. И Олеська среагировала на происходящие события так же совершенно инстинктивно и моментально.
   Она видела всё так, словно перед глазами медленно прокручивали плёнку по кадрам. Кадр первый - целый галстук на Юлиной шее. Кадр второй - самодовольная улыбка на её губах. Кадр третий - руки, сомкнувшиеся на Олеськином галстуке...
   Кадр четвёртый - Олесины пальцы, крепко вцепившиеся в Юлины запястья. Кадр пятый - внезапно наступившая противоестественная тишина. И прозвучавшие в этой жуткой гробовой тишине Олеськины слова, произнесённые довольно спокойным и ровным голосом:
   - Этого делать не надо!
   Потом всё как-то смешалось. Смеющаяся Юля куда-то исчезла. Никто ничего не сказал Олесе по поводу её возмутительной выходки. Откуда-то появилась пришедшая, наконец, Ира. Прозвенел звонок на урок, словно поставивший точку во всей этой нелепой истории. И они всем классом, как ни в чём не бывало, стали заходить в кабинет.
   Как ни в чём не бывало... Да нет, не тут-то было!.. Несмотря на то, что вслух пока ещё не было сказано ни единого слова, Олеся просто физически ощущала какое-то разлитое в воздухе напряжение, как перед грозой...
   И она не замедлила разразиться.
   В классе, пока все остальные дружно готовились к уроку, Юля, сидящая прямо перед Олесей, вдруг повернулась к ней и выпалила:
   - Ты опозорила меня перед всем классом! Как ты вообще посмела так вести себя со мной, да ещё разговаривать со мной в таком тоне? Ты ещё не поняла, что со мной нельзя так обращаться? Ты пожалеешь об этом!
   Эта тирада, в принципе, была настолько неожиданной, несмотря на предшествующие ей события, а в чётком, хорошо поставленном голосе Юли звучала такая неприкрытая злоба и ненависть, что Олеська просто на миг лишилась дара речи и не нашлась сразу, что ей ответить. Но прежде, чем она пришла в себя, Юля повернулась к ней спиной и села за парту.
   Начался урок.
   Но Олеська едва ли слышала в тот миг объяснения учителя. От нехорошего предчувствия у неё в буквальном смысле слова волосы шевелились на голове. Олеська поняла, что в очередной раз умудрилась влипнуть в отвратительную историю, и, честно говоря, просто не представляла теперь, как ей быть дальше.
   Весь урок Юля писала записки и рассылала их во все стороны. Олеське, прекрасно видевшей всё это, было очень сильно не по себе. Даже несмотря на продолжающийся урок, в классе по-прежнему ощущалось то же самое напряжение, которое она чувствовала, в буквальном смысле слова, кожей. И Олеська вдруг поняла, что, если вся эта послушная, покорная одному слову Юли, хорошо отлаженная машина вдруг обратится против неё, у неё будет очень мало шансов уцелеть в этой битве и оказать достойное сопротивление.
   Как-то так получилось, - то ли случайно, то ли преднамеренно, как Олеська больше склонна была предполагать, - но на перемене ей не дали даже словом перемолвиться с Ирой. Её как-то быстро и незаметно оттеснили в одну сторону, а Иру - в другую. Причём, внешне всё было совершенно благопристойно. Девочки, вместе с которыми она дежурила, были по-прежнему дружелюбны и приветливы с Олесей и ни единым словом не обмолвились о происшедшем перед уроками. Самой же Олеське просто жизненно необходимо было с кем-то обсудить всё это. Но, разумеется, не с ними. На этот раз у неё, слава Богу, всё-таки хватило ума понять, что одноклассницам ничего говорить не следует. Ей нужна была Ира... Она была ей сейчас просто необходима, чёрт побери!..
   Из-за поворота в очередной раз вывернула Маша.
   - Ну, как вы здесь дежурите? - весело спросила она. - Всё в порядке?
   - Да, всё в порядке! - дружно отозвались девочки.
   - Маша, поменяй меня с кем-нибудь, пожалуйста! - снова кинулась к ней Олеська. - Поставь нас вместе с Ирой!
   - Пока не могу, - улыбнулась Маша. Совершенно спокойно и дружелюбно. - Может быть, потом что-нибудь получится! Посмотрим!..
   - Маша, ну, что тебе стоит?.. - не унималась Олеська, не замечая, что перегибает палку. - Ну, поставь нас вместе!..
   - Я же сказала: пока никак! - отрезала староста.
   Признаться честно, Олеська никак не могла понять это её совершенно необъяснимое упорство. На самом деле Маше изначально ничего не стоило поставить их с Ирой вместе. Она так же запросто могла бы сейчас поменять её с кем-либо из девочек. Но по каким-то известным только ей одной пока причинам она просто не желала этого делать. И все это прекрасно понимали. Даже сама Олеська.
   - Ну, ладно же, Машенька!.. - проговорила она ей в след и пригрозила пальцем. - Я тебе ещё отомщу!
   Это было сказано, разумеется, в шутку. И все, даже та же Маша, прекрасно понимали, что в её словах нет по-настоящему злого умысла. Поэтому Маша лишь оглянулась, засмеялась и помахала ей рукой.
   Олеська осталась на прежнем месте, - расстроенная, взволнованная, преисполненная всяческих тягостных мрачных предчувствий. Что-то здесь было не так... Но она пока ещё не понимала, что именно...
   Перемена закончилась. Начался второй урок. По классу снова залетали записки. Олеське очень хотелось бы перехватить одну из них и узнать её содержание. Но, к сожалению, это было невозможно.
   Олеся заметила, что Ира с тревогой поглядывает на неё, но, поскольку их сразу же посадили за разные парты, у них по-прежнему не было возможности перемолвиться даже словом. А на перемене их снова быстро развели в разные стороны. Словно по команде.
   Впрочем, а почему словно?..
   Нужно было при этом отдать должное недюжинным организаторским способностям Юли: когда это было нужно, весь класс действовал, как единое целое. Прямо-таки какой-то коллективный разум, - не больше, не меньше, - иначе и не назовёшь. Это действительно была хорошо отлаженная, беспощадная и бездумная машина, готовая по одному только Юлиному сигналу перемолоть любое сопротивление и уничтожить его в зародыше.
   И сейчас эта машина слепо надвигалась на Олеську.
   На перемене она и ещё две девочки стояли у окна и смотрели на то, как ученики параллельных классов играют в коридоре. В один прекрасный момент рядом с ними в очередной раз появилась Маша. Честно говоря, Олеська не совсем понимала, почему так необходимо каждую перемену проверять дежурных, - но, в конце концов, у каждого были свои обязанности, а Маша производила впечатление девочки очень серьёзной и ответственной.
   Признаться честно, несмотря ни на что, Олеська даже испытывала к ней определённую симпатию. И именно поэтому последующие события оказались для неё таким шоком.
   К тому времени, что греха таить, Олеська уже слегка потеряла над собой контроль из-за терзающих её тревожных предчувствий. Поэтому она схватила Машу за руку и снова затянула свою волынку из-за Иры, - хотя, признаться честно, даже ей самой всё это уже давным-давно надоело.
   - Нет, не поменяю! - в очередной раз привычно ответила Маша, улыбаясь при этом Олеське совершенно безмятежной улыбкой.
   - Маша, ну, пожалуйста!.. Ну, что тебе стоит?.. - никак не унималась Олеська, всё ещё не понимая, что дело тут вовсе даже и не в Маше. - Ты же всех ставишь вместе с подругами, а мы с Ирой в вашем классе ещё почти никого не знаем! Поставь нас вместе!..
   - Я сказала: нет! - твёрдо повторила непреклонная староста.
   - Ну, ладно же, Машенька!.. - Олеська снова пригрозила ей пальцем и довольно неосторожно добавила. - Я тебе это припомню!..
   События последующих нескольких минут на всю жизнь запечатлелись в её памяти, как дурной сон. Но очнуться от него не было никакой возможности.
   Только что безмятежно улыбавшееся лицо Маши вдруг стало строгим и суровым. Губы сжались в тонкую ниточку, брови сурово сдвинулись, а глаза из-под них заметали молнии. Она с какой-то дикой яростью отшвырнула Олеськину руку и, отступив на шаг назад, словно действительно из опасения перед ней, очень серьёзно, с каким-то непонятным и необъяснимым Олеське отчаянным вызовом в голосе, громко проговорила:
   - Имей в виду, если ты изобьёшь меня, то тебе самой потом не поздоровится!
   Олеська так и замерла с открытым ртом.
   - Господи, Машка, о чём ты говоришь?.. - запинаясь, пробормотала она, осознавая, наконец, что, как это ни странно, но староста действительно отчеканила всё это на полном серьёзе. Похоже было на то, что Олеська где-то переборщила со своими шутливыми угрозами, и они почему-то были восприняты, как вполне реальные и возможные. Но это было бы просто невероятно!.. Никто в здравом уме и трезвой памяти не смог бы отнестись к этому серьёзно!..
   Или же всё-таки смог бы?..
   - Ты уже в который раз угрожаешь избить меня! - смело заявила Маша, говоря очень громко, на весь коридор. И, похоже, она действительно верила в то, о чём говорила. У Олеськи же при одной только мысли об этом от ужаса волосы зашевелились на голове. Такой жуткой реакции на свои слова она никак не ожидала. А Маша тем временем продолжала. - Имей в виду, что я обязательно расскажу об этом остальным! Они защитят меня от тебя!
   Машин голос звучал громко и необычайно искренне, и в нём прорывалось такое явное и праведное возмущение, что это уязвило Олеську до глубины души и заставило на самом деле почувствовать себя виноватой. Похоже, эта девочка действительно верила в то, о чём говорила, и это было настолько неправдоподобно, что Олеська, растерянная и ошарашенная, никак не могла прийти в себя и лишь лепетала в своё оправдание нечто совершенно бессмысленное.
   - Маша, но я не угрожала избить тебя!.. - Олеська вообще, признаться честно, была в шоке от того, что такая мысль кому-то могла прийти в голову. - Я совсем не это имела в виду!..
   И только тут она заметила, что староста слишком уж сосредоточенно смотрит куда-то через её плечо. Олеська обернулась и непроизвольно отшатнулась от неожиданности, словно и в самом деле была в чём-то виновата. Сзади неё стояла Юля, а за её спиной - ещё человек пятнадцать или двадцать их одноклассников.
   Сузившиеся от ярости Юлины глаза горели праведным гневом и возмущением. Руки её были сжаты в кулаки. И вообще, весь её вид свидетельствовал о том, что она будет бороться до конца. Только вот за что?..
   - Не бойся, Маша, мы не позволим ей избить тебя! - очень решительно выпалила Юля, надвигаясь на Олеську, онемевшую и окаменевшую от неожиданности. Всё ещё пребывая в полушоковом состоянии, она невольно снова отступила на шаг назад. Олеська совершенно не удивилась бы, если бы Юля в тот момент попросту набросилась на неё.
   Сама постановка вопроса, уже одна только фраза о том, что Олеська намеревалась "избить Машу", делала всю эту ситуацию совершенно бессмысленной и нелепой. Но, похоже, её разгневанным одноклассникам так не показалось.
   - Да не собираюсь я никого бить! - тупо пробормотала Олеся, прекрасно при этом понимая, насколько глупо, бессмысленно и жалко звучат её слова. Но она действительно пребывала сейчас в таком состоянии, что говорить спокойно, внятно и разумно просто не могла.
   - Девочки рассказывали мне, что ты постоянно им угрожаешь! - продолжала кипеть от праведного возмущения Юля. - Но, имей в виду, мы не позволим тебе никого из нас обидеть! Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из нас, ты потом пожалеешь об этом! Ты поняла?
   - Да я и не собираюсь... - снова попыталась было оправдаться Олеська.
   - Ты - новенькая в нашем классе, и ещё не знаешь наших законов! Мы поначалу нормально отнеслись к тебе, потому что попросту не знали, какая ты! Девочки постоянно жалуются мне на тебя! Но имей в виду, что мы все стоим друг за друга! И мы не позволим тебе обижать кого-то из нас! Ты поняла?
   "Господи, неужели она говорит всё это серьёзно? - мелькнуло у Олеськи в голове. Пытаться ещё хоть как-то оправдываться она была уже просто не в силах. - Неужели они действительно полагают, что я могу обидеть кого-то из них? Неужели они действительно всё как-то не так поняли и всерьёз опасаются, что я могу избить кого-то из них? Неужели я выгляжу способной на это?"
   - Если я ещё хоть раз услышу, что ты угрожаешь кому-то из наших девочек, я этого так не оставлю! - продолжала тем временем распаляться Юля. - А они обязательно мне всё расскажут! Тебе не удастся их запугать! И мы больше не позволим тебе так себя вести!
   Олеська ощущала себя полной дурой, беспомощно хлопающей ушами. Её словно затягивало с головой в какой-то омут, и она была не в силах даже пошевелиться. Как кролик перед удавом.
   - А то, как ты разговаривала сегодня утром со мной, - громко чеканила Юля, - вообще недопустимо! Наши ребята хотели сразу же тебе за это морду набить, но я им пока не позволила! Со мной никто не смеет так обращаться! Ты поняла?
   На этот раз Олеська уже даже и не пыталась хоть что-то отвечать ей. В этом просто не было ни малейшей необходимости. Теперь она действительно прекрасно всё поняла. Она не позволила ей разорвать свой галстук. Суть проблемы была в этом, - и только в этом. А что касается всего остального, - то это было не больше, чем игра причудливого Юлиного воображения. А фантазия у неё, похоже, действительно разыгралась не на шутку. И, что самое главное, - и самое печальное, - она сумела внушить эту свою, - весьма сомнительную, на Олеськин взгляд, - версию происходящего всему классу! И теперь они все стояли здесь, за её спиной, единым фронтом, кипя от праведного возмущения!..
   И всё только лишь из-за того, что Олеська не позволила разорвать на себе галстук!..
   - А мальчишкам нашим ты с самого начала не понравилась! - выбросила свой главный козырь, прибережённый напоследок, Юля. - Они все эти дни ходят и говорят: "Она нам не нравится!" И это я велела Маше не ставить Иру с тобой дежурить! Ира - нормальная девчонка, но, если ты станешь настраивать её против нас, то ей же хуже будет! Так что не приставай больше к Маше! Ира будет дежурить там, где я её поставила, чтобы ты не могла больше плохо влиять на неё!
   С этими словами она повернулась и пошла прочь. И вся её весьма многочисленная молчаливая свита кинулась вслед за ней.
   А Олеська, несмотря на всё своё изумление, всё ещё граничащее с шоком, успела обратить внимание на то, что такое вот действительно праведное возмущение было написано всего только на двух - трёх лицах, включая Машино. А на всех остальных физиономиях светилось любопытство, равнодушие или же даже просто тупая покорность судьбе. Похоже, большая часть учеников попросту не понимали, что вообще происходит вокруг них. Просто Юля приказала им идти за ней, не вдаваясь особенно в подробности, и они покорно, как стадо овец, двинулись следом.
   Как только грозная воительница, окружённая своими многочисленными приближёнными, скрылась за ближайшим поворотом, Олеську обступили девочки из параллельного класса, бывшие невольными свидетелями всей этой сцены, и заговорили наперебой:
   - Эта ваша дура всегда так орёт!..
   - Она у вас просто ненормальная!..
   - А ты новенькая, да?.. Эта ваша сумасшедшая ведёт себя так, словно она у вас самая главная!..
   - Почему все ваши ребята так боятся её? Её давно уже надо было поставить на место!
   - Не обращай на неё внимания! Она у вас просто чокнутая!
   Олеська смотрела на них, словно сквозь стеклянную призму переживаний, и всё её тело медленно леденело. Она поняла, что в очередной раз совершила роковую ошибку. Она выбрала не тот класс...
   Погнавшись за мифическим призраком неведомой дружбы, питаясь беспочвенными мечтами и надеждами, Олеська снова, в который уже раз, оказалась совсем не там, где нужно. Поверив благородным словам юной аферистки, она не сумела сразу же рассмотреть её чёрную душу. И вот теперь внешне дело обстояло так, словно Олеська, в жизни своей никогда даже и не помышлявшая о том, чтобы намеренно причинить хоть кому-либо зло, пыталась обидеть, - а возможно, даже и избить, - кого-то из их товарищей, и весь класс, во главе с кипящей от праведного возмущения Юлей, вынужден был встать на защиту справедливости...
   Олесе потребовалось ровно две секунды на то, чтобы понять, что ей здесь не место, и отсюда нужно попросту бежать...
   Возможно, это было несколько малодушно с её стороны. Но дело тут было даже и не в трусости и не в недостатке решимости противостоять постоянным ударам судьбы. Нет, она не побоялась бы сразиться с любым из своих новых одноклассников в открытом и честном бою. Но при этом она уже тогда прекрасно понимала, что открытого и честного боя не будет. А будут издёвки и оскорбления исподтишка, будут пакости и подлости, наговоры и наветы. А бороться одной против хорошо сплочённого и прекрасно организованного коллектива, действующего, как единое целое, было бы просто бессмысленно.
   Олеся уже заранее знала, что в этой неравной борьбе у неё не будет союзников. Ира, при всём своём возможном сочувствии в душе, - да и то это был вопрос весьма и весьма спорный, - никогда не встанет открыто на её сторону. А значит, она опять будет совсем одна. Одна против всех...
   Нет, она просто уже до безумия устала от всей этой бессмысленной необъявленной войны со всем миром, - войны, которая никак не может закончиться.
   Вечером Олеся с мамой обсудили всю эту ситуацию, и мама решила, что, пока это ещё не поздно, дочь должна вернуться в старую школу.
   Ира, разумеется, тоже поспешила перейти обратно вслед за ней.
   Ирина Дмитриевна была настолько рада тому, что они возвращаются, что не задала ни единого лишнего вопроса. Официальной версией, по предварительной договорённости с Ирой, было то, что в той школе вторая смена, и это, разумеется, оказалось для них не слишком удобно. И, как ни странно, но эту легенду запросто проглотили все любопытные, которых, кстати, оказалось совсем немного. И уже через пару дней все дружно забыли о том, что Олеська Комарова и Ирка Лебедева вообще когда-то покидали этот класс.
   Все. Кроме самой Олеси.
   Итак, всё снова встало на свои места, оставшись в памяти, как дурной сон, и превратившись в очередной кирпичик, из которого впоследствии выросла стена отчуждения, отделяющая Олесю от всех остальных людей.
   И разрушить эту стену было теперь уже просто немыслимо.

Глава 8. Сказочный принц в кожаной куртке.

   Настоящей любви Олеська ждала очень долго. Целых тринадцать с половиной лет. И мечтала, и надеялась, и верила в то, что она обязательно придёт. Олеська твёрдо знала, что где-то есть на этот белом свете человек, который станет для неё самым лучшим.
   И она не ошиблась.
   На тот момент ей было, как уже упоминалось, тринадцать с половиной лет. И она всё ещё была до безумия наивным ребёнком, искренне верящим в справедливость и до боли влюблённым в свою страну и в свой народ. Позже ей просто смешно было об этом вспоминать, но тогда она искала своё место в этой жизни; она желала приносить пользу людям, помогать им, возможно, даже защищать их, - только вот она пока не знала, как именно она может всё это осуществить.
   Ответы на все терзавшие её вопросы Олеська нашла в безумно популярной на тот момент передаче "600 секунд".
   Олеська выросла на патриотических книгах. И её детство выпало на самый, что ни на есть, благополучный период социализма. Но, как раз к тому времени, как она выросла и стала соображать, что к чему, в нашей стране началось самое настоящее безумие. И, естественно, - где уж тут было самостоятельно разобраться тринадцатилетней девочке-подростку, знающей жизнь только лишь по книгам, в том, что творилось в окружающем её реальном мире?.. Даже многие взрослые, - и те совершенно ничего не понимали...
   Вот так и получилось, что, узнав в один прекрасный день абсолютно случайно о том, что на этом белом свете есть удивительный человек, в одиночку борющийся против несправедливостей нашего общества, Олеська была поражена в самое сердце. И это ещё было бы мягко сказано!.. Она была буквально загипнотизирована и им самим, и его "Секундами". Эта потрясающая передача стала для неё, без малейшего преувеличения, глотком свежего живительного воздуха в том сером беспросветном мире, в котором она тогда существовала. Так что стоит ли удивляться тому, что каждое слово, произносимое Александром Невзоровым с экрана телевизора, находило горячий отклик в её душе и казалось ей близким и понятным?..
   В подростковом возрасте многие девчонки влюбляются в кумиров. И то, что случилось с Олеськой, как она поняла уже гораздо позже, было вполне нормальным и естественным. Отличием от других таких же малолетних идиоток было лишь то, что она влюбилась не в симпатичного сладкоголосого певца, по которому сходят с ума миллионы таких же наивных дурочек, а во взрослого непонятного многим мужчину, который по какой-то странной прихоти решился бросить вызов всему этому миру. Олеське казалось, что она весьма оригинальна в своих фантазиях...
   Она начала смотреть все его передачи. Впечатление, которое они на неё производили, словами объяснить было просто невозможно. Олеська была восхищена и... покорена. Попросту сражена наповал фантастическим мужеством этого человека, равного которому, как ей тогда казалось, во всей Вселенной просто ещё не было и быть не могло...
   Олеська никогда даже раньше и не подозревала, что можно быть таким смелым. А самое главное заключалось в том, что он делал как раз то, что в перспективе хотела бы делать сама Олеська.
   Да, она нашла, наконец-то, как ей казалось, своё настоящее призвание и осознала, чему ей хотелось бы посвятить всю свою дальнейшую жизнь. Журналистика была как раз той профессией, в которой, по её представлениям, и могли реализоваться все её безумные мечты, желания, надежды и стремления.
   При этом у неё никогда даже и мысли не возникало о том, то ей следует подражать Александру Невзорову. Потому что даже тогда, в том возрасте, она прекрасно осознавала, насколько он был далёк от совершенства. Но он жил той жизнью, о которой Олеська могла только мечтать. И она мечтала. Днём и ночью.
   Конечно, если бы судьбе было угодно сделать так, чтобы она однажды оказалась на его месте, она, разумеется, вела бы себя несколько иначе. Но ведь на то она и была женщиной. А он был Мужчиной. С большой буквы. Прекрасным принцем на белом коне, которого Олеська ждала всю свою сознательную жизнь. И вот, наконец-то, дождалась.
   Этот человек словно сошёл с её наивной девичьей мечты, но, в то же время, он был очень даже реальным. Олеське нравилось в нём всё: его глаза, волосы, губы, фигура, осанка, походка. Она даже, - представьте себе!.. - воображала, что было вообще верхом немыслимого абсурда, что под его показной резкостью и грубоватостью скрывается очень мягкий и в какой-то степени даже беззащитный и ранимый человек. Просто эти свои чувства, - настоящие, истинные чувства, - он прячет под маской. И при этом наивная Олеська искренне полагала, что он не играет и не позирует, - он просто не хочет, чтобы все окружающие узнали, какой он на самом деле...
   Да, даже тогда, в том весьма ещё нежном возрасте, Олеська прекрасно осознавала, насколько это глупо, но она действительно влюбилась в него. И ей казалось, что это как раз такое всепоглощающее чувство, о каких пишут в книгах. Она пока ещё не знала лично этого человека, но ей этого и не надо было; по простоте душевной она полагала, что знает о нём всё самое главное, - как раз то, о чём все остальные попросту не догадываются, - и ей этого было достаточно. И Олеська с радостью пошла бы за ним в ссылку, на каторгу, на баррикады, - куда угодно, лишь бы только разделить его идеи и убеждения и поддержать его. Она твёрдо знала, что это - именно тот самый человек, который был ей нужен, и ей казалось, что только он - и никто другой - сможет понять её и оценить по достоинству.
   А самое удивительное во всей этой ситуации заключалось в том, что Олеська, ярая атеистка, никогда даже и мысли не допускавшая о существовании какой-либо высшей силы и от всей души презиравшая тех, кто в неё верит, словно прозрела и действительно искренне и самозабвенно, что вообще всегда было ей свойственно, поверила в Бога. Просто человек, который был ей по-настоящему дорог, находился где-то далеко. Ему в любой момент угрожала опасность, а Олеська никак не могла ему помочь. Временами она чувствовала себя из-за этого беспомощной и никчёмной. Из головы у неё никак не выходила мысль о том, что однажды на него уже было совершено покушение. Это просто сводило её с ума. И она не знала, как спасти его...
   Потом Олеське было действительно смешно даже и вспоминать-то об этом, но тогда она находилась в состоянии полнейшей паники. Она просто физически ощущала угрожающую ему опасность. Ей казалось, что все вокруг только и замышляют причинить вред её бесценному герою. В газетах писали о нём очень много плохого, но Олеська не обращала на это ни малейшего внимания. Она ему просто верила. Искренне, всей душой. Так, как, наверное, можно верить только в неполные четырнадцать...
   В тот год в весенние каникулы Олеська ездила на экскурсию в Ленинград, - он тогда ещё так назывался. Она шла по городу, как зачарованная, и думала лишь о том, что где-то здесь живёт человек, которого она любит. Её приводила в немыслимый восторг одна только мысль о том, то он ходит, возможно, по тем же самым улицам; любуется теми же шедеврами архитектуры и смотрит в то же самое небо... Это было воистину волшебное ощущение. Наверное, действительно то самое, которое называют любовью...
   А потом Олеська решилась на безумство, которое сумело здорово исковеркать всю её дальнейшую жизнь.
   Она позвонила по одному из контактных телефонов, указанных в титрах в конце передачи. Не понятно, на что конкретно она тогда надеялась. Наверное, просто на чудо. В тринадцать лет ещё не возбраняется верить в чудеса...
   Трубку взяла женщина, представившаяся ей Ириной Александровной. Олеся разговорилась с ней и, вроде как, познакомилась. Ирина Александровна с готовностью выслушала её детский лепет, - и даже, похоже, посочувствовала её переживаниям, - но с огорчением вынуждена была сообщить ей, что не может сейчас соединить её с Александром Невзоровым, поскольку он отсутствует. Вместо этого она посоветовала Олесе написать ему письмо и пообещала передать его, не вскрывая, лично в руки адресату.
   И Олеська решилась. В тринадцать с половиной лет она была ещё достаточно наивной и самонадеянной, и поэтому ни на миг даже не усомнилась в том, что с самых же первых строчек сумеет произвести на Александра Невзорова такое неизгладимое впечатление, что он непременно тут же пожелает ей ответить.
   И это действительно, в какой-то степени, оказалось правдой. Точнее, если уж говорить начистоту, то она так никогда и не узнала, прочитал ли Александр Невзоров на самом деле её письмо. Но кое на кого из его окружения оно точно произвело неизгладимое впечатление...
   В этом своём письме Олеся не стала объясняться Невзорову в любви и клясться в верности до гроба. Вместо этого она просто написала о себе, рассказала о своей жизни, не имевшей ни малейшего смысла ранее, до того, как она узнала о существовании передачи "600 секунд". О том, как она уважает ведущего этой передачи, и о том, что она верит ему, как никому другому в этом мире...
   В принципе, это было наивное и довольно глуповатое, надо признаться, письмо, но оно действительно было настолько искренним и разумным, что на него просто невозможно было не обратить внимание.
   Итак, Олеська написала это письмо на одном дыхании, отправила его и стала терпеливо ждать ответа. И, как это ни странно, но он действительно пришёл. Только вот, к сожалению, не от самого Невзорова, а от той самой женщины, с которой она разговаривала по телефону.
   "Здравствуйте, дорогая Олеся!
   Ради Христа, простите меня, - я прочла Ваше письмо, адресованное Александру Глебовичу, несмотря на нашу с Вами предварительную договорённость и на то, что оно было с пометкой "лично". Оправданием мне может случить только то, что он в это время был болен, его два дня в редакции не было, а письма шли, и он просил их читать, - вдруг что-то важное?.. И я в запарке не обратила внимания на фамилию на конверте и лишь потом поняла, что это написали Вы.
   Ваше письмо так резко отличается от всего, что пишут обычно нам, так много выдаёт ума, совести, благородства и порядочности, что мне светло стало от него, и, хотя я понимала, что совершаю подлость, я не могла его не дочитать... Через два дня дала почитать Александру Глебовичу. По-моему, письмо произвело сильное впечатление и на него. Он сказал: "Надо бы ответить". Но ему сейчас не до писем. Совсем. Слишком много работы, такой, которая поглощает все мысли, все силы, всё время, а на такое письмо, как Ваше, просто так не ответишь... Простите его! Поверьте, он умеет уважать таких людей, как Вы, Олеся, и именно поэтому не будет писать Вам абы что. Я попросила разрешения написать Вам от своего имени, и он разрешил.
   Зачем мне это нужно? Затем, что я благодарна Вам за то, что Вы поняли Александра Глебовича и поддержали его сейчас, в такое адски трудное время, среди моря травли и опасностей. Нет, не думайте, среди сотен писем, которые мы получаем, поддержки гораздо больше, чем брани. Но это письма, как правило, слепые, просто обожающие, хорошие, конечно, только не от ума, а от порыва, от той же стихийной веры в кумира, которая возносит, увы, и Ельциных... Вы - другое дело, Вы прошли свой Крестный путь, и он привёл Вас к нашей общей Голгофе, имя которой Совесть.
   Вы правильно поняли, в чём суть Невзорова. Он честен. И, не бойтесь, никогда он не сломается, что бы ни случилось. Я говорю так уверенно, потому что имею честь и счастье работать вместе с ним, то есть, сражаться почти бок о бок. "Почти" - потому что наравне с ним быть нельзя, он Командор. Я так и зову его Командором, - ему нравится. Могу добавить, что при всей своей огромной силе, он добрый, - самый добрый человек среди всех, кого я знаю. Недавно мы были в детской больнице, где дети умирают от рака. Вышел Александр Глебович из палаты, прислонился к стене и сказать ничего не может, - в глазах слёзы... А ведь ходит вплотную к смерти, да и видит её каждый день.
   Олеся, я вижу, Вам трудно и одиноко. Но вы не одна. Вы же "наша", Вы с нами, а значит, и мы с Вами. И как-то верится мне, что боль и тоску Вы сумеете преодолеть, и будет светлой Ваша такая трудная сейчас жизнь. Я так уверена в этом, потому что сама пережила годы смутные и тяжкие, потому что знаю, чего это стоит, потому что мне сорок лет, и мне смешно слышать, то с возрастом проходят желания и кончаются радости. Я радуюсь, желаю, люблю, ненавижу, надеюсь и мечтаю не меньше, а больше, чем двадцать лет назад, хотя стольких трудностей и тревог, сколько на мне сейчас, не было за всю мою жизнь. Господь испытывает тех, кому много даёт...
   Если хотите, Олеся, напишите мне.
   Но, пожалуйста, пишите иногда и нашему Командору. Ей-богу, это огромная поддержка, - такие вот письма. Он всё поймёт правильно, честное слово. Я не вскрою больше Ваших писем, я запомню почерк и буду отдавать их, - если напишите, конечно, - прямому адресату.
   И не думайте обо мне дурно, - я не из любопытства предлагаю Вам общение, а от огромной симпатии и благодарности за Ваше отношение к Александру Глебовичу.
   Дай Бог Вам сил!
   До свидания!"
   Вообще-то, Олеська всегда была девочкой довольно сдержанной. С годами она привыкла скрывать любые свои чувства: и боль, и радость, - и переживать их глубоко в душе. Но, читая это письмо, она буквально рыдала от счастья, даже и не пытаясь сдерживаться. Она была преисполнена неземной благодарности к этой прекрасной благородной женщине и больше не чувствовала себя ни одинокой, ни лишней в этом мире.
   Разве могла она тогда знать, что, спустя всего два года, проклянёт её?..
   Но, увы, - Олеська не была ясновидящей и не могла предсказать своё будущее. И поэтому она прыгала по квартире, прижимая заветное письмо к сердцу, и благодарила Господа Бога и судьбу за то, что они, наконец-то, смилостивились над ней и преподнесли ей такой бесценный подарок.
   Олеська написала ей ответ в тот же самый день. На двух тетрадных страницах она буквально рассыпалась в благодарностях, а также выплеснула все свои чувства, которые до сих пор пыталась скрывать даже от самой себя. Разумеется, это было глупо и наивно. Но многие ли девочки в неполные четырнадцать лет на самом деле отличаются особым умом и мудростью?..
   С этим вторым письмом произошёл весьма неприятный инцидент, который слегка расстроил Олеську и немного выбил её из привычной колеи.
   Она запечатала конверт и спрятала его на книжной полке, на которую обычно никто, кроме неё, никогда не заглядывал. Это был её привычный тайник, и до сих пор проколов никогда не бывало. И надо же было такому случиться, - прямо по закону подлости, - что как раз в этот день мама вдруг самолично решила вытереть на этой полке пыль и случайно его обнаружила. Причём, Олеська вошла в комнату в тот самый момент, когда мама с любопытством взяла письмо в руку, явно, намереваясь прочитать адрес и узнать, кому это пишет её дочь. Но сделать этого она так и не успела, потому что Олеська, забыв про всё, тут же подскочила к ней и выхватила письмо у неё из рук.
   Мама была настолько удивлена, что даже забыла наказать её за столь безобразное поведение.
   - Кому это ты пишешь? - полюбопытствовала она.
   Никакой личной жизни у Олеськи никогда не было. И она даже и не подозревала о том, что имеет на неё право. Поэтому ей даже и в голову не пришло, что её переписка - это, в принципе, только её личное дело, и она вовсе даже и не обязана тотчас же докладывать о ней своей маме. Такого варианта не существовало даже в её подсознании. Мама нашла письмо; мама задала вопрос; и Олеське даже и в голову не пришло, что она может совсем не ответить на него или же ответить как-то иначе, не выдав правду. Но, в то же время, рассказать маме всё, как есть, она пока ещё была не готова...
   Путаясь в словах и запинаясь, Олеська начала плести какую-то ерунду о том, что это она просто так играет: пишет письма Невзорову, но, естественно, не отправляет их, потому что не знает адреса. Её мама была в курсе того, что дочери нравится этот телеведущий, - разве же могла Олеська только помыслить о том, чтобы скрыть от неё хоть какие-то свои чувства или эмоции?.. Поэтому мама не слишком сильно удивилась. Правда, Олеськино объяснение выглядело совершенно неправдоподобным даже на её собственный взгляд, и на месте своей мамы она никогда не поверила бы в него, но в тот момент она была настолько напугана и смущена, что просто не сумела сразу придумать более реалистичную версию.
   Олеське не было известно, поверила ли мама в это её невероятное объяснение, но больше допрашивать она её на этот раз не стала. И Олеська успокоилась. В принципе, на самом деле она вовсе даже и не собиралась скрывать от мамы свою переписку со Ириной Александровной, и, вне всякого сомнения, хотела со временем рассказать о ней, но только попозже. А сейчас она просто ещё не была готова хоть кому бы то ни было доверить эту свою самую сокровенную тайну.
   А мама, как ни странно, очевидно, действительно поверила в это её глупейшее неправдоподобное объяснение, потому что до сих пор Олеська всегда говорила ей только правду. Но, тем не менее, поведение дочери показалось ей настолько нелепым, что, несколько дней спустя, когда к ним в гости пришли бабушка Аля и Эля, она, - случайно или же преднамеренно, - проговорилась о найденном письме.
   В тот злополучный миг они все вместе вчетвером находились на кухне. Их разговор как-то невзначай зашёл о телевидении и о том, кто какие передачи смотрит. И тут мама обронила, словно между прочим:
   - А нашей Олесе "600 секунд" нравятся! Она даже письма Невзорову пишет, - правда, не отправляет их!
   Бабушка и Эля рассмеялись над такой нелепостью, но рассмеялись, как Олеська даже тогда, в своём совершенно растерянном после маминых слов состоянии сумела уловить, как-то по-доброму. В этом их смехе не было ничего обидного, - скорее, наоборот, доброжелательность и поддержка. Тогда как предшествующие слова мамы прозвучали не слишком доброжелательно, - она словно хотела подчеркнуть глупость и странность своей дочери. И именно это и смутило Олеську до глубины души и заставило на какое-то мгновение потерять контроль над собой.
   Бабушка Аля и Эля стали рассуждать между собой о том, что Невзоров действительно очень даже интересный и привлекательный мужчина, и сказали, что Олеське всё-таки стоит отправить ему написанное письмо...
   Что произошло в её голове в тот момент, - она даже и сама не могла потом толком этого объяснить. Это было просто какое-то короткое замыкание. Но мамина неосторожная фраза показалась Олеське таким жутким предательством по отношению к ней, а смешки родственниц, хоть и незлые, вонзились прямо в сердце отравленными шипами. Перед глазами как-то всё засверкало, и Олеся вдруг осознала, что в данный момент для неё важнее всего - это избежать насмешек и хоть как-то заткнуть рот своим собеседницам, чтобы они подавились от удивления и осознания того, что она вовсе не такая дура, какой случайно - или намеренно - представила её собственная мать. И она, ни секунды не раздумывая, выпалила на одном дыхании:
   - А вот и нет! На самом деле я отправила ему письмо!
   - Ну, теперь жди, когда придёт ответ! - рассмеялась бабушка.
   - А он уже пришёл! - заявила Олеся, наслаждаясь мгновенно наступившей на кухне тишиной.
   Все трое: и мама, и бабушка, и Эля, - так и застыли на месте с открытыми от изумления ртами. Но Олеська лишь на секунду ощутила радость по поводу того, что ей удалось ввести их в такой ступор. Уже в следующее мгновение она миллион раз пожалела о том, что выдала свою грандиозную тайну при посторонних.
   Да, не так она собиралась рассказать обо всём своей маме! Совсем не так! К сожалению, бабушка Аля и Эля были последними людьми в этом мире, которым Олеська могла бы добровольно признаться в чём-то подобном. Между ними никогда не существовало особо доверительных отношений, да и любви она к ним давно уже не испытывала. Кроме того, она вообще не была пока ещё готова к каким бы то ни было откровенным признаниям. Но как-то так уж получилось, почти что само собой, и вернуть теперь назад так некстати вырвавшиеся слова было попросту невозможно.
   После всей этой сцены Олеська просто физически ощущала мамину обиду на себя, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но у неё была достаточно хорошо развита интуиция, а кроме того, она просто прекрасно знала свою маму, привыкшую за все эти годы осознавать, что у дочери нет и не может быть от неё никаких тайн. И так некстати вырвавшееся у Олеськи признание, наглядно доказывающее, что на самом деле у неё всё-таки есть свои секреты, оскорбило маму до глубины души.
   Правда, потом, через несколько дней, после того, как Олеся подробно ей обо всём рассказала, мама смягчилась и всё-таки простила её. Но при этом Олеська так никогда и не избавилась от некоторого смущения, которое продолжала испытывать каждый раз, когда разговор заходил об Ирине Александровне или о самом Невзорове. Мама никогда не сказала о них ни одного плохого слова. Но что-то в её поведении, выражении лица, жестах наглядно доказывало, что она совершенно не в восторге от новых друзей своей дочери и не слишком рада тому, что Олеська с ними общается... И Олеся, прекрасно понимая всё это, всегда чувствовала какую-то собственную уязвимость... Словно мама нащупала у неё больное место и, хотя пока и не нажимала на него, но в любой момент могла бы это сделать. И Олеська смертельно боялась этого...
   Хотя, если уж судить объективно, то в данном конкретном случае её мама была как раз не права. Привыкнув с самого раннего детства быть в курсе всех событий, происходящих с её дочерью, она так и не сумела уловить тот момент, когда та из девочки превратилась в девушку. Олеся повзрослела; у неё появились новые впечатления, чувства, эмоции, которые зачастую были слишком личного характера, чтобы с кем-либо ими делиться, - даже если речь шла о любимой маме. Любой человек рано или поздно проходит через это. И подростку, носящему в своём сердце немало тайн, делающих его особенно уязвимым в глазах окружающих, не так-то просто признаться в них даже самому близкому человеку. Так и Олеська, к сожалению, с течением времени стала осознавать, что навязчивое мамино внимание начинает понемногу раздражать её, а не радовать, как раньше.
   Но мама, хоть и руководствуясь, возможно, лучшими побуждениями, иногда слишком уж беспардонно вмешивалась в её личную жизнь. Её требования всегда были чересчур категоричными, взгляды на жизнь зачастую слишком сильно отличались от тех, которые проповедовала сама Олеська, и у неё уже тогда, в том возрасте, появилось ощущение, словно она задыхается под тем стеклянным колпаком, который набросила на неё судьба. Временами ей даже небезосновательно казалось, что даже сама её душа ей не принадлежит, потому что мама стремилась руководить каждой её мыслью, каждым словом, каждым ощущением. Она требовала от неё слишком многого и чересчур часто упрекала её за то, что она не соответствует этим её, надо заметить, весьма завышенным требованиям. Олеська даже дышать боялась при маме... потому что всегда оказывалось, что она делает это неправильно и без разрешения... Но и не делать этого было попросту невозможно...
   В её мятежной душе ещё с самых ранних лет прочно обосновалось огромное чувство вины перед мамой, - за то, что она уродилась совсем не такой, какой та, несомненно, видела её в своих фантазиях. И каждый своим поступком, каждым жестом, каждым словом Олеська только ещё больше разочаровывала свою маму. И всё сильнее осознавала, насколько она неудачная и дефективная...
   При этом Олеська искренне полагала, что мама всегда поддерживает её, что бы с ней ни случилось. И это действительно было так. Но при этом её мама была страшно требовательной и просто болезненно ревнивой. Стоило только Олеське положительно отозваться о ком бы то ни было, мама вслух соглашалась с ней, но тут же находила у приглянувшегося дочери субъекта, - не зависимо от того, был ли это человек, животное или даже всего-навсего растение, - кучу самых разнообразных жутких недостатков. Причём, поначалу в Олеськиных глазах все эти недостатки вовсе даже и не представлялись такими вопиющими, но у мамы была удивительная манера, словно между делом, снова и снова возвращаться к этому вопросу и сосредотачивать на нём своё внимание. Она била и била по больному месту, пока Олеська, наконец, не осознавала до конца всё то, что пыталась донести до неё мама, и не разочаровывалась в предмете своей привязанности. Вот только тогда мама, наконец, успокаивалась и на какое-то время оставляла её в покое... Пока ей не покажется, что на горизонте появился какой-то новый нежелательный неопознанный элемент, который снова отбивает у неё внимание дочери... И она переключалась на него... чтобы избавиться от любого тлетворного влияния раз и навсегда.
   Наверное, мама делала всё это не со зла. По крайней мере, Олеське всегда очень хотелось бы верить в это. Скорее всего, она даже и не осознавала тогда истинного смысла своих поступков. Просто её любовь к дочери, - а Олеське всё-таки безумно хотелось думать, что это действительно было любовью, а не чем-то другим, - была слишком собственнической. Она почему-то даже и мысли не могла допустить о том, что у дочери могут быть ещё какие-то другие интересы, кроме тех, которые она сама всецело одобряла и поддерживала. Наверное, подсознательно она просто всегда боялась потерять контроль над ней. И именно поэтому старательно пыталась превратить её в забитое безвольное существо, держащееся за мамочкину юбку и не смеющее самостоятельно даже вздохнуть без разрешения...
   Да, вне всякого сомнения, мама руководствовалась благими побуждениями, и Олеська, в конечном итоге, всегда впоследствии соглашалась с ней. Но раньше она была ещё попросту маленькой, и вопросы, по которым у них с мамой возникали такие вот своеобразные прения, были для неё не слишком принципиальными. Сейчас же всё было совершенно иначе. А мама, к сожалению, была просто не в силах этого понять. Ей не нравился Невзоров; её откровенно раздражала его дурацкая, на её взгляд, передача; а уж в Ирине Александровне она изначально увидела нечто странное и не совсем путное, но явно представляющее для неё потенциальную опасность, поскольку эта женщина, вроде как, понимала Олеську и даже смела поддерживать её нелепые чаянья. И мама объявила всем этим нелепостям самую настоящую войну.
   Нет, вслух она никогда не говорила ничего плохого ни про самого Невзорова, ни про его чересчур экзальтированною сотрудницу. Но уже в самом её тоне Олеся явно слышала довольно грубую насмешку над ними. И ей было до слёз обидно осознавать это. Ведь Олеська-то искренне полагала, что, даже если мама не может понять её и разделить её убеждения, то она обязана хотя бы воспринимать их, как нечто должное, а не смеяться над ними и уж, тем более, не издеваться. Ведь она наивно и откровенно делилась с ней своими самыми сокровенными переживаниями и в ответ ожидала понимания и поддержки, а получалось, что она только осложняла всем этим себе жизнь ещё больше. Мамины неосторожные высказывания больно ранили её, но она никогда не смела признаться ей в этом; напротив, она изо всех сил пыталась скрывать свои чувства, чтобы она не догадалась о них, - из страха обидеть свою любимую маму. Именно по этой причине Олеська со временем начала всё больше и больше замыкаться в себе. Но мама не желала понимать этого. Она, наверное, искренне полагала, что, как только развеется дурное влияние "этих странных людей", Олеська снова станет прежней, маленькой и послушной. Они опять будут близки так же, как и раньше, и у неё больше не будет никаких секретов от любимой мамочки.
   Получался просто какой-то нелепый замкнутый круг. Упорная мама изо всех сил старалась держать под контролем все части жизни своей упрямой рано повзрослевшей дочери, а Олеська, уже почувствовавшая лёгкое дуновение свободы, просто задыхалась под этим ярмом. Но при этом она была воспитана столь сурово, что ни словом, ни жестом не смела даже намекнуть маме на это. И молча терпела, терпела, терпела, - на протяжении многих-многих лет. Она мечтала о свободе; она буквально грезила о ней, и мысли об этом не давали ей спать по ночам, - но она никогда не смела прямо сказать об этом маме из опасения её обидеть. А мама, видимо, интуитивно ощущая подсознательное стремление дочери вырваться на свободу, - то есть, попросту стать взрослой, - всё больше и больше давила на неё и на её и без того развитое чувство вины, постоянно по поводу и без повода заявляя ей, что своим упрямством и непослушанием она причиняет ей боль...
   При этом - в общем и целом - внешне их отношения ничуть не изменились и не ухудшились. А Олеська, совершенно искренне считая себя очень плохой, по-прежнему старалась прилагать все усилия для того, чтобы угодить своей маме. Но это, к сожалению, было бы возможно только в случае полной и безоговорочной капитуляции и признания всех своих ошибок. Такое действительно имело место в недалёком прошлом. Но, повзрослев, Олеська уже научилась дорожить своими идеалами и привязанностями и не могла отказаться от них, даже в угоду своей безумно любимой маме...
   Это было началом трудного противостояния, не имеющего конца. И, как покажет будущее, ничем хорошим это просто не могло закончиться.
  
  
   Продолжение следует...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   117
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"