В конце мая 1969 года меня вызвали в военкомат. Я отправился туда, чувствуя, что начинается новый этап моей жизни.
Комиссаром в нашем военкомате был подполковник по фамилии Промах. Будучи в этом чине, он производил впечатление неотёсанного солдафона и горлопана. Порой выбегая из кабинета, он часто кричал на молодых призывников, оскорбляя их. Такое поведение с первых же минут отбивало у многих желание служить в армии.
Но в этот день в фойе военного комиссариата нас встретил знакомый старшина. Его ярко-рыжие волосы и румяное лицо уже с порога поднимали настроение.
Он, как всегда, был жизнерадостным и довольно мягким человеком по своему характеру, в отличие от неотесанного солдафона военкома Промаха.
'Ну наконец-то пришёл, - сказал старшина мне с порога. - А то мы заждались тебя одного'. И он сразу же начал объяснять, как правильно вести себя в дороге и каким маршрутом добраться до места отправки на службу.
И снова бросив на меня взгляд, старшина произнёс: 'В этой группе ты будешь за старшего', - и, протянув мне папку с документами, добавил: 'Как доберётесь, передашь тому, кто вас встретит'.
Чтобы подготовиться к отправке, Нам дали всего сутки. Сборы для отправки были на ж/д станции Асбест, и далее надо было отправиться до ж/д станции Егоршино.
На перроне вокзала станции Асбест нас, призывников, было всего трое. Провожающих собралось немало, и среди них оказалось много нетрезвых людей. Это привело к небольшим стычкам. Я старался не ввязываться в драки, так как хотел поскорее отправиться в армию, а не попасть в отделение милиции.
Вскоре я устроился в вагоне и выглянул в мутное окно. Там я увидел трёх девушек, с которыми успел подружиться до армии - они даже считали меня своим парнем. Но ни одна из них не тронула моё сердце. Тогда я подумал: возможно, было бы лучше, если бы они меня не дождались.
Позже, получая письма из дома, особенно от Людмилы Власовой, которая мне писала, и извинялась за размазанные чернила на лиске бумаги своими слезами о тоске ко мне я почему то каждый раз думал: 'Скорей бы она уже вышла замуж'.
Другая провожающая, Татьяна Веденеева из Свердловска, всегда говорила, что дождётся меня любой ценой и никогда не изменит. Желающих завладеть её вниманием было много, но она разрешала им лишь проводить её до подъезда и не более.
Помахав на прощание из окна вагона всем своим подружкам, наконец-то поезд тронулся в путь. Вечером, без происшествий, добрались до временных казарм недалеко от места прибытия, дойдя туда пешком. Там нам предстояло провести время до следующего этапа службы.
Несмотря на первое июня, погода не радовала теплом. Временные казармы, без окон и дверей, выглядели неуютно. Вместо стекол стояли старые фанерные щиты, которые едва защищали от ветра. Тепла не ожидалось, да и деревья не спешили покрываться зеленью.
Войдя внутрь здания, я увидел деревянные нары, на которых нам предстояло провести время до следующей отправки к месту службы.
Новобранцы, прибывавшие вслед за нами, также искали свободные места на двухъярусных нарах. Многие из них были пьяны, а кто-то просто с трудом держался на ногах.
Утром после бессонной ночи нас отвели на завтрак. Столовая выглядела уныло: серые лавки и столы. С первых минут есть совсем не хотелось. Суп оказался жидким и невкусным. На второе подали сухую рыбу хек, но почему-то только из сухожилий или хвостов. То, что называлось рыбой, скрипело на зубах, как резиновая. Из напитка всем дали тёмную жижу под названием какао.
Мы не знали, как долго пробудем здесь, поэтому брали то, что предлагали.
Новобранцы из разных уголков Свердловской области шумно передвигались по территории, собираясь в большие группы. Многие из них были пьяны и в большой толпе своих соплеменников вели себя агрессивно по отношению к одиночкам или небольшим компаниям таких же новобранцев.
Лёжа на нарах с товарищем и обсуждая планы на будущее, к нам вдруг подбежал невысокий парень с пьяным блеском в глазах и вставной фиксой. И сразу закричал: 'Дай денег!' Я спокойно, с улыбкой, ровным тоном ответил, что деньги у нас есть, но сейчас они нужны нам самим.
Мгновенно отбежав на безопасное расстояние, уже издали он прокричал: 'Скоро вернусь с ребятами, и мы с тобой разберёмся'. Однако больше он не появился. Вокруг царила суета и гул, было трудно определить, где мы находимся и что нас ждёт. Неопределённость и гнетущая атмосфера вызывали беспокойство. Внезапно на соседних нарах началась возня. Приподнявшись, я заметил, что у одного из новичков случился эпилептический приступ. Люди, кто были рядом, старались удержать его на боку, чтобы предотвратить удушье от собственных выделений, вытекающих изо рта. Кто-то закричал: 'Не переворачивайте его на спину, он задохнётся!' Вскоре появились те, кто, очевидно, знал, как действовать в подобной ситуации, и вскоре быстро увели его под руки. Больше его не видели, вероятно, его отправили домой.
После завтрака настало время обеда, и мы вновь отправились в столовую. Это место уже успело стать нам знакомым благодаря своими не самыми приятными блюдами. Уже в строю после первого посещения её прозвали 'рыгаловкой'. В обед меню не изменилось: всё та же каша на воде и мутный напиток, который выдавали за чай.
Вернувшись в пересыльную казарму, мы заметили прибытие новых новобранцев. Вскоре вошел командир и зачитал фамилии тех, кому нужно было выйти для построения. В список попал и я. Выйдя из казармы, нам приказали построиться в две шеренги. Один из новобранцев, хорошо осведомленный, сообщил, что за нами приехал покупатель и сегодня нас отправят к месту службы.
Услышав слово 'покупатель', я вспомнил сцену из романа Гарриет Бичер-Стоу 'Хижины дяди Тома'. Вдруг все заметили человека в военной форме - это был тот самый покупатель, ищущий новобранцев. Его решительный голос поднял настроение и дал понять: наша судьба скоро решится. Этим 'покупателем' оказался старшина Иван Иваныч Сухоруков.
Пересчитав всех по именам, Сухоруков громко спросил: 'Есть вопросы?' Несколько солдат одновременно поинтересовались, куда нас отправят служить. Старшина широко улыбнулся, показав крупные прокуренные зубы: 'Именно этого вопроса я и ждал'. Его ответ был краток и, как мне показалось, заранее подготовлен: 'Мы отправимся туда, где всегда светло, где только солнце, где цветут яблоневые сады и каждая палка обвита лозой винограда'. Затем, нахмурив брови, он добавил: 'Вам всем повезло'.
После паузы старшина с тем же хмурым лицом предупредил: 'Но если кто-то нарушит правила или попробует достать спиртное во время перерывов, наказание будет строгим'.
Закончив свой красочный рассказ, старшина Сухоруков, и наша разношёрстная компания разразилась криками 'ура!' и радостными восклицаниями. Кто-то поинтересовался: 'А есть ли там море, далеко ли до него?' Снова широко ощерившись, старшина ответил: 'Там, куда мы едем, целый океан'. И тут же отдал команду: 'Равняйсь! Смирно! Разговоры в строю прекратить! Шагом марш!' - и мы снова двинулись в путь. Направились к тому же железнодорожному вокзалу, откуда только недавно прибыли. И вскоре, усевшись в поезд, который нас покатил в сторону жд станции Свердловска.
По прибытии на железнодорожный вокзал нас встретили три автобуса, которые быстро доставили нас в аэропорт Кольцово. Там уже ожидал самолёт ТУ-134, на котором, по словам старшины Сухорукого, нам предстояло отправиться в тёплые края.
Когда мы заняли свои места в самолёте, стюардесса попросила нас не волноваться и не перемещаться по салону без необходимости, особенно группами. Для многих из нас, включая меня, этот полёт был первым.
Наш самолёт взял курс на Братск. По приземлении мы сразу же отправились в Хабаровск на этом же воздушном судне после дозаправки. По прибытии в Хабаровск нам дали немного времени для отдыха перед следующей посадкой. И вот стюардесса объявила, что наш самолёт направляется в Магадан. Даже самые наивные ребята из уральских деревень начали осознавать: в Магадане их не ждут ни мягкий климат, ни морские пейзажи с виноградниками.
По прибытии в Магадан нам сообщили, что до части остался небольшой путь - нужно пересесть на другой рейс. Все молчали, уставшие от долгой дороги и потеряв интерес к месту назначения. Все мечтали поскорее добраться до цели.
Новобранцы, которые накануне переборщили с алкоголем, начали приходить в себя уже в полёте. У некоторых из них похмелье было особенно тяжёлым. Они тихо шуршали бумажными пакетами, которые им выдала стюардесса, и издавали неприятные звуки. Теперь они не могли облегчить своё состояние очередной порцией алкоголя, как бы им этого ни хотелось.
Мы снова взмыли в небо, направляясь в сторону Чукотки. Наш путь лежит в Анадырь - город, о котором многие из нас раньше не слышали.
После долгого и утомительного перелёта с пересадками ноги стали ватными, словно деревянные. Приходилось часто вставать и разминаться, чтобы не потерять подвижность. За иллюминатором простирался однообразный пейзаж: острые скалы угрожающе торчали прямо под брюхом самолёта.
Вскоре объявили о посадке в аэропорту Анадыря. Спустившись на землю, мы снова выстроились в шеренгу. Где перед нами возвышались невысокие сопки, покрытые снежными шапками, откуда дул довольно прохладный ветер для июньского дня.
По прибытии старшина Сухоруков заметно изменился. Его голос стал более строгим, улыбка исчезла, и он начал отдавать приказы. Стало ясно, что время для шуток и воспоминаний о виноградниках подошло к концу.
После долгого перелёта старшина выглядел измотанным. Его раздражали бесконечные разговоры. Он мечтал поскорее передать все дела своим подчинённым и наконец-то отдохнуть.
- Прекратить разговоры! - резко бросил он. - Сейчас идём в баню, затем в столовую, а после процедур - в роту.
И тут же скомандовал: 'Равняйсь! Смирно!' Наш разнообразный взвод снова направился в сторону бани.
По пути к бане мы заметили солдатские казармы, напоминающие бараки. На крыльце и вокруг одной из них стояли солдаты в удручающей форме: у некоторых она была грязной и засаленной, у других - с болтающимися бляхами на ремнях, свисающими прямо на прорехи штанов. Они больше походили на обычных слесарей или членов банды Махно, чем на военных. Ни один из них не был похож на Ивана Бровкина из известного фильма о его армейской службе.
Мы шли мимо солдат и услышали, как один из них громко крикнул: 'Держитесь, салаги! Мы пахать на вас скоро будем!' Но никто не обратил на это внимания. Строй направился к невысокому зданию с вывеской 'Баня'.
Внутри здания нас встретил молодой сержант из учебки. С ним было двое солдат, которых все называли каптёры. Они спокойно рассказали, куда идти и что делать, прежде чем мы отправились в моечную.
Нас быстро подстригли и отвели в моечную. Каждому дали кусок хозяйственного мыла.
Войдя в моечный зал, я заметил солдат с татуировками в виде цепей и орлов, а также другими тюремными наколками. Позже выяснилось, что среди нас были люди с криминальным прошлым.
И снова я вспомнил нашего военкома по фамилии Промах, который был родом с Украины. Он был известен своим стремлением унизить молодых призывников. Когда он увидел моё дело на комиссии, то пришёл в ярость и начал кричать на меня так, словно я отправлялся не в армию, а в тюрьму.
'Ты поедешь к белым медведям', - заявил он. Сначала я решил, что это просто шутка. Но вскоре понял: он намеренно направил меня именно сюда, на дальний север, из-за десяти суток ареста. У тех, кто имел татуировки, тоже были небольшие, но уже тюремные сроки.
После бани мы, новобранцы, вернулись в роту малыми группами. Нас ждал месяц карантина. Через некоторое время выстроились и по команде отправились в новый барак со знаком 'Столовая'.
Войдя в барак, мы заметили в его конце крупных крыс. Они сидели на задних лапах, напоминая больших кошек. Когда крысы увидели нас, они быстро исчезли в своих норах в полу, не проявляя ни малейшего страха.
На робкие вопросы, почему бы не заделать дыры, сопровождающий ответил: 'Они снова появятся в другом месте'. 'Мы хотя бы знаем, где они', - сказал солдат, старше нас по сроку службы. При этом он расхохотался.
По команде нас рассадили за столы по десять человек. На столах уже стояли еда, посуда, ложки и половники. Мне показалось, что посуда жирная и недостаточно чистая, поэтому я решил не ужинать.
По возвращении в роту я с удовольствием доел пирожки, приготовленные мамой. Но утром на завтраке проголодался и съел всё, несмотря на крыс и жирную посуду.
Построение возобновилось, и новые командиры вновь разъясняли правила. В какой-то момент я понял, что больше не принадлежу сам себе. За время карантина я узнал много новых слов, о которых раньше не имел представления. Если кто-то вызывал недовольство старших или не успевал выполнить задание, его сразу спрашивали: 'Ты что, такой борзый?' Когда требовалось что-то принести, звучал приказ: 'Быстро! Мухой!', и многие новички спешили выполнить нелепые указания. В тот же день нам вручили военную форму. Надев её, я обратил внимание на свою тонкую шею, да и форма сидела на мне как то слишком свободно.
Вечером, когда прозвучал отбой, я сразу уснул.
Проснувшись от команды 'подъём', я понял, что нахожусь не дома. В шесть утра дневальный громко выкрикнул: 'Рота, подъём!', а затем повторил. Кто-то рядом подсказывал, как надо быстро и правильно одеться. В те самые моменты сложно было понять, тут кто главный. Но было видно те, кто командовал, нами явно наслаждались этим процессом.
В первый же день после подъема сержанты строго наказали тех, кто медленно одевался или допускал ошибки. Вечером провинившихся отправляли на работы: мыть полы, чистить туалеты или выполнять другие поручения дежурного по роте.
На следующий день после подъёма нас повели на зарядку. По команде мы побежали по длинному коридору. У открытых дверей стоял солдат-грузин по фамилии Рухадзе. У него был крупный, изогнутый нос, похожий на клюв горного орла. В правой руке он держал солдатский ремень, намотанный на ладонь. Без промедления Рухадзе хлестал им тех, кто, по его мнению, бежал недостаточно быстро. Было ясно, что ему это нравилось. Каждый, кого он бил, инстинктивно изгибался от боли. Я успел проскочить мимо, избежав удара, но чувствовал, что скоро сам могу оказаться в их числе.
Размышлять об этом было непросто, но я твёрдо решил: никто не унизит и не ударит меня. Я привык к таким ситуациям и знал, как себя вести. Ещё до армии на улицах я прошёл через свои 'хулиганские университеты', где часто приходилось защищать себя и друзей. С двенадцати лет я понял, что не могу рассчитывать на помощь окружающих, даже от тех, кто казался сильнее меня. В какой-то момент я осознал: в самые критические моменты те, кто казался сильным, могли проявить слабость.
Однажды в детстве меня избили двое сверстников. Когда я вернулся домой, мать попросила отца: 'Сходи разберись с ними'. Но отец ответил: 'Не пойду. Подожди, когда он подрастёт, и сам справится с теми, кто его обижает'.
Перед армией я пользовался уважением среди местной молодёжи и мог постоять за себя. Некоторые хулиганы носили ножи, но часто не успевали их достать из-за моих быстрых боковых ударов. Уличные конфликты нередко заканчивались тем, что мои соперники становились друзьями. Причина проста: после драки они уважали меня. Внешне я казался хрупким: худощавый, с тонкой шеей, едва заметным пушком на лице. Но первое же столкновение лишало уверенности тех, кто пытался меня обидеть.
После того как они теряли зубы, всё становилось ясно. Те, кто не знал об этом и пытался вести себя как в детстве, вскоре жалели о своём поведении. Слухи обо мне быстро распространились по городу.
Вскоре у меня появилось много поклонников моего уличного таланта. В знак уважения при встрече они всегда протягивали мне руку. А сблизившись со мной, многие приходили жаловаться на обидчиков.
Конечно, я пробовал алкоголь, чтобы соответствовать ожиданиям друзей. Но он не приносил мне удовольствия. Ни пиво, ни другие напитки не вызывали у меня положительных эмоций, а после их употребления я чувствовал себя некомфортно.
Спорт всегда привлекал меня, особенно борьба и подтягивания на турнике. Я с удовольствием помогал соседям колоть дрова. Когда лесовоз привозил берёзовые брёвна, я за несколько утренних занятий раскалывал распиленные чурки за три рубля.
Однажды, в 17 лет, мать привела меня на авторемонтный завод, где я стал учеником слесаря. Там я отработал свой боковой удар. Однажды мастер назначил меня на сборку двигателей ГАЗ-51. Целый рабочий день я стоял на конвейере, выкручивая шпильки из блока двигателя ключом-шпильковертом. Именно тогда мой боковой удар стал особенно резким. Противники, пытавшиеся меня ударить, падали, не успевая ничего понять.
Но самое важное понимание пришло ко мне позже. Я осознал, что страх - это худший враг в любом деле. Именно он часто мешает достичь победы.
В период карантина в армии я заметил, что некоторые наши новобранцы стремились укрепить свои позиции и утвердиться в коллективе. Между ними иногда возникали конфликты, которые порой доходили до уровня петушиных боёв. Меня, пришедшего с улицы, это забавляло, но наблюдать за происходящим было увлекательно. Как человек, знакомый с уличными драками, я пока не замечал среди наших новобранцев стоящих бойцов.
Особенно мне запомнился один из новичков - Александр Макаров. Его внешность была несколько необычной, что сразу привлекала внимание: несмотря на русскую фамилию, у него были мелкие кудряшки. Это наводило на мысль о его кавказских корнях, что вскоре подтвердилось.
Его поведение было вызывающим. Он постоянно задирался и провоцировал конфликты. Если кто-то осмеливался дать ему отпор, он хватался за первый попавшийся предмет - за табуретку или что-то ещё. Многие, увидев это, отступали.
В период карантина я старался избегать общения с ним. Чаще всего я находился с земляком, который впоследствии оказался в одной роте со мной. Как и многие другие новобранцы, я очень скучал по дому. Два года казались мне вечностью. Однако я понимал, что необходимо адаптироваться к армейской жизни и стать частью коллектива.
Неделя пролетела незаметно. Командир собрал нас и поинтересовался, кто готов взяться за стенгазету. Мой друг Иван Березовский, приехавший вместе со мной, тут же вызвался помочь. Я с удовольствием присоединился к нему, не желая отставать. Собрав все необходимые материалы, мы устроились в ленинской комнате и с энтузиазмом начали эту работу.
Иван трудился над оформлением газеты, а я сидел рядом, наблюдая за ним и за солдатами, которые наводили порядок в казарме. Они носили ведра с водой и тряпками, отрабатывая наряды вне очереди за свои провинности. Я заметил, что молодые призывники выглядели растерянными и даже испуганными. Вдруг раздался голос с кавказским акцентом. В комнату вошел Рухадзе, и мне стало ясно, почему ребята нервничали.
Рухадзе часто входил и выходил из комнаты. Громко кричал на кого-то в коридоре, раздавал указания новобранцам. В очередной раз забежав в комнату отдыха, он ловко запрыгнул на гладильный стол. Немного поерзав, чтобы устроиться поудобнее, быстрым движением достал из нагрудного кармана 'Беломорканал'. Прикурив и затянувшись, он пристально посмотрел на нас. Внезапно его взгляд остановился на мне.
Я тоже не мог оторвать от него взгляд. Он был похож на пирата из фильма - не хватало только повязки на глазу и ножа за поясом. Довольно чёрная кожа, орлиный нос, белки глаз с синевой с его чёрными зрачками создавали зловещий образ.
Гимнастёрка плотно облегала его мускулистое тело, а голенища сапог врезались в накачанные икроножные мышцы. Сидя на гладильном столе и куря папиросу, Рухадзе играл со спичечным коробком. Остановив взгляд на мне, он спросил: 'Ты зачим тут сыдышь?' Я спокойно ответил, что мне поручили подготовить стенгазету. Но он не стал слушать и перебил меня: 'Закончыш рисовал и пыйдёшь вон туда', - глядя прямо в глаза, сказал Рухадзе, указывая на место, где работали напуганные молодые солдаты.
Мне не давали наряд, - спокойно ответил я, подозревая, что он ошибается. Может, речь о солдатах, которые уже мыли полы? Но я начал понимать, что он включил главного, а его слова - это способ унизить меня и заставить мыть полы.
Он не дал мне и шанса высказаться. Его реакция на мои слова была молниеносной и крайне враждебной. Он резко бросил коробок спичек мне в лицо и вскочил со стола, метнувшись ко мне, как хищник. Но я мгновенно ответил ударом правой рукой в челюсть.
После моего удара он отпрянул к противоположной стене. Его лицо выражало смесь страха и ужаса, все высокомерие исчезло. Он прижался к стене, как настоящий кавказский горец, раскинув руки и прижав ладони к её поверхности, будто стоял на горной скале на её краю пропасти. Затем он так же стремительно исчез за дверью, как и появился, хотя я ожидал, что мы вступим в драку.
Призывники, ставшие свидетелями этой сцены, замерли, сжимая в руках тряпки. Мой друг Иван, не теряя спокойствия, сказал: 'Сейчас Рухадзе кого-нибудь приведёт'.
Через несколько минут после инцидента с Рухадзе в дверях появился новобранец нашего призыва также с тряпкой в руке. Его лицо выражало испуг, похожее на выражение Пьеро из сказки 'Буратино'. Он тихо произнёс: 'Тебя зовут'.
'Кто?' - спросил я его. Он молча указал мне на дверь командира роты и тут же исчез. Я решил, что меня вызывает командир, но, войдя в комнату, увидел за столом командира роты сидящего Рухадзе. Лицо было искажено болью и злобой, а взгляд направлен на меня. Без лишних слов он произнес: 'Я твою маму имел'. Я тут же резко ответил, что его самого только что имел, и тут же добавил: 'Давай, вставай, решим всё один на один!'
'Ты занимаешься боксом?' - вдруг как ни в чём не бывало спросил он меня. Да, сказал я, хотя на самом деле никогда не занимался этим видом спорта.
И неожиданно для меня он спокойно и примирительно сказал: 'Пожалуйста, никому об этом не рассказывай, хорошо?' Я не стал отвечать и вышел из кабины, чтобы отправиться спать.
Его просьба тогда вызвала у меня недоумение. Однако я начал осознавать, что если бы рассказал об этом другим, это могло бы повредить его репутации среди сослуживцев. После инцидента с Рухадзе он перестал замечать меня. И уже больше он не появлялся у дверей с ремнём, где любил проводить утреннюю зарядку.
После месяца карантина нас направили на стажировку в различные роты к опытным военнослужащим, которые готовились к демобилизации.
Меня прикрепили стажироваться к невысокому улыбчивому парню по фамилии Медведев. После вечерней проверки, подойдя ко мне, он представился и протянул мне руку. Я впервые увидел старшего солдата таким дружелюбным лишенным всякого высокомерия. Он просто, без пафоса, спросил мое имя и предложил показать мне объекты, которые мне, как водителю, вскоре предстояло обслуживать.
На следующий день вместе с ним мы выдвинулись в автопарк, где была собрана вся техника нашего автобатальона. Он указал мне на старый самосвал ЗИЛ-ММЗ-585 и сказал: 'Вот это моя ласточка'. Я сразу же узнал для себя, что аккумулятор его машины не работал, и чтобы завести двигатель, нужно было использовать заводную ручку. Так началась моя работа, в которой я был и стажёром, и стартером одновременно.
До армии я уже работал водителем и часто заводил ГАЗ-51 с ручного стартера. Это всегда доставляло мне радость и заряжало энергией.
Мой новый наставник, сержант Медведев, был человеком с отличным настроением. Каждое утро он заряжал меня позитивом, в отличие от некоторых старослужащих, которые считали себя важными персонами и старались это показать.
На следующий день Медведев показал мне, как правильно держать заводную ручку. Он объяснил, что это важно для предотвращения травм пальцев при неправильной настройке зажигания. 'Если зажигание настроено неверно, - повторил он, - заводная ручка может вылететь и повредить кисть, даже сломать пальцы руки'. Я внимательно слушал и делал всё так, как он говорил, хотя раньше даже не задумывался об этом.
На рабочих объектах он старался не глушить двигатель самосвала во время погрузки. Однако, если это всё же происходило, я был готов завести его в любой момент. Что у меня получалось на отлично. Залезая обратно в кабину, Медведев, смеясь, говорил мне: 'Ну ты даёшь, паря! Вроде с виду поджарый, а здорово это у тебя получается'.
Месяц стажировки пролетел незаметно, и после вечерней проверки ко мне подошёл старшина. Он сообщил, что завтра мне предоставят другой автомобиль для индивидуальной работы, но сначала его нужно будет отремонтировать, чтобы я мог выезжать на линию самостоятельно. Я был невероятно рад, что наконец получу возможность работать самостоятельно на своём транспорте.
После завтрака нас собрали в гараже. Механик подвел меня к машине у забора. Это был мой новый автомобиль, уставший от долгих чукотских дорог. Колёса словно вросли в землю, фары смотрели на меня грустными глазницами, как будто упрекали в чём-то.
Механик объяснил, что машина неисправна. Он предложил разобраться в ремонте самому. Если возникнут трудности, посоветовал спросить совета у опытных водителей. Потом он быстро исчез, крикнув из-за старых машин: 'Может, кто-то поможет?' Я растерялся, не зная, с чего начать.
Оставшись один на один со своей машиной, я вдруг услышал свист. Повернувшись, увидел солдата, лежащего на левом боку своего грузовика, такого же, как мой ЗИЛ. Всё его лицо было покрыто мазутной грязью и выглядело раздражённым. На его руках и его одежде были видны следы старого автомобильного масла.
После своего посвиста он напомнил мне Соловья-разбойника из фильма про Илью Муромца. Солдат лежал у открытого капота и без слов поманил меня пальцем, приглашая подойти. Его жест не сулил ничего хорошего, но для меня это не имело значения. Его высокомерие уже раздражало меня, но не вызывало страха или покорности. Я давно привык к подобным наездам и не боялся их.
Когда я подошел ближе, чтобы разглядеть его получше, увидел, что в руках его была отвертка. Я понял, что он использует ее, чтобы замкнуть контакты бобины.
Бросив на меня свой мрачный взгляд главного решалы, он не попросил, а приказал мне завести двигатель его машины. 'Ты что встал?' - приказным тоном сказал он мне. - 'Вон заводная ручка, бери и крути'. Я был готов помочь, но его поведение меня уже злило. Я понял, что ситуация выйдет из-под контроля, и он может пострадать. Но только не я.
В какой-то момент я вдруг понял смысл его наглого приказа завести машину. Вспомнил, что он видел, как я крутил ручку стартера во время стажировки у моего наставника Медведева.
К своему удивлению, я ощутил непреодолимое желание продолжить эту игру. Решив ему подыграть, я не хотел усложнять и без того непростую ситуацию, наивно надеясь, что это всего лишь игра моего воображения.
Взявшись за стартер автомобиля, который уже был закреплён в храповике двигателя, я начал его резко вращать. Солдат, лежавший на крыле, полностью сосредоточился на работе под капотом. Он то подносил отвёртку к бобине, то убирал её, внимательно глядя в моторный отсек, словно в бездну галактики. Было очевидно, что он сам не до конца понимает, что делает.
Но все мои попытки завести двигатель его самосвала были тщетны. Однако солдат, казалось, не замечал моих стараний. Внезапно я почувствовал себя пленником, что ещё больше стало меня злить. Бесполезные действия выводили из себя, но я старался не показывать своего недовольства, убеждая себя, что помогаю ему. Глупая надежда на то, что сначала мы заведём его грузовик, затем мой, и станем друзьями, как с Медведевым, не покидала меня. Но двигатель самосвала оставался безмолвным. В конце концов я резко прекратил свои попытки оживить его машину.
Он не просто спросил, почему я не помогаю, а прорычал: 'Ты чего, салабон, пялишься? Крути давай!' Сдвинув брови, он начал слезать с крыла своей машины. Но для меня он уже был жертвой, возомнившей себя невесть кем. Я ждал, когда он на меня набросится.
Подыгрывая ему, я предложил завести обе машины: сначала его, потом мою. 'Дай мне отвёртку, - сказал я, - а ты крути. Я не намерен терять время впустую, тоже помогай', - повторил я.
Его разозлила моя попытка спокойно объяснить ситуацию, а меня взбесило его высокомерие.
Моё предложение вызвало у него бурную реакцию. Резко спрыгнув с крыла своей машины, он с отвёрткой в руке бросился ко мне.
Но тут же рухнул у моих ног. Этого оказалось достаточно, и я не стал его добивать. Не поднимаясь с колен, но придя в себя, он бесшумно и быстро заполз под свою машину, которая так и не была заведена.
Позже я узнал, что это был Макшаков из Москвы, боксёр, пришедший в армию на год раньше меня. Но тогда я даже не обратил внимания на его профессиональные достижения.
После всего случившегося я залез в кабину стоявшего рядом 'ЗИЛа' и начал обдумывать свои действия. Внезапно с подножки машины я увидел ещё одну наглую физиономию. Она прокричала: 'Эй, салабон, найди сигарету для дембеля Васи!'
Прежде чем я понял, о какой сигарете идёт речь и кто такой Вася, незнакомец распахнул дверцу кабины, схватил меня за рукав и резко потянул наружу. Мы оба рухнули на землю. Я попытался упасть на него сверху.
Хотя он оказался подо мной, но не осознавал опасности и продолжал отдавать команды, пытаясь выбраться и угрожая мне. Но уже после первых моих ударов он начал визжать, как поросёнок, лёжа на спине в грязной чукотской луже.
Придержав его ещё на некоторое время, но затем отпустил, так как в любой драке я не стремился быть кровожадным и дал ему возможность сбежать.
Не успел я и глазом моргнуть, как ко мне уже приближалась группа из шести человек во главе с тем самым солдатом, побитым вторым по очереди. Подойдя на расстоянии двух-трех шагов, один из них, очевидно, самый авторитетный, спросил меня:
- Ты что, такой борзый?
И, откинув набок голову с длинными кудрями, он посмотрел на меня с явным презрением, спросил меня: 'Зачем ты нашего парня так избил?'
Сразу с первых минут мне почему-то показалось, что среди этих прибывших нет достойных соперников, способных противостоять мне в одиночку. Все 'заступники' стояли и смотрели на кудрявого с чёрной шевелюрой, ожидая его решения. При этом прижимаясь к его телу, не понимая, что им делать дальше. А у самого 'крутого' весь вид выдавал только лишь одно высокомерие. Было ясно, что он не хочет и не собирается драться со мной.
Да нет, я не борзый, спокойным тоном ответил я кудрявому. Но один на один с любым из вас готов хоть сейчас. А кинетесь толпой, то буду решать по ситуации. Повторил я снова, не моргнув глазом, при этом сразу заметив растерянность в глазах кучерявого.
И вдруг один из стоящих рядом, светловолосый сутулый, с торчащими лопатками и сплюснутой головой, словно у цыплёнка табака, поджаренного где-то под гнётом, обратился к кудрявому: 'Ну давай, Боря'.
Но Боря не спешил. Однако плоскоголовый не отставал и взял всё в свои руки. Он снова провокаторским тоном произнёс: 'Ну что ты, Боря? Мы поможем, если что'.
С первых минут общения с Борей стало очевидно, что он не опасен. Его взгляд напоминал заботливого волка-отца из мультфильма 'Волк и телёнок'. Волк похитил бычка, чтобы съесть, но вместо этого откармливал его и полюбил как своего сына. Так же и Боря смотрел на меня мягко, без агрессии. У него были длинные, густые чёрные ресницы и волнистые волосы, спадающие на лоб. Из-под них выглядывали большие, выразительные глаза, похожие на глаза вскормленного волком телёнка, которые не выглядели воинственно. Скорее, это был взгляд актёра, но не бойца. Было ясно, что он хотел ограничиться лишь словами и произвести впечатление на своих друзей.
Но плоскоголовый провокатор Попков не отставал, ему, как я понял, хотелось крови. Сразу после того как Боря не пошёл у него на поводу, он обратился к солдату, которого я избил вторым. И как бы по-дружески стал давать ему указания: 'Ну что, Савел, давай бей его, мы же все тут рядом с тобой'. При этом он указал на меня. 'Не бойся, Савел, мы поможем тебе', - не отставал плоскоголовый от Савела.
И вдруг, который только что вырвался из моих рук и лежал в грязной луже, теперь шагнул ко мне. Я отступил на полшага, не теряя из виду остальных, и резко повернулся к Савелу. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел животный страх. Он мгновенно отпрянул и выпалил: 'Да пошел он нах!' Было очевидно, что от моих ударов его лицо ещё пылало, и он явно не хотел повторения. Те, кто пришел разобраться со мной, тоже поняли, что Савел не готов к бою, так как получил хороший урок и запомнил боль на своем лице.
Вдруг снова раздался крик Попкова: 'Макшак, а кто тебя? Тоже он?' Из-под машины вылез тот самый человек, который недавно заставлял меня крутить стартер. Я уже забыл о нём после истории с воином Савелом.
'Да', - тихо произнёс Макшаков, словно жалуясь. Попков снова начал что-то говорить, он явно хотел разобраться со мной с помощью других. Я уже начал раздражаться, когда вдруг вспомнил, где видел этого человека.
Внезапно мне показалось, что Попков - это инопланетянин, которых я видел на картинках. Его худое, бледное тело с тонкими длинными руками напоминало скелет. Но в нём было столько злобы и энергии, что он был готов расправиться со мной, но только с чужой помощью.
Таких людей, как Попков, я встречал и на гражданке. Они незаметны, но очень опасны. Ещё в детстве я сталкивался с этим. Но когда они видели, что кто-то становится значимым, они тут же появлялись рядом и называли себя лучшими друзьями.
Внезапно, как гром среди ясного неба, появился дембель Вася. Громко, но не подходя близко, он крикнул издалека всей куче этих солдат: 'Что вы там застряли?' Затем, повысив голос, добавил властно: 'Савел, где моя сигарета? Ты долго еще будешь её искать?'
Из толпы в ответ на его вопрос возмущенно закричал Попков: 'Вася, тут один наглый салага избил двоих наших ребят!' Вася, оставаясь на ногах, которые представляли собой одно большое колесо, и будучи ростом метр с шапкой, васЯ отдал приказ: 'Передайте ему, что он будет пахать на полах до самого моего дембеля!' После этого он неуклюже развернулся и укатился прочь на ногах-колесах.
Оставшись в одиночестве, все шестёрки дембеля Васи с недовольным видом пошли всей кучей по своим делам. А я направился к своей машине, с которой так и не успел познакомиться ближе. Если не считать её грустных фар-глазниц.
Наконец-то наступило время обеда, и нас строем повели в столовую. После столовой я снова вернулся в гараж, чтобы продолжить работу над автомобилем. Однако, к моему удивлению, мне не смогли или не захотели помочь. Пришлось ждать до конца рабочего дня, когда нас снова отправят в столовую, а затем в казарму.
Вечером, вернувшись с работы в роту, ко мне сразу же подошел сержант Саранцев, который был старше меня на полтора года по службе и лет на шесть по возрасту. Было заметно, что он ждал меня с нетерпением. Подойдя ближе, сержант повторил стандартную фразу старослужащих: 'Ты что, такой борзый?' Я не ответил, молча глядя на него, ожидая дальнейших действий. После паузы сержант ушёл, бросив напоследок: 'Ну смотри, салага, служба у тебя будет непростой'.
С первых дней службы я обратил внимание на этого невысокого сержанта. Он держался высокомерно как со мной, так и с другими солдатами, призванными в одно время. По словам сослуживцев, Саранцев пытался уклониться от службы, но в итоге оказался в армии.
Его кожа имела ярко-красный оттенок и покрывала тело от шеи до пят. Он носил тёмную офицерскую форму, которая висела на его узких покатых плечах. Сержант всегда старался выглядеть важно и делал свой голос более хриплым при разговоре, при этом выгибая вперед свою выпуклую колышком грудку. Но его ноги тридцать пятого размера с тонкими икрами болтались в сапогах, как пестики в колокольчиках. На маленьких красных ладонях виднелись мелкие шишечки. Возможно, именно эти физические особенности развили в нём зависть и стремление доминировать над окружающими.
Сержант был человеком с большими амбициями и часто вмешивался в беседы солдат, когда те просто отдыхали в кругу друзей. Его хриплый голос раздавался по всей казарме, всегда наполненный наставлениями и указаниями.
Когда солдаты шли на работу или в столовую, он всегда находил повод посмеяться или подшутить над кем-либо, в очередной раз показывая своё превосходство над кем-либо. При этом его никогда не видели ни с гаечными ключами в гараже, ни лежащим под машиной во время ремонта.
Вскоре после разговора с сержантом в казарме прозвучала команда на построение. Вся рота выстроилась в коридоре для переклички перед отбоем. Перекличку проводил старшина Поленец - высокий, подтянутый и всегда трезвый. При его появлении солдаты притихали и начинали шептаться.
Проведя перекличку, старшина дал команду нарядчикам выйти из строя. Несколько человек вышли вперёд. Ко мне тут же вплотную подошёл сержант Саранцев и тихо прошипел: 'А ты что стоишь? Выходи тоже, у тебя наказание за драку!' 'За что?' - спросил я. Сержант выпучил глаза: 'За драку на производстве!' Я вышел и встал рядом с наказуемыми.
После поверки и выхода из строя наказуемых старшина Поленец подходил к каждому по очереди, чтобы узнать, за какие именно провинности они получили наряды. После ответа солдата нарушителя отправляли к дежурному по роте, где тот каждому из них распределял задания на какую-либо работу. Когда подошла моя очередь, я спокойно сказал: 'За драку'. Старшина переспросил, и я повторил. 'Зайди ко мне в кабинет', - сказал он мне.
В кабинете я изложил события в точности так, как они происходили. Не стал следовать версии сержанта Саранцева. Я рассказал старшине, как помогал завести машину и почему не пошел искать сигарету для дембеля Васи.
Склонив голову над столом и внимательно меня выслушав, старшина сказал: 'Позови сержанта Саранцева'. Я открыл дверь, чтобы позвать сержанта, и случайно ударил его дверью. Он стоял прямо за ней и слушал наш разговор.
Старшина приказал сержанту позвать двоих. Когда они вошли, он взглянул на них, рассмеялся и спросил:
- Это ты их так отделал? Молодец! Затем, снова улыбаясь, обратился к пострадавшим:- Наконец-то вы столкнулись с трудностями. Не все же начинают службу с поиска сигарет. Взглянув на сержанта Саранцева, добавил:- Всех троих - на мытьё полов. Распредели их по разным местам. А то он снова вломит!
Выйдя из кабинета старшины, я подошёл к сержанту и спросил, что нужно сделать. На его лице читалось недовольство, и я переспросил. Он молча показал объём работы и собирался уйти. - Где Макшаков и Савелков? - спросил я.- Им не положено, - ответил он. Постояв у ведра с тряпкой, я сказал:- Нам дали наряд всем троим. Один я полы мыть не буду. Сержант ничего не ответил и молча ушёл. Я убрал ведро и пошёл спать.Через неделю после происшествия старшина Полонец во время вечерней проверки громко сказал:
- Ефрейтор Давыдов, выйти из строя! Все начали искать ефрейтора, включая меня. Старшина посмотрел на меня и сказал: - Да, это ты. Выходи вперёд. Он объявил, что назначает меня командиром отделения из девяти призывников. Затем старшина вручил мне список с их фамилиями.
На следующий день меня вызвал командир роты капитан Шкодюк, у которого среди солдат была кличка Мокша. Он попросил меня по возможности не прибегать к силе и сразу обращаться к нему с рапортом, если возникнет необходимость.
Через два дня ко мне подошёл солдат с комсомольским значком на груди. 'Ты Давыдов?' - спросил он. 'Да', - ответил я. 'А я Иванов, секретарь комсомольской организации нашей роты', - сказал он. 'Пошли в Ленинскую комнату'. По дороге он поинтересовался, состою ли я в комсомоле. Я ответил, что не состою. Достав лист бумаги, он сказал: 'Как командиру тебе обязательно нужно вступить в наши ряды'.
Я согласился. Он продиктовал, как правильно написать заявление. Затем снял с плеча фотоаппарат и пригласил меня выйти на улицу к новенькому автомобилю ЗИЛ-555.
- Встань на бампер и открой капот, - сказал он мне. - Опусти одну руку под капот, как будто ремонтируешь автомобиль, а другой держись за его край. И главное, выразительней и шире улыбайся в объектив моего фотоаппарата и ещё старайся не моргать.
Вскоре моя фотография появилась на доске почёта в ленинской комнате. Под ней значилось: 'Комсомолец и участник боевой и политической подготовки ефрейтор Давыдов В.В. выполняет план на 120%'. Через несколько дней старшина Сухоруков перед строем на моей груди прикрутил значок ударника коммунистического труда и прикрепил комсомольский значок.
После этого случая меня, как и сержанта Саранцева, стали назначать дежурным по роте. Теперь я так же, как и он, поднимал роту на утренний подъём, водил солдат на работу и в столовую. За мелкие проступки меня уже не могли наказать внеочередными нарядами. Те, кто был в конфликте со мной, при встрече отводили взгляд или, заметив издалека, меняли маршрут.
Некоторые молодые солдаты, как и я, подходили и рассказывали, что их тоже обижают. Другие просто спрашивали: 'Ты боксёр?' или 'Я понял, ты бьёшь прямо'. Я не подтверждал и не опровергал их предположения, а только улыбался.
Однажды, идя с проверкой по территории автопарка, я увидел своего земляка Вову Глухова, который увлечённо стирал носки и трусы Бори Хабаровского. Вова сидел на корточках у таза с водой и с удовольствием намыливал плавки кудрявого Бори. Мне показалось, что он делает это с особой радостью и нежностью. Аккуратно доставая носки из воды, Вова поворачивал их и разглядывал с разных сторон. Казалось, ещё немного - и он начнёт их целовать.
Я подошел к Вове Глухову и спросил: 'Ты боишься Борю?' Он радостно улыбнулся и ответил: 'Нет, Боря очень хороший человек. Он уважает меня, сам мне об этом говорил'. В его словах чувствовалась искренность и теплота, и было очевидно, что Вова тоже положительно относится к Боре. Неожиданно я предложил Вове: 'Давай я выброшу этот тазик с трусами'. Но от этих слов Вова недоумённо посмотрел на меня и, схватив тазик, бросился бежать, спасая имущество Бори Хабаровского.
Вечером после отбоя ко мне подошел Боря Хабаровский. С улыбкой он попросил не запрещать Вове Глухову стирать его трусы и носки. 'Ты знаешь, - сказал мне Боря, - не все такие, как ты, и каждый сам решает по-своему, как ему жить'. Он отметил, что я - отличный парень, который может за себя постоять, а вот Вова другой, и его не исправить.
Вскоре я окончательно убедился в их неразлучности: Боря и Вова всегда были вместе. Утром Вова заправлял Боре постель, а вечером приносил начищенные сапоги, которые ставил рядом с кроватью, и аккуратно клал на тумбочку гимнастерку с обновленным подворотничком.
В какой-то момент, наблюдая за происходящим, я осознал, что у каждого из нас свои пути и что мы все уникальны.
------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
------------------------------------------------------------------------------------------------------