Джоши С.Т.
Книга сновидений Г.Ф. Лавкрафта

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    С.Т. Джоши, "The H.P. Lovecraft Dream Book". Небольшой сборник, состоящий из писем Лавкрафта, в которых он пересказывал друзьям-писателям свои фантастические сны.

КНИГА СНОВИДЕНИЙ Г.Ф. ЛАВКРАФТА

Под редакцией С.Т. Джоши, Уилла Мюррея и Дэвида Э. Шульца

  
   Сокращения, используемые в примечаниях:
   D = "Дагон" и другие жуткие истории" (1986)
   DH = "Ужас в Данвиче" и другие" (1984)
   MM = "Хребты Безумия" и другие повести" (1985)
   SL = "Избранные письма" (1965-1976; 5 томов)
   Примечания под цифрами составлены С.Т. Джоши
   Примечания под звёздочками добавлены переводчиком
   Цитаты из "Тетради для творческих заметок" взяты из издания, подготовленного Дэвидом Э. Шульцем (Necronomicon Press, 1987; 2 тома).
  
  

(C) 1994 Necronomicon Press

Первое издание - июль, 1994

П/я 1304, Вест-Уорвик, Род-Айленд 02893, США

Опубликовано с разрешения наследников Г.Ф. Лавкрафта

Роберт Харралл, администратор

ISBN: 0-940884-65-8

  

ПРЕДИСЛОВИЕ

  

Ночью, когда объективный мир ускользает обратно в свою пещеру и предоставляет сновидцев самим себе, приходят вдохновение и способности, невозможные в любой час, исполненный меньшего волшебства и тишины. Никто не узнает, является ли он писателем, пока не попробует сочинять по ночам. Многие умы, закрытые и пассивные при солнечном свете, открывают перед собой редкие и невероятно экзотические перспективы в лучах луны.1

  
   Этим проникновенным и потрясающим высказыванием Г.Ф. Лавкрафт подчёркивает важность сновидений как в своей жизни, так и в своём творчестве. Общеизвестно, что почти каждый рассказ Лавкрафта был вдохновлён сном, в нём есть сон или атмосфера сна, даже если действие рассказа якобы происходит в реальном мире. Этот сказочный аспект его творчества не остался незамеченным, но, как ни странно, по сей день остаётся без анализа. Мы не можем предложить здесь полное обсуждение этого сложного феномена, но будем довольствоваться некоторыми намёками.
   Жизнь Лавкрафта как сновидца - или, если использовать слово, которое должно быть придумано в этом контексте, кошмарщика - началась в детстве: когда ему было пять с половиной лет. Смерть его бабушки вызвала у Лавкрафта сны, в которых его хватали отвратительные существа, называемые "ночными призраками". В последующие годы он пытался дать объяснение некоторым аспектам этих снов (делая это в совершенно нефрейдистской манере, поскольку он всегда презирал фрейдистские толкования сновидений): сами ночные призраки, возможно, были навеяны иллюстрациями Доре к "Потерянному раю"; тот факт, что существа хватали Лавкрафта за живот, возможно, указывал на проблемы с пищеварением; и так далее. Эти объяснения не вполне удовлетворительны (и вряд ли фрейдистские были бы лучше), и они совершенно не объясняют, почему Лавкрафту вообще снились эти сны, не говоря уже о некоторых других, очень странных снах, которые он видел в последующие годы. Безусловно, Лавкрафт в детстве и юности был очень нервным и подверженным всевозможным психосоматическим заболеваниям. Учитывая его многочисленные проблемы и трудности - слабое здоровье, отчуждение от своего времени, необходимость жить с матерью, которая сама всё больше страдала от невроза, - неудивительно, что его сны были такими мучительными.
   Нам очень повезло, что Лавкрафт, наконец, смог использовать эти кошмары в своих произведениях. Возможно, это дилетантский кабинетный психоанализ, но можно предположить, что сама его способность использовать сны была способом избавиться от кошмаров и преодолеть психические и эмоциональные стрессы, которые их породили. Но Лавкрафт определённо стал более уравновешенным человеком - даже если он никогда не становился (и не хотел становиться) "нормальным" - не только после смерти матери в 1921 году, но и по мере того, как он продолжал описывать свои сны в произведениях, проработанных всё более тщательно.
   Лавкрафт отмечает, что один из самых ранних рассказов в период его зрелости, "Дагон" (1917), был отчасти вдохновлён сном - сном о том, как его наполовину засасывает в ил на участке суши, недавно поднявшемся из моря. "...Мне приснился весь этот отвратительный процесс, и я до сих пор чувствую, как ил засасывает меня!"2 Ранее, в рассказе "Склеп" (1917), Лавкрафт представил сон в ещё более интересном свете. Это первый (но далеко не последний) из его рассказов, в котором сны фигурируют как проблески чего-то за пределами того, что нам дают пять органов чувств. Здесь рассказчик, похоже, одержим духом предка, и в какой-то момент он видит поместье этого предка во всей его красе, хотя оно давно сгорело. Каноническое выражение этой идеи встречается в рассказе "За стеной сна" (1919):
   "Я часто задавался вопросом, задумывается ли большинство людей о том, какое титаническое значение порой имеют сны и к какому таинственному миру они относятся? Хотя большинство наших ночных видений, возможно, являются не более чем слабыми и фантастическими отражениями того, что мы переживаем наяву, - вопреки Фрейду с его инфантильным символизмом, - всё же есть определённая доля сновидений, потусторонний и неземной характер которых не поддаётся обычной интерпретации, а их смутно волнующее и тревожное воздействие наводит на мысль о том, что это могут быть краткие проблески сферы ментального существования, не менее важной, чем физическая жизнь, но отделённой от неё практически непроницаемой преградой. Благодаря своему опыту я не сомневаюсь, что человек, теряющий осознание своей земной сущности, временно переходит в иные, нематериальные сферы, резко отличающиеся от всего известного нам, но после пробуждения он сохраняет о них лишь смутные воспоминания". (D 25)
   Эту идею в различных формах можно найти в таких рассказах, как "Полярная звезда" (1918), "Гипнос" (1922), "Зов Ктулху" (1926) и некоторых других. Своего апогея она достигает в повести "За гранью времён" (1934-1935), где рассказчик на протяжении всего повествования пытается с помощью всё более отчаянных рациональных доводов убедить себя в том, что его "сны" - это всего лишь сны, а не "мрачные, чудовищные воспоминания" (DH 433) о том времени, когда его тело было занято разумом какого-то титанического инопланетного существа. Едва ли нужно добавлять, что представление о том, что сны открывают доступ к своего рода сверхреальности, было всего лишь вымышленной концепцией, а не объектом веры Лавкрафта. Он не был мистиком; на самом деле именно из-за того, что он не был мистиком, ему требовался воображаемый побег в мир сверхъестественной фантастики.
   Одна из групп его произведений, которую следует здесь упомянуть, - это рассказы, условно называемые "Дансейнианскими фантазиями". Было принято считать, что это истории о снах, но лишь некоторые из них можно отнести к этой категории. На самом деле можно с уверенностью утверждать, что действие большинства этих рассказов - как, впрочем, и большинства ранних рассказов Дансейни о богах и людях - происходит не в мире сновидений, а в далёком прошлом Земли. Рассказ "Полярная звезда" несмотря на то, что был написан до того, как Лавкрафт познакомился с творчеством Дансейни, является типичным примером: хотя он и основан на сновидении (сон, который Лавкрафт рассказывает Морису У. Моу в ходе дискуссии о религии и этике, с целью подчеркнуть важность различия между сном и реальностью), суть истории заключается в том, что рассказчик одержим своим доисторическим предком. То, что рассказчик принимает за сон о Ломаре и инутах, на самом деле является видением из далёкого прошлого. Действие других рассказов, вдохновлённых творчеством Дансейни, также происходит в древнем мире, за исключением "Белого корабля" (явной аллегории) и "Селефаиса" (1920), где в основе сюжета лежит контраст между снами рассказчика о томной красоте и суровыми обстоятельствами его жизни в реальном мире. Однако в повести "Сомнамбулический поиск неведомого Кадата" (1926-1927) Лавкрафт путает карты, включая в ткань мира сновидений, по которому бродит Рэндольф Картер, миры, созданные в его более ранних рассказах в духе Дансейни. Возможно, в отношении этой повести не совсем корректно говорить об одном мире сновидений, как это делал Дансейни до него (особенно в рассказе "Праздные дни на Янне" и двух его продолжениях - "Лавка на Проходной улице" и "Отмщённый Педондарис"). Лавкрафт постулирует как обычный мир снов, общий для всех существ, так и частный мир снов, созданный воображением особенно могущественных или искусных сновидцев.
   Что удивляет, когда мы читаем отчёты Лавкрафта о его различных странных снах, так это не то, сколько из них вошли в его рассказы, а, во-первых, то, что многие из них занимают довольно незначительное место в произведениях, которые были предположительно вдохновлены этими снами, и, во-вторых, сколько сновидений на самом деле вообще никогда не стали рассказами. Возьмём, к примеру, сон 1920 года (приведённый здесь в двух разных вариантах), в котором Лавкрафт создаёт странный барельеф* и предлагает его музею древностей. Теоретически этот сон являлся основным источником вдохновения для повести "Зов Ктулху", но он почти случайно добавлен в реальную историю: и некоторые из его наиболее ярких особенностей, особенно когда Лавкрафт на вопрос, кто он, отвечает: "Меня зовут Лавкрафт", а куратор торопливо возражает резким тоном: "Нет! Нет! -до этого!" - вырезаны. Конечно, есть два примера, когда рассказы представляют собой практически дословные записи сновидений: "Заявление Рэндольфа Картера" (1919) и "Ньярлатхотеп" (1920), но это исключительные случаи. И даже в них при внимательном сравнении записей сновидений и рассказов обнаруживаются существенные различия. Напомним, что в этих случаях мы имеем дело с тремя отдельными явлениями: самим сновидением, записью сновидения в письме и законченным рассказом. Восстановлению поддаются только два последних, и становится ясно, что Лавкрафт, даже когда он пытался записать сновидение дословно и без прикрас, уже использовал риторические приёмы для его описания.
   Это особенно заметно, если мы изучим разные записи одного и того же сновидения. Великий "Римский сон" 1927 года дошёл до нас как минимум в трёх версиях: в письме Фрэнку Белнапу Лонгу (включённом непосредственно в его роман "Ужас с холмов"), в письме Дональду Уондри и в письме Бернарду Остину Дуайеру. Версия для Лонга относительно проста, версия для Уондри немного длиннее, а версия для Дуайера - самая полная из всех. И всё же в каждой версии есть детали, которых нет в других, и даже есть несколько несоответствий между ними. Никто не обвиняет Лавкрафта в фальсификации записей: возможно по мере того, как он продолжал записывать сон в письмах разным корреспондентам, он вспоминал всё больше и больше деталей. Тем не менее, создаётся впечатление, что в этих письмах Лавкрафт оттачивал своё литературное мастерство, постепенно улучшая описание сна, чтобы тот произвёл наиболее сильное впечатление на своего единственного читателя.
   Но подобно тому, как письма Лавкрафта были вырезаны и представлены в виде статей, некоторые из его записей сновидений были представлены как полноценные рассказы, хотя на самом деле они не являлись таковыми. Рассказ под названием "Служитель зла" - один из таких примеров. Это не что иное, как сон, записанный в письме Бернарду Остину Дуайеру. После смерти Лавкрафта Дуайер отправил текст в журнал "Weird Tales", где тот появился в апрельском номере за 1939 год. Удивительно, что "Weird Tales" вообще опубликовали этот текст, ведь это явно рассказ о сновидении, а не законченная история. Но к тому времени журнал явно был ненасытен в отношении произведений Лавкрафта и печатал многие рассказы и стихотворения, которые были отвергнуты при его жизни. Тем печальнее, что "Служитель зла" стал восприниматься как законченная история (и даже ходят смутные слухи о его экранизации!). Мы надеемся, что публикация этого текста здесь позволит прочитать его в правильном контексте.
   Лавкрафт великодушно позволял другим - Лонгу, Дуайеру, Роберту Блоху - использовать в фантастике сновидения, которые он так беспечно включал в свои письма. У него самого было так много идей для рассказов, спрятанных в его записной книжке и других местах, что он понимал, что никогда не сможет использовать их все. Но хотя мы хотели бы, чтобы у нас было больше рассказов Лавкрафта, эта книга содержит те зачатки историй, которые во многих аспектах более увлекательны - и, безусловно, иногда более тревожны, - чем его законченные произведения. Его рассказы о снах содержат в себе и захватывающий дух космизм, и пугающе зловещую многозначительность, и драматические развязки его лучших рассказов; и нас уже не удивляет, что Лавкрафт стал одним из гигантов сверхъестественной фантастики, поскольку его сны исходили непосредственно из его подсознания. Но одних сновидений недостаточно: возможно, у некоторых из нас были такие же причудливые сны, как у Лавкрафта, но мало у кого из нас есть такая словесная искусность - проявляющаяся даже в письмах, - чтобы придать им подходящую художественную форму, позволяющую воздействовать на других почти так же сильно, как на своего создателя. Именно сочетание воображения и искусства делает Лавкрафта тем, кто он есть.

- С.Т. Джоши

  
   1. ГФЛ к Лилиан Д. Кларк, 1 сентября 1925 г. (письмо, Библиотека Джона Хэя).
   2. "Защита возобновляется!" (1921), "В защиту Дагона" (Вест-Уорвик, Род-Айленд: "Necronomicon Press", 1985), стр. 13.
   * Барельеф (от франц. bas-relief - "низкий рельеф") - вид рельефной скульптуры, в котором выпуклая часть изображения выступает над плоскостью фона не более чем на половину своего объёма. Изображаться могут фигуры, предметы, орнамент.
  

КНИГА СНОВИДЕНИЙ Г.Ф. ЛАВКРАФТА

  
   (1) Рейнхарту Кляйнеру

16 ноября, 1916

   Мой дорогой Кляйнер,
   (...)
   В январе 1896 года смерть моей бабушки1 погрузила наш дом в уныние, от которого он так и не оправился. Чёрные наряды моей матери и тётушек пугали и отталкивали меня до такой степени, что я тайком прикалывал к их юбкам кусочки яркой ткани или бумаги, чтобы хоть как-то их оживить. Им приходилось тщательно осматривать свой наряд, прежде чем принимать гостей или выходить из дома! И тогда моё прежнее приподнятое настроение улетучилось. Мне стали сниться кошмары самого отвратительного содержания, в которых фигурировали существа, которых я называл "ночными призраками" - словосочетание, которое я сам придумал. Я рисовал их после пробуждения (возможно, идея этих существ пришла мне в голову благодаря роскошному изданию "Потерянного рая" с иллюстрациями Доре2, которое я однажды нашёл в восточной гостиной). Во сне эти ночные призраки обычно кружили меня в пространстве с тошнотворной скоростью, терзая и подгоняя своими отвратительными трезубцами. Прошло целых пятнадцать лет - даже больше - с тех пор, как я видел "ночного призрака", но даже сейчас, когда я в полусне плыву по морю детских воспоминаний, я чувствую трепет страха - что-то вроде того, что описано в поэме миссис Джордан* "Пруд" - и инстинктивно пытаюсь не заснуть. Это была моя единственная молитва в 1896 году - каждую ночь - не засыпать и отгонять ночных призраков!3
   (...)
   С искренними пожеланиями,
   Я, сэр,
   Ваш самый благодарный и добрый слуга
   Г. Лавкрафт
  
   1. Роби Алзада Плейс (1827-1896), жена деда Г.Ф. Лавкрафта по материнской линии Уиппла Ван Бюрена Филлипса; умерла 27 января.
   2. Иллюстрации Гюстава Доре к "Потерянному раю" Джона Мильтона (1832-1883) были впервые опубликованы в 1866 году.
   3. ГФЛ впервые упомянул ночных призраков в повести "Сомнамбулический поиск неведомого Кадата" (1926-1927). Они также появляются в сонете XX "Ночные призраки" в сборнике "Грибки с Юггота" (1929-1930).
   * Имеется в виду Винифред Вирджиния Джексон (до замужества - Джордан), в соавторстве с которой ГФЛ написал рассказы "Зелёный луг" и "Хаос Наступающий"
  
  
   (2) Морису У. Мо
   Энджелл-стрит, 598
   Провиденс, Род-Айленд,

15 мая, 1918

   Мой дорогой Мо,
   (...) Если бы в простой ИСТИНЕ не было какой-либо добродетели, тогда наши прекрасные мечты, заблуждения и безумия заслуживают такого же уважения, как и наши трезвые часы бодрствования и те удобства, которые они приносят. Если ИСТИНА ничего не значит, то мы должны относиться к фантазмам нашего сна так же серьёзно, как и к событиям нашей повседневной жизни. Несколько ночей назад мне приснился странный город со множеством дворцов и позолоченных куполов, расположенный в низине между грядами жутких серых холмов. В этом огромном пространстве с мощёными улицами, мраморными стенами и колоннами не было ни души, а многочисленные статуи в общественных местах изображали странных бородатых мужчин в одеждах, подобных которым я никогда не видел ни до, ни после того. Я был, как говорится, визуально осведомлён об этом городе. Я был и внутри, и снаружи него. Но у меня точно не было телесного существования. Казалось, я видел всё сразу, без ограничений по всем направлениям. Я не двигался, но по своему желанию перемещал своё восприятие с одной точки на другую. Я не занимал места и не имел формы. Я был всего лишь сознанием, или воспринимающим присутствием. Я помню, что меня очень заинтересовала эта сцена, и я мучительно пытался вспомнить, что это за место. Я чувствовал, что когда-то хорошо его знал, и что если бы я смог вспомнить, то перенёсся бы в очень далёкое прошлое - на много тысяч лет назад, когда произошло нечто смутно ужасное. Однажды я был почти на грани осознания и обезумел от страха перед перспективой, хотя и не знал, что именно я должен вспомнить. Но тут я проснулся - в очень неудобной позе и под одеялом, слишком тёплым для повышающейся температуры снаружи. Я подробно описал сон, так как он произвёл на меня очень сильное впечатление. Это не роман Ко4 о реинкарнации - вы увидите, что в моём сне нет кульминации или развязки, - но он был очень реален. Сейчас я пытаюсь вспомнить, испытывал ли я какие-либо ощущения или имел ли я хоть какое-то представление о жаре во сне. Если да, то это можно объяснить тем, что я был слишком тепло одет. Но на самом деле я не могу вспомнить ничего подобного.5 В этот момент вы спросите меня: откуда взялись эти истории? Я отвечу: согласно вашему прагматизму, этот сон был таким же реальным, как моё присутствие за этим столом с ручкой в руке! Если истинность или ложность наших убеждений и впечатлений не имеет значения, то я действительно был или являюсь бестелесным духом, парящим над очень необычным, очень тихим и очень древним городом, расположенным где-то между серыми мёртвыми холмами. В тот момент я думал, что я и есть этот дух, так что же ещё имеет значение? Как вы думаете, был ли я таким же настоящим духом, как сейчас я являюсь Г.Ф. Лавкрафтом? Я так не думаю. "И вот вы здесь", как говорит мистер Дули"6.
   (...)
   Ваш самый признательный скромный слуга
   Ла.
  
   4. Отсылка к Айре А. Коулу, одному из участников цикла переписки "Кляйкомоло" (остальными были Рейнхарт Кляйнер, Морис У. Мо и ГФЛ). Позже ГФЛ отметил мистические наклонности Коула: "Его воображение было самым странным и активным, которое я когда-либо видел у любого человеческого существа. Но, в конце концов, именно эта черта - чрезмерно развитое воображение и эмоциональность - погубила его эстетику. Под влиянием неистового и странного "пятидесятника" Коул "обратился в религию" и стал совершенно невыносимым фанатиком в своей эксцентричной секте. Он даже дошёл до стадии галлюцинаций - ему казалось, что странные голоса возвещают ему евангельские истины на языках, которых он не понимал" (SL I.170).
   5. Этот сон явно вдохновил ГФЛ на создание рассказа "Полярная звезда" (1918) о человеке, в которого вселилась душа его далёкого предка, жившего 28000 лет назад.
   6. Отсылка к персонажу, созданному в зарисовках Финли Питера Данна (1867-1936), которые публиковались в газетах по всей стране, начиная с 1898 года, а также были собраны в нескольких книгах.
  
  
   (3) К Галломо7
   Провиденс, Род-Айленд,

11 декабря, 1919

   Прежде чем оставить тему Лавмена8 и рассказов ужасов, я должен поведать о страшном сне, который приснился мне в ночь после получения последнего письма от С.Л. В последнее время мы много обсуждали сверхъестественные истории, и он порекомендовал мне несколько книг, от которых волосы встают дыбом; таким образом, я был в настроении связать Лавмена с чем-то отвратительным или сверхъестественным. Я не помню, как начался этот сон и о чём он был на самом деле. В моей памяти остался только один дьявольски леденящий кровь фрагмент, концовка которого до сих пор не даёт мне покоя.9
   По какой-то ужасной, но неизвестной причине мы оказались на очень странном и очень древнем кладбище, которое я не мог опознать. Полагаю, ни один житель Висконсина не может себе представить ничего подобного, но у нас в Новой Англии есть такие места - жуткие старые кладбища, где на сланцевых камнях выгравированы странные буквы и гротескные рисунки, такие как череп и скрещённые кости.10 На некоторых из этих кладбищ можно пройти долгий путь и не встретить ни одной могилы моложе ста пятидесяти лет. Когда Кук выпустит обещанный "Monadnock",11 вы увидите мой рассказ "Склеп", вдохновлённый одним из таких мест. Такова была сцена моего сна - отвратительная лощина, поросшая высокой жёсткой травой отвратительного вида, над которой возвышались жуткие камни и надгробия из разрушающегося сланца. На склоне холма находились несколько могил, оградки которых пребывали в плачевном состоянии. У меня возникло странное ощущение, что ни одно живое существо не ступало по этой земле на протяжении многих веков, пока не пришли мы с Лавменом. Была уже глубокая ночь - вероятно, предрассветные часы, поскольку убывающая луна уже поднялась довольно высоко на востоке. Лавмен нёс на плече переносной телефонный аппарат, а я - две лопаты. Мы направились прямо к плоской гробнице в центре этого жуткого места и принялись расчищать поросшую мхом землю, омываемую дождём бесчисленное количество лет. Лавмен во сне выглядел в точности как на своих фотографиях, которые он мне присылал, - крупный, крепкий молодой человек, совсем не семит по чертам лица (хотя и смуглый) и очень красивый, если не считать оттопыренных ушей. Мы не разговаривали, когда он положил свой телефон на траву, взял лопату и помог мне расчистить землю от сорняков. Казалось, мы оба были чем-то очень впечатлены - почти трепетали. Наконец, мы завершили подготовку, и Лавмен отступил назад, чтобы осмотреть гробницу. Казалось, он точно знал, что собирается делать, и у меня тоже была идея, хотя сейчас я не могу вспомнить, в чём она заключалась! Всё, что я помню, - то, что мы следовали какой-то идее, возникшей у Лавмена в результате длительного чтения редких старинных книг, единственные экземпляры которых имелись только у него. (Как вы, возможно, знаете, у Лавмена обширная библиотека, в которой хранятся редкие первые издания и другие сокровища, драгоценные для сердца библиофила.) После некоторых раздумий Лавмен снова взял лопату и, используя её как рычаг, попытался приподнять плиту, служившую верхней частью гробницы. У него ничего не получалось, поэтому я подошёл и помог ему своей лопатой. В конце концов, мы сдвинули плиту, совместными усилиями подняли её и отбросили в сторону. Под ней оказался чёрный проход с каменной лестницей, но из ямы поднимались такие ужасные миазмы, что мы на время отступили, не предпринимая дальнейших исследований. Затем Лавмен взял телефонный аппарат и начал разматывать провод, впервые за всё время заговорив.
   "Мне очень жаль, - сказал он мягким, приятным голосом, утончённым и не слишком глубоким, - но я прошу тебя остаться на поверхности; я не могу отвечать за последствия, если ты спустишься вместе со мной. Честно говоря, я сомневаюсь, что кто-то с такой нервной системой, как у тебя, сможет это выдержать. Ты не представляешь, что мне придётся увидеть и сделать - даже исходя из того, что написано в книге, и из того, что я тебе рассказывал, - и я не думаю, что кто-то, не имея железных нервов, сможет спуститься туда и вернуться живым и невредимым. В любом случае, это место не для тех, кто не прошёл армейский медосмотр.12 Я затеял это дело и в каком-то смысле несу ответственность за любого, кто спустится со мной, так что я бы ни за что не позволил тебе рисковать. Но я буду сообщать тебе о каждом своём шаге по телефону - видишь, у меня здесь достаточно провода, чтобы дотянуться до центра Земли и обратно!"
   Я стал возражать, но он ответил, что, если я не соглашусь, он всё отменит и возьмёт другого исследователя. Он упомянул "доктора Бёрка", имя, которое мне ничего не говорило. Он добавил, что мне бесполезно спускаться одному, поскольку только у него есть настоящий ключ к разгадке. В конце концов, я согласился и сел на мраморную скамью рядом с открытой могилой, держа в руке телефонную трубку. Лавмен зажёг электрический фонарь, взял телефонный аппарат и ступил на сырые каменные ступени, шурша разматывающимся проводом. Какое-то время я следил за светом его фонаря, но внезапно тот погас, как будто на каменной лестнице имелся поворот. Затем всё стихло. После этого наступил период притуплённого страха и тревожного ожидания. Полумесяц поднялся выше, а туман или дымка над лощиной, казалось, сгустились. Всё было ужасно влажным и покрытым росой, и мне показалось, что я увидел, как где-то в тени пролетела сова. Затем в телефонной трубке послышался щелчок.
   "Лавкрафт, кажется, я нашёл его", - прозвучали напряжённые, взволнованные слова. Затем последовала короткая пауза, после которой Лавмен произнёс ещё несколько слов, полных невыразимого трепета и ужаса:
   "Боже, Лавкрафт! Если бы ты только мог видеть то, что вижу я!" В сильном волнении я спросил, что случилось. Лавмен ответил дрожащим голосом:
   "Я не могу тебе сказать - я не осмеливаюсь - я никогда не мечтал об этом - я не могу сказать - этого достаточно, чтобы свести с ума любого - подожди... Что это?" Затем последовала пауза, щелчок в трубке и что-то вроде отчаянного стона. Снова послышалась речь:
   "Лавкрафт, ради всего святого, всё кончено - беги! Беги! Не теряй ни секунды!" Теперь я был по-настоящему встревожен и в панике просил Лавмена сообщить, в чём дело. Он ответил лишь: "Неважно! Поторопись!" Затем я почувствовал что-то вроде обиды из-за своего страха - меня задело, что кто-то мог подумать, будто я брошу товарища в беде. Я проигнорировал совет Лавмена и сказал, что иду ему на помощь. Но он воскликнул:
   "Не будь дураком - уже слишком поздно - это бесполезно - ни ты, ни кто-либо другой уже ничего не может сделать". Лавмен, казалось, успокоился - в его голосе слышалось ужасное, покорное спокойствие, как будто он встретил и осознал неизбежную, неотвратимую гибель. Тем не менее, он был явно озабочен тем, чтобы я избежал какой-то неизвестной опасности.
   "Ради всего святого, выбирайся оттуда, если сможешь найти дорогу! Я не шучу. Прощай, Лавкрафт, больше мы не увидимся. Боже! Беги! Беги!" Последние слова он выкрикнул тоном дикого крещендо. Я постарался вспомнить его слова как можно точнее, но не могу воспроизвести его интонацию. Последовала долгая, ужасно долгая пауза. Я попытался встать со скамейки, чтобы помочь Лавмену, но был совершенно парализован. Я не мог пошевелиться. Однако я мог говорить и продолжал взволнованно кричать в трубку: "Лавмен! Лавмен! Что это? В чём дело?" Но он не отвечал. А потом произошло нечто невероятно пугающее - ужасное, необъяснимое, почти невообразимое. Я сказал, что Лавмен замолчал, но после долгого мучительного ожидания в трубке снова послышался щелчок. Я позвал: "Лавмен, ты здесь?" И в ответ раздался голос - такой, что я не могу описать его никакими известными мне словами. Могу ли я сказать, что он был глухим - очень глубоким - текуче-желеобразным - бесконечно далёким - неземным - гортанным - низким? Что мне сказать? Я услышал его в телефонной трубке; услышал, сидя на мраморной скамейке на том древнем неизвестном кладбище с осыпающимися камнями, могилами, высокой травой, сыростью, совой и убывающей луной. Голос донёсся из склепа, и вот что он сказал:
   "ТЫ ДУРАК, ЛАВМЕН МЁРТВ!"
   Ну вот и всё, чёрт возьми! Я упал в обморок во сне, а в следующий момент уже проснулся - с ужасной головной болью! Я до сих пор не знаю, что всё это значило - что на земле (или под ней) мы искали и что должен был означать тот отвратительный голос в конце. Я читал о вурдалаках -призрачных формах, - но, чёрт возьми, головная боль у меня была хуже, чем сам сон! Лавмен рассмеётся, когда я расскажу ему об этом сне! Со временем я собираюсь вплести эту картину в рассказ, как вплёл другую картину из сна в "Карающий рок над Сарнатом". Интересно, имею ли я право претендовать на авторство того, что мне снится? Мне неприятно присваивать себе чужие заслуги, ведь я не придумал эту картину своим сознанием. Но если я не буду претендовать на авторство, то кому, чёрт возьми, я его отдам? Кольридж присвоил себе "Кубла-хана", так что, думаю, я тоже присвою себе этот сюжет и оставлю всё как есть. Но, поверьте, это был тот ещё сон!!
   Что ж, храни вас Господь, весёлые джентльмены, пусть ничто вас не тревожит.

Ваш любящий дедушка,

М. Лоллий Тибальд

  
   7. То есть Альфред Галпин, Морис У. Мо и ГФЛ - цикл переписки, аналогичный "Кляйкомоло".
   8. Сэмюэл Лавмен (1889-1976) - поэт, с которым Лавкрафт познакомился в 1917 году.
   9. Следующий сон послужил основой для "Заявления Рэндольфа Картера" (1919).
   10. Действие в рассказе "Заявление Рэндольфа Картера", по-видимому, происходит во Флориде, если предположить, что "Гейнсвилл-Пайк" (в рукописи ошибочно написано "Gainsville", должно быть "Gainesville") - это название города во Флориде. Также упоминается "Большое кипарисовое болото", а кипарисовые болота во Флориде встречаются гораздо чаще, чем в Новой Англии. В более позднем рассказе "Сквозь врата Серебряного ключа" (1932-1933) о главном герое "Заявления Рэндольфа Картера", Харли Уоррене, говорится, что он был родом из Южной Каролины.
   11. Отсылка к "Monadnock Monthly" - любительскому журналу под редакцией У. Пола Кука. Рассказ "Склеп" на самом деле в нём не публиковался.
   12. Указание на то, что в мае 1917 года ГФЛ не взяли на службу в Национальную гвардию Род-Айленда. На самом деле он, по-видимому, сдал экзамен, но из-за вмешательства матери его не взяли. Позже ГФЛ зарегистрировался для призыва (как он был обязан сделать по закону), но его снова не взяли на военную службу.
  
  
   (4) К Галломо

(Январь), 1920

   Говоря об истории "Картера", я недавно видел ещё один странный сон - особенно необычный, поскольку в нём я обладал другой личностью - личностью столь же определённой и яркой, как личность Лавкрафта, которая характеризует мои часы бодрствования.
   Меня звали доктор Эбен Спенсер, и я одевался перед зеркалом в своей комнате в доме, где родился, в маленькой деревушке (название отсутствует) на севере штата Нью-Йорк. Я впервые за три года надел гражданскую одежду, имея должность военного хирурга в звании старшего лейтенанта. Я как будто находился дома в отпуске - с лёгкими ранениями. На стене висел календарь с надписью "Пятница, 7 июля, 1864". Я был очень рад снова надеть обычную одежду, хотя костюм был не новый, а оставшийся с 1861 года. Тщательно завязав галстук, я надел пальто и шляпу, взял трость со стойки возле лестницы и вышел на деревенскую улицу. Вскоре ко мне подошёл мой знакомый, совсем юный человек, имевший встревоженный вид, и заговорил доверительным тоном. Он хотел, чтобы я пошёл с ним к его брату - моему профессиональному коллеге, доктору Честеру, - поведение которого его сильно беспокоило. Я, будучи лучшим другом доктора, мог бы оказать некоторое влияние на него, заставить его говорить откровенно - ведь ему наверняка было что рассказать. Последние два года доктор проводил секретные эксперименты в лаборатории на чердаке своего дома и не пускал туда никого из посторонних. Возле этой двери часто чувствовался неприятный запах... и иногда раздавались странные звуки. Доктор быстро старел; на его тёмном худом лице появлялись морщины от забот и чего-то ещё, а волосы стремительно седели.13 Он находился в этой запертой комнате опасно долго без еды и казался зловеще мрачным. Все расспросы младшего брата вызывали у доктора презрение и ярость - и, возможно, лёгкую тревогу. Поэтому брат сильно переживал и остановил меня на улице, чтобы попросить совета и помощи. Я отправился с ним в дом Честеров - белое двухэтажное здание с мансардой и красивым двориком, окружённое забором из штакетника. Дом стоял в тихом переулке, где, казалось, царил покой, несмотря на тяготы того времени. В затемнённой гостиной, где я некоторое время ждал, стоял стол с мраморной столешницей, многочисленная мебель с набивкой из конского волоса и несколько симпатичных этажерок, заполненных камнями, диковинками и безделушками. Вскоре спустился доктор Честер - и он постарел. Он поприветствовал меня мрачной улыбкой, и я начал расспрашивать его, насколько это было возможно тактично, о странном поведении. Сначала доктор вёл себя вызывающе и оскорбительно - он сказал с каким-то намёком на ухмылку: "Лучше не спрашивайте, Спенсер! Лучше не спрашивайте!" Затем, когда я стал настойчивее (потому что к тому времени мне стало интересно и самому), он резко переменился и выпалил: "Ну, если вам так хочется знать, пойдёмте наверх!" Мы поднялись на два лестничных пролёта и остановились перед запертой дверью. Доктор Честер открыл её, и оттуда донёсся неприятный запах. Я вошёл вслед за ним, а молодой Честер замыкал шествие. Комната была низкой, но просторной, и её разделяла на две части странно неуместная красная, плюшевая портьера. В той части, что располагалась ближе к двери, стояли стол для препарирования, много книжных и несколько внушительных шкафов с химикалиями и хирургическими инструментами. Мы с молодым Честером остались у двери, а доктор ушёл за портьеру. Вскоре он вышел, неся на большом стеклянном подносе что-то похожее на человеческую руку, аккуратно отсечённую чуть ниже локтя. Она была влажной, студенистой, голубовато-белой, а на пальцах отсутствовали ногти. "Ну, Спенсер, - насмешливо сказал доктор Честер, - полагаю, в армии вы напрактиковались в ампутациях. Что вы думаете об этой работе с профессиональной точки зрения?" Я ясно видел, что это не человеческая рука, и саркастически заметил: "Вы скорее скульптор, нежели доктор, Честер. Это не рука живого существа". И Честер ответил таким тоном, что у меня кровь застыла в жилах: "Пока нет, Спенсер, пока нет!" Затем он снова исчез за портьерой и появился с другой рукой, чуть больше первой. Обе руки были левыми. Я был уверен, что нахожусь на пороге великого откровения, и с нетерпением следил за неторопливыми дразнящими движениями моего зловещего коллеги. "Это только начало, Спенсер, - сказал он, в третий раз скрываясь за портьерой, - Смотрите на портьеру!" На этом заканчивается доступная для восприятия часть моего сна, а остальное - гротескное разочарование. Я уже говорил, что впервые с 1861 года был в гражданской одежде и, естественно, чувствовал себя не в своей тарелке. В ожидании финального откровения я заметил своё отражение в стеклянной дверце шкафчика для инструментов и обнаружил, что мой тщательно завязанный галстук съехал набок. Подойдя к высокому зеркалу, я попытался поправить галстук, но оказалось, что чёрный узел сложно завязать красиво. А потом вся сцена начала меркнуть - и будь я проклят! Я очнулся в ужасном 1920 году, и ко мне вернулась личность Г.Ф. Лавкрафта! С тех пор я ни разу не видел ни доктора Честера, ни его младшего брата, ни ту деревню. Я не знаю, что это была за деревня. Я никогда не слышал имени Эбен Спенсер ни до, ни после этого сна. Ну и сон! Если бы такое случилось с Ко, он бы, конечно, стал искать сверхъестественное объяснение, но я предпочитаю реальный анализ. Причина всего этого ясна: за несколько дней до этого я перечитывал "Франкенштейна" миссис Шелли. Что касается деталей, то, без сомнения, атмосферу Гражданской войны создал Амброз Бирс, а в лицах доктора Честера и его брата легко угадываются черты моих друзей детства Честера и Гарольда Манро - тех самых братьев, о которых я рассказывал в одном из своих старых писем для КЛЯЙКОМОЛО. На этой неделе я мало сплю, но прошлой ночью мне приснился многообещающий фрагмент сна, который оборвался из-за преждевременного пробуждения. Я был один в тёмном пространстве, как вдруг передо мной из какой-то скрытой ямы поднялся огромный мужчина в белой мантии, с лысой головой и белоснежной бородой. На его плечах лежал труп молодого человека - чисто выбритого, с проседью в волосах и в такой же белой мантии. Это впечатляющее восхождение сопровождалось звуком, похожим на шум ветра или рёв печи, - восхождение, которое, казалось, было совершено посредством левитации какого-то оккультного типа. Когда я проснулся, у меня появилась идея для рассказа, но, как ни странно, эта идея не имела ничего общего со сном!
   (...)
   Я шёл, или, скорее, брёл по казавшемуся бесконечным безлесному болоту под свинцовым небом. Моим спутником был старик - настолько древний, что он пугал меня, хотя я чувствовал, что знаю его или когда-то знал. Его седые волосы струились по плечам, а борода почти касалась земли. Несмотря на возраст, он был сильнее меня и шёл так быстро, что я начал уставать. Вдруг я увидел впереди на горизонте одинокий дом. Это был очень старый дом - фермерский дом в Новой Англии, построенный в период с 1640 по 1680 год, с остроконечной и очень крутой крышей, покрытой дранкой. Он выглядел сгнившим - находящимся на последней стадии разрушения. Когда мы подошли к дому, старик сказал мне: "Он не изменился". Я не ответил. Тогда он сказал: "Он не менялся на протяжении двухсот лет". Я продолжал молчать. Затем старик продолжил: "Ты поступил глупо, решив переродиться. Я же мудр и жил всё это время". Когда он сказал это, мне показалось, что я помню его. Теперь он был одет в такую выцветшую и невзрачную одежду, что я не мог понять, что это такое. Возможно, это был просто халат из сшитых вместе старых мешков. Но я помнил его молодым, в высоких сапогах и красном камзоле, в треуголке с чёрным павлиньим пером. Его лицо в этом смутном воспоминании выглядело гладким, хотя и синеватым от сбритых корней огромной бороды. Затем я сказал: "Ничего не изменилось". Мы подошли к дому и вошли в него. Внутри было полно осыпавшейся штукатурки и сломанной мебели. Мы начали подниматься по гнилой лестнице, и старик сказал: "Мы найдём существо таким же, как и раньше". А я ответил: "Спустя два столетия оно осталось прежним, мы найдём его наверху". Мы продолжали подниматься. В доме было всего два этажа, но вершина древней лестницы казалась всё такой же недосягаемой. Вверх, вверх, вверх, пока стены вокруг нас не растворились в тумане и клубящихся облаках, но мы всё равно поднимались, поднимались, поднимались... "Мы найдём его таким же, как раньше, ничего не изменилось". Вверх, вверх, вверх - и на этом сон закончился!
   (...)
   Я находился в древнем замке у подножия сырой каменной лестницы. Вокруг меня были воины, и все они крепко спали! Я, казалось, был в ярости и тряс некоторых из них, но не мог разбудить. Замок, похоже, принадлежал мне. Я с лязгом поднимался по лестнице - на мне были доспехи и тяжёлый меч, - пока моё внимание не привлекли звуки с равнины внизу. Выглянув в узкое окно, я увидел наших английских воинов верхом на лошадях, в надетых поверх доспехов красных табардах* с изображениями золотых львов Британии. Они сражались не на жизнь, а на смерть с неизвестными врагами. Враги тоже были облачены в доспехи и сидели на лошадях, а на их жёлтых табардах были изображены красные драконы. Схватка становилась всё более яростной, и я почувствовал дикое желание вступить в бой. Затем предводитель наших воинов выехал вперёд и вызвал предводителя вражеской армии на поединок. Тот принял вызов, и две армии отступили, оставив друг перед другом открытое пространство. Предводитель врагов был могучим воином в тяжёлых доспехах, и бой проходил ожесточённо. Наконец, наш предводитель снял с врага шлем, но под ним не оказалось головы. В этот момент все силы противника словно растворились в воздухе, и я тоже почувствовал какое-то изменение. Я больше не стоял у окна, а сидел верхом на коне перед рядами наших воинов, держа в руке гигантский меч. В этот момент я вспомнил про окно на лестнице и с ужасом осознал, что лицо нашего предводителя было точной копией моего собственного. Я огляделся и слева увидел очертания огромного бесконечного замка, башни которого уходили в облака, скрываясь из виду. Затем сон резко изменился, и, хотя я не проснулся, почувствовал, что плыву в гнилой лодке по какой-то отвратительной стоячей реке между ужасными, нависающими над головой базальтовыми скалами. Ветра не было, и я удивлялся, почему я плыву, если нет течения. Насекомые были странной формы, и я содрогался от ужаса, когда их стало больше, и они облепили меня. Затем я действительно проснулся - я спал за столом, положив голову на руку.14
   (...)
   Я был в музее древностей где-то в Провиденсе и разговаривал с куратором, очень старым и весьма образованным человеком. Я пытался продать ему необычный барельеф, который только что вылепил из глины. Старик рассмеялся и спросил, что я имею в виду, пытаясь продать музею древностей новую вещь, сделанную моими собственными руками. Я ответил ему словами, которые помню дословно, что для меня редкость. Обычно я не помню точных слов, кроме отдельных предложений из своих снов. Я сказал:
   "Почему вы говорите, что эта вещь новая? Сны людей древнее задумчивого Египта, созерцательного Сфинкса или окружённого садами Вавилона, а эта вещь была создана в моих снах".
   Тогда куратор попросил меня показать ему моё творение, что я и сделал. Это был барельеф в древнеегипетском стиле, по-видимому, изображавший процессию жрецов бога Ра. Куратор, казалось, ужаснулся и спросил меня страшным шёпотом: "КТО ВЫ?" Я сказал, что меня зовут Г.Ф. Лавкрафт, и добавил, что я внук Уиппла В. Филлипса, который, как я полагал, должен был быть более известен такому старому человеку. Он ответил: "Нет, нет, - до этого!" Я сказал, что не помню до этого ничего, кроме снов. Тогда куратор предложил высокую цену, от которой я отказался, так как по его лицу понял, что он собирается уничтожить мой барельеф, как только тот окажется у него, а я хотел, чтобы он был выставлен в музее. Мой отказ явно встревожил старика, и он попросил меня назвать свою цену. Я в шутку воскликнул: "Один миллион фунтов стерлингов!" (путаница с валютой!*), и, к моему удивлению, старик не рассмеялся, а ещё более встревожился. Он воспринял меня всерьёз! Затем куратор сказал растерянным, сбитым с толку, испуганным тоном: "Я проконсультируюсь с директорами учреждения. Пожалуйста, зайдите через неделю". Не думаю, что на этом сон закончился, но больше я ничего не помню.15 На мои воспоминания о снах часто влияет своего рода чувство единства - я могу вспомнить только то, что имеет последовательную связь, поэтому мои рассказы обрываются, как только исчерпан основной сюжет. Сон II в этом письме является исключением.
   (...)
   Здравия -
   Ла.
  
   13. Эта часть сна напоминает внешность и поведение учёного Кроуфорда Тиллингаста в рассказе "Извне", написанном в ноябре 1920 года.
   14. ГФЛ сохраняет суть этого сна в 26-й записи в "Тетради для творческих заметок": "Сон о лестнице в древнем замке - спящие стражники - узкое окно - битва на равнине между англичанами и людьми в жёлтых плащах с красными драконами. Предводитель англичан вызывает предводителя врагов на поединок. Они сражаются. Враг теряет шлем, но под ним нет головы. Вся армия врагов растворяется в тумане, и наблюдатель обнаруживает, что он - английский рыцарь на равнине верхом на коне. Он смотрит на замок и видит странное скопление фантастических облаков над самыми высокими зубцами".
   15. Этот сон вдохновил ГФЛ на написание повести "Зов Ктулху", краткое содержание которой было записано в августе 1925-го, хотя сама повесть была написана только летом или осенью 1926 года. См. запись ! 25 в "Тетради для творческих заметок": "Человек посещает музей древности - спрашивает, не могут ли они принять барельеф, который он только что сделал - старый учёный куратор смеётся и говорит, что он не принимает такие современные поделки. Человек говорит, что "сны древнее, чем погружённый в раздумья Египет, или созерцательный Сфинкс, или окружённый садами Вавилон", и что он создал скульптуру во сне. Куратор просит его показать своё творение, и когда он это делает, куратор приходит в ужас и спрашивает, кто этот человек. Тот называет современное имя. "Нет, до этого" - говорит куратор. Человек не помнит ничего, кроме своих снов. Куратор предлагает высокую цену, но человек боится, что тот намеревается разрушить барельеф. Запрашивает баснословную цену - куратор консультируется с директорами. Добавить яркие детали и описать природу барельефа".
   * Табард (от фр. tabarde) - короткая накидка с короткими рукавами или вовсе без рукавов, открытая с боков, - одеяние средневековых герольдов.
   * Фунт стерлингов - денежная единица Великобритании, а не США, где происходит действие сна Лавкрафта.
  
  
   (5) Рейнхарту Кляйнеру
   Твикенхэм

21 мая, 1920

   Р. Сент-Джону, виконту Болингброка
   Милорд,
   Прошлой ночью мне приснился короткий, но типичный сон. Я стоял на восточном берегу реки Сиконк в Провиденсе, примерно в трёх четвертях мили к югу от Энджелл-стрит, в какой-то неземной ночной час. Начался ужасный отлив, обнаживший области речного дна, которые никогда прежде не были видны людям. Многие люди стояли вдоль берега, глядя на отступающую воду и время от времени посматривая вверх. Внезапно высоко в небе на юго-западе появилась ослепительная вспышка красноватого оттенка, и нечто спустилось на землю в облаке дыма, рухнув на берег возле Красного моста - на расстоянии примерно в одну восьмую мили к югу от Энджелл-стрит. Наблюдатели на берегу в ужасе закричали: "Оно пришло - оно наконец пришло!" - и бросились бежать по пустынным улицам. Но я помчался к мосту, а не прочь, потому что мне было скорее любопытно, чем страшно. Добравшись до моста, я увидел толпы охваченных ужасом людей в наспех накинутых одеждах, бегущих со стороны Провиденса, как будто город был проклят богами. Я видел пешеходов, многие из которых падали по пути, и всевозможные транспортные средства. Трамваи - старые маленькие трамваи, которые шесть лет не использовались в Провиденсе, - ехали плотной вереницей на восток, прочь от города, по обеим полосам дороги. Их водители были в отчаянии, и часто происходили небольшие столкновения. К этому времени дно реки полностью обнажилось - оставалась заполненной водой только самая глубокая часть русла, подобная извилистому потоку смерти, текущему по тлетворной равнине в Тартаре. Внезапно на западе появилась вспышка, и я увидел главную достопримечательность Провиденса - купол Центральной Конгрегационалистской церкви,16 странно выделявшийся на красном фоне. А затем этот купол беззвучно обрушился и рассыпался на тысячу обломков. И от толпы беглецов раздался такой крик, какой могут издать только проклятые, - и я проснулся, сбитый с толку, с головной болью, будь она неладна!17
   Рассказывал ли я вам в последнем письме о своих снах (1) о древнем доме на болоте и о лестнице, которой не было конца, (2) о средневековом замке со спящими воинами и о битве на равнине между английскими лучниками и существами в жёлтых табардах поверх доспехов, исчезнувшими, когда с их предводителя сняли шлем и оказалось, что под ним нет головы, и (3) об уличном трамвае, который ночью ехал по разобранному шесть лет назад маршруту и потерял пять часов, взбираясь на Колледж-Хилл, а затем, наконец, рухнул с земли в усыпанную звёздами бездну и в итоге оказался на засыпанных песком улицах разрушенного города, который был под водой? Вот это были сны, поверьте своему дедушке Теобальду! Я рассказываю обо всём этом Кидлету,18 и он считает мои сны довольно необычными, как и Мо, который получает их копии. О, и ещё один сон! Я находился в музее где-то в центре Провиденса (такого места нет!) и пытался продать куратору барельеф, который я только что вылепил из глины. Он спросил меня, не сошёл ли я с ума, пытаясь продать ему нечто современное, хотя музей посвящён древностям? Он казался старым и очень образованным человеком и добродушно улыбался. Я ответил ему словами, которые помню точно. "Это, - сказал я, - было вылеплено в моих снах, а сны человека древнее задумчивого Египта, созерцательного Сфинкса или окружённого садами Вавилона". Куратору захотелось посмотреть на мой барельеф, и я с радостью показал его. На нём была изображена процессия египетских жрецов. Когда я показал барельеф, выражение лица старика внезапно изменилось. Его веселье сменилось смутным ужасом - я даже сейчас вижу, как вытаращились его голубые глаза под белоснежными бровями - и он сказал медленно, тихо и отчётливо: "КТО ВЫ ТАКОЙ?" Я могу передать трепет и выразительность его низкого голоса, только написав это заглавными буквами. Я ответил совсем прозаично: "Меня зовут Лавкрафт - Г.Ф. Лавкрафт - внук Уиппла В. Филлипса". Я подумал, что человек его возраста может знать о моём дедушке больше, чем обо мне. Но он нетерпеливо ответил: "Нет! Нет! - до этого!" Я ответил, что не помню никакой другой своей жизни, кроме как во сне. Затем пожилой куратор предложил мне высокую цену за Вещь, которую я вылепил из глины, но я отказался, поскольку интуиция подсказывала мне, что он собирается уничтожить её, а я хотел, чтобы она висела на стене музея. Тогда он спросил, сколько я хочу за барельеф, и я в шутку ответил, не собираясь с ним расставаться: "Один миллион фунтов стерлингов". (Перепутал валюты!) К моему удивлению, старик не рассмеялся. Он выглядел растерянным, ошеломлённым и напуганным. Затем он сказал дрожащим голосом: "Пожалуйста, придите ещё раз через неделю. Я посоветуюсь с директорами учреждения". На этом всё закончилось, хотя я и не проснулся. В этот момент сон сменился другим: я плыл по стоячей реке между высокими базальтовыми утёсами и удивлялся, почему я плыву, ведь вода не двигалась, и в ужасной ТИШИНЕ не было ни дуновения ветра. Эти два сна приснились мне в середине дня, когда из-за нервного истощения я прервал работу и положил голову на руку, лежащую на столе. Я приближаюсь к тому этапу, когда буду часто так засыпать - это помогает мне не отставать от графика и успевать больше, чем обычно. Если бы это были просто выдумки, эти беспорядочные фантазии не заслуживали бы внимания, но, будучи настоящими снами, они довольно живописны. Видение этих странных зрелищ, несомненно, внутренним взором, даёт ощущение странного, фантастического и неземного опыта. Мне снилось подобное с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы запоминать сны, и, вероятно, будет сниться до тех пор, пока я не отправлюсь в Аверн.* Мои сны сейчас такие же яркие, как в юности, но не более того. Среди моих самых ярких воспоминаний - ужасные утёсы, вершины и пропасти - жуткая тьма и отвратительные голые скалы, над которыми я летел в когтях чёрных крылатых демонов; в возрасте шести лет я дал им оригинальное название "ночные призраки"! Воистину, я побывал в странных местах, которых нет ни на Земле, ни на какой-либо другой известной планете. Я был всадником комет и братом туманностей.
   (...)
   Ваш покорный слуга

Теобальд

  
   16. Центральная Конгрегационалистская церковь находится на пересечении Энджелл-стрит и Диман-плейс в Провиденсе. Её купол сохранился до наших дней.
   17. ГФЛ внёс сюжет этого сна в 29-ю запись "Тетради для творческих заметок": "Сон о Сиконке - отлив - молния с неба - исход из Провиденса - падение купола Конгрегационалистской церкви".
   18. То есть Альфред Галпин (1901-1983), с которым ГФЛ познакомился в 1917 году.
   19. Морис У. Мо, один из первых коллег ГФЛ в сфере любительской журналистики, с которым он познакомился в 1914 году.
   * Аверн - вход в Аид (ад) в древнегреческой мифологии.
  
  
   (6) Рейнхарту Кляйнеру
   Энджелл-стрит, 598

14 декабря, 1920

   Достопочтенный виконт!
   "Ньярлатхотеп"20 - это кошмар, мой собственный фантазм, первый абзац которого я написал до того, как окончательно проснулся. В последнее время я чувствовал себя отвратительно - целые недели не было ни облегчения от головной боли и головокружения, ни возможности непрерывно работать дольше трёх часов. (Сейчас мне, кажется, лучше). К моим постоянным недугам добавилась непривычная проблема со зрением, из-за которой я не мог читать мелкий шрифт, странное покалывание в нервах и мышцах, которое сильно пугало меня в течение нескольких недель. На фоне этого мрака возник кошмар из кошмаров - самый реалистичный и ужасный из тех, что я видел с десятилетнего возраста, - чья неприкрытая отвратительность и жуткая гнетущая сила едва ли могли отразиться в моей письменной фантазии... Первой фазой было общее чувство неопределённого опасения - смутный ужас, который казался всеобщим. Мне казалось, что я сижу в кресле, одетый в свой старый серый халат, и читаю письмо от Сэмюэла Лавмена. Письмо было невероятно реалистичным - тонкая бумага формата 81 2 x 13, подпись фиолетовыми чернилами и всё такое, - а его содержание казалось зловещим. Лавмен в моём сне писал:
   "Не упусти возможность увидеть Ньярлатхотепа, если он приедет в Провиденс. Он ужасен, ужаснее, чем ты можешь себе представить, но чудесный. Он собирается приехать к вам через несколько часов. Я всё ещё дрожу от того, что он показал".
   Я никогда раньше не слышал имени НЬЯРЛАТХОТЕП, но, кажется, понял намёк. Ньярлатхотеп был кем-то вроде странствующего шоумена или лектора, который выступал в общественных залах и вызывал всеобщий страх и дискуссии. Его выступления состояли из двух частей: сначала демонстрировался ужасный - возможно, пророческий - киноролик, а затем проводились необычные эксперименты с научным и электрическим оборудованием.21 Когда я получил письмо, мне показалось, что я вспомнил: Ньярлатхотеп уже прибыл в Провиденс и стал причиной панического страха, охватившего всех жителей. Мне показалось, что я вспомнил, как люди в благоговейном страхе шептались о его ужасах и предупреждали меня, чтобы я не приближался к Ньярлатхотепу. Но письмо Лавмена, пришедшее мне во сне, решило дело, и я начал одеваться, чтобы отправиться в город и увидеть Ньярлатхотепа. Детали всплывают в памяти очень живо - я с трудом завязал галстук, - но неописуемый ужас затмил всё остальное. Выйдя из дома, я увидел толпы бредущих в ночи людей, испуганно перешёптывающихся и направляющихся в одну сторону. Я присоединился к ним, страшась, но в то же время желая увидеть и услышать великого, таинственного, невыразимого Ньярлатхотепа. После этого сон почти в точности повторял сюжет прилагаемой истории, за исключением того, что он не зашёл так далеко. Он закончился через мгновение после того, как меня затянуло в чёрную зияющую бездну среди сугробов и закружило в вихре с тенями, которые когда-то были людьми! Я добавил мрачную концовку ради кульминационного эффекта и литературной завершённости. Когда меня затянуло в бездну, я издал громкий крик (мне казалось, что его было слышно, но моя тётя говорит, что это не так), и картина исчезла. Мне было очень больно - голова раскалывалась, в ушах звенело, - но у меня был только один автоматический порыв - писать, чтобы сохранить атмосферу ни с чем не сравнимого ужаса. Не успел я опомниться, как включил свет и начал лихорадочно строчить. Я почти не понимал, что пишу, и через некоторое время остановился и умылся. Проснувшись окончательно, я вспомнил все события, но утратил восхитительный трепет страха - реальное ощущение присутствия ужасного и неизвестного. Прочитав написанное, я был поражён логичностью изложения. Оно состоит из первого абзаца прилагаемой рукописи, в котором изменены всего три слова. Мне хотелось бы продолжать в том же бессознательном состоянии, ибо, хотя я и продолжил сразу же, первобытный трепет был утрачен, а ужас стал предметом сознательного художественного творчества.
   (...)
   Ваш покорный слуга

Л. Теобальд младший

  
   20. Отсылка к поэме в прозе, написанной в конце 1920 года. "Ньярлатхотеп" - это также название XXI сонета "Грибков с Юггота".
   21. См. Уилл Мюррей, "За маской Ньярлатхотепа", "Lovecraft Studies" ! 25 (осень, 1991): 25-29, где высказывается предположение, что образ Ньярлатхотепа в этой поэме в прозе мог быть навеян эксцентричным учёным Николой Теслой.
  
  
   (7) Фрэнку Белнапу Лонгу22

(ноябрь, 1927?)

   В прошлый Хэллоуин мне приснился сон, который по своей детализации, колориту и мрачной, гнетущей угрозе превосходит всё, что я видел за последние годы. Он формировался медленно, начавшись с моего нервного перехода из атриума своего дома в библиотеку, заполненную свитками, чтобы укрыться от шума фонтана, и продолжившись дружеским спором с дородным мужчиной лет тридцати пяти с твёрдыми губами, резкими чисто римскими чертами лица и довольно громоздким снаряжением легата* на действительной военной службе. Впечатления от личности и места действия были настолько расплывчатыми и формировались так постепенно, что их было трудно отследить, но, оглядываясь назад, я понимаю, что они присутствовали с самого начала.
   Это был не Рим и даже не Италия, а небольшой провинциальный муниципий* Калагуррис на южном берегу реки Ибер* в Ближней Испании.* Действие происходило в эпоху Республики, так как провинцией по-прежнему управлял сенатский проконсул*, а не легат Императора. Я был мужчиной примерно моего возраста и телосложения. Я был одет в гражданскую тогу желтоватого цвета с двумя тонкими красноватыми полосами ордена эквитов.* Меня звали Л. Целий Руф, и я, похоже, был провинциальным квестором.* Я определённо был римлянином италийского происхождения, а Калагуррис был для меня чужой, колониальной землёй. Моим гостем был Гней Бальбуций, легат XII легиона, который стоял постоянным лагерем на берегу реки за пределами города. Дом, в котором я принимал его, представлял собой загородную виллу на склоне холма к югу от центральной части города, откуда открывался вид и на город, и на реку.
   Накануне я получил сообщение от встревоженного Тиб. Аннея Мелы, эдила маленького городка Помпело, расположенного в трёх днях пути на север, на территории васконов*, у подножия таинственных Пиренеев. Он просил Бальбуция выделить ему когорту* для очень необычной операции в ночь на календы ноября23, но Бальбуций категорически отказал. Поэтому, зная, что я знаком с П. Скрибонием Либоном, проконсулом Тарракона*, Мела пришёл ко мне с просьбой изложить его дело в письме к этому чиновнику. Мела был смуглым, худощавым мужчиной средних лет с приятными римскими чертами лица, но с жёсткими волосами, как у кельтиберов.*
   Похоже, что в Пиренеях скрывалась странная раса низкорослых смуглых людей, не похожих на галлов* и кельтиберов ни речью, ни внешностью. Дважды в год, в майские и ноябрьские календы, они предавались ужасным обрядам и практикам. В сумерках они разжигали костры на вершинах холмов, непрерывно били в странные барабаны и всю ночь ужасно выли. Перед этими оргиями в городке всегда пропадали люди, и никто из них не возвращался. Считалось, что их похищали для жертвоприношений, но никто не осмеливался проводить расследование, и, в конце концов, потеря жителей города каждые полгода стала восприниматься как регулярная дань, как семь юношей и девушек, которых Афины были вынуждены ежегодно отправлять на Крит к царю Миносу и Минотавру.
   Жители Помпело подозревали, что племена васконов и даже некоторые полуримские поселения в предгорьях находятся в сговоре со странным тёмным народом - в моём сне его называли Мири Нигри. Этих темнокожих людей можно было увидеть в Помпело только раз в год - летом, когда несколько их спускались с холмов, чтобы обмениваться товарами с купцами. Казалось, что они не умеют говорить и ведут дела с помощью жестов.
   Прошлым летом темнокожие, как обычно, пришли торговать - их было пятеро, - но ввязались в общую драку, когда один из них попытался ради забавы замучить собаку на форуме*. В этой драке двое из них были убиты, а оставшиеся трое вернулись на холмы со злыми лицами. Теперь наступила осень, и обычная квота жителей не исчезла. То, что Мири Нигри пощадили Помпело, было ненормально.
   Очевидно, они приберегли город для какой-то ужасной участи, которую собирались навлечь на него в свою нечестивую ночь шабаша, когда они били в барабаны, выли и неистово танцевали на вершине горы. По Помпело поползли слухи, и эдил Мела приехал в Калагуррис, чтобы попросить когорту воинов вторгнуться на холмы в ночь шабаша и прервать непристойные обряды до того, как те достигнут апогея. Но Бальбуций посмеялся над ним и отказал. Он считал, что со стороны римской администрации было бы недальновидно вмешиваться в местные распри. Поэтому Мела был вынужден обратиться ко мне. Я подбодрил его, как мог, пообещал помощь, и он вернулся в Помпело, по крайней мере отчасти успокоенный.
   Прежде чем писать проконсулу, я решил, что лучше будет поговорить с самим Бальбуцием, поэтому отправился к нему в лагерь. Но его не было на месте, и я оставил одному центуриону* записку, что жду Бальбуция у себя дома. Теперь он был здесь и вновь выразил уверенность в том, что нам не следует усложнять управление провинцией, вызывая недовольство местных жителей, что мы, несомненно, сделали бы, если бы попытались искоренить обычай, к которому они явно питают плохо скрываемую симпатию.
   Похоже, я много читал о тёмных обрядах некоторых неизвестных и совершенно варварских народов, поэтому, как я помню, чувствовал, как надвигается чудовищная беда, и изо всех сил старался убедить Бальбуция покончить с шабашем. На его возражения я ответил, что у римского народа никогда не было привычки поддаваться капризам варваров, когда под угрозой оказывалось благополучие римских граждан, и что ему не следует забывать о статусе Помпело как законной колонии, пусть и небольшой. И что в лучшем случае на добрую волю местных васконов можно не рассчитывать, а вот доверие и дружба романизированных горожан, в жилах которых после трёх поколений колонизации течёт немало нашей крови, гораздо важнее для слаженной работы провинциальной администрации, от которой в первую очередь зависит безопасность Римской Республики. Более того, у меня есть основания полагать, благодаря собственным исследованиям, что опасения помпелонцев имеют серьёзное обоснование и что в горах действительно назревает чудовищная беда, которую не пристало допускать в соответствии с римскими традициями. Я был бы удивлён, если бы представители тех, чьи предки без колебаний казнили множество римских граждан за участие в оргиях Вакха и приказали выгравировать на бронзовых табличках Senatus Consultum de Bacchanalibus24, проявили снисходительность.
   Но я не смог повлиять на Бальбуция. Он ушёл вежливо, но не изменил своего мнения. Тогда я сразу же взял тростниковое перо и написал письмо проконсулу Либону, запечатал его и позвал молодого жилистого раба - грека по имени Антипатр, чтобы тот отнёс письмо в Тарракон.
   На следующее утро я отправился пешком вниз по склону холма в город, идя по узким мощёным улицам с высокими побелёнными стенами и ярко раскрашенными лавками под навесами. Толпа была очень оживлённой. Легионеры всех рас, римские колонисты, кельтиберы, романизированные рабы, романизированные и иберизированные карфагеняне, метисы всех мастей. Я поговорил только с одним человеком, римлянином по имени Эбуций, о котором я ничего не помню. Я побывал в лагере - огромной территории, обнесённой земляным валом высотой в десять футов, с улицами, застроенными деревянными хижинами, и зашёл в преторий*, чтобы сообщить Бальбуцию, что я написал проконсулу. Он по-прежнему вёл себя любезно, но непреклонно. Позже я вернулся домой, почитал в саду, принял ванну, поужинал, побеседовал с семьёй и лёг спать. Чуть позже мне приснился кошмарный сон, в котором я видел ужасную тёмную пустыню с циклопическими каменными руинами и присутствием чего-то зловещего.
   Около полудня следующего дня, когда я читал книгу в саду, вернулся грек с письмом и посылкой от Либона. Я сломал печать и прочитал: "P. SCRIBONIVS. L. CAELIO. S. D. SI TV. VALES. VALEO. QVAE SCRIPSISTI. AVDIVI. NEC. ALIAS. PUTO".25
   Одним словом, проконсул согласился со мной - он и сам знал о Мири Нигри - и приложил приказ о немедленном выдвижении когорты в Помпело форсированным маршем, чтобы добраться до города, окутанного зловещими тенями, за день до роковых календ. Он попросил меня сопровождать когорту, поскольку мне были известны эти таинственные обряды, о которых ходили слухи, и, более того, заявил, что сам собирается отправиться в путь и будет в Помпело раньше нас.
   Я, не теряя ни секунды, отправился в лагерь и передал приказ Бальбуцию, и должен сказать, что он принял своё поражение с достоинством. Он решил отправить пятую когорту под командованием Секста Аселлия и вскоре вызвал этого легата - худощавого, высокомерного юношу с завитыми волосами и модной бородкой на нижней челюсти. Аселлий был явно против этого похода, но не осмелился проигнорировать приказ. Бальбуций сказал, что через час когорта будет у моста через Ибер, и я поспешил домой, чтобы подготовиться к тяжелому походу днём и ночью.
   Я надел тяжёлую пенулу*, заказал паланкин с шестью иллирийскими* носильщиками и добрался до моста раньше когорты. Наконец я увидел, как серебряные орлы* проносятся по улице слева от меня, а Бальбуций, который в последний момент решил отправиться в путь вместе с нами, выехал вперёд и сопровождал мой паланкин, пока мы пересекали мост и шли по равнине к мистической линии едва различимых фиолетовых холмов. За весь поход мы почти не спали, но делали короткие остановки и перекусывали - ели печенье и сыр. Бальбуций обычно ехал рядом с моим паланкином и разговаривал (это была пехота, но он и Аселлий ехали верхом на лошадях), но иногда я читал - "О сельском хозяйстве" Марка Порция Катона и отвратительную рукопись на греческом, от которой меня бросало в дрожь, даже когда я просто прикасался к ней или смотрел на неё, но из которой я не помню ни слова.
   На второе утро мы добрались до побелённых домов Помпело и содрогнулись от царившего там страха. К востоку от города находился деревянный амфитеатр*, а к западу - большая открытая равнина. Местность вокруг была ровной, но на севере возвышались зелёные и грозные Пиренеи, казавшиеся ближе, чем на самом деле. Скрибоний Либон прибыл туда раньше нас вместе со своим секретарем Кв. Требеллием Поллионом, и они с эдилом Мелой встретили нас на форуме. Мы все - Либон, Поллион, Мела, Бальбуций, Аселлий и я - вошли в курию* (прекрасное новое здание с коринфским портиком) и стали обсуждать возможные пути решения проблемы. Я видел, что проконсул был на моей стороне душой и телом.
   Но Бальбуций и Аселлий продолжали спорить, и временами дискуссия становилась очень напряжённой. Либон был замечательным человеком и настоял на том, чтобы отправиться в горы вместе с остальными, чтобы увидеть ужасные ночные откровения. Мела, бледный от страха, пообещал лошадей тем из нас, у кого не было своих. Он был храбр - ведь он собирался отправиться туда сам.
   Невозможно даже представить себе тот леденящий душу ужас, который царил на этом этапе сна.26
   Несомненно, никогда ещё не было такого зла, как то, что нависло над проклятым городом, когда заходящее солнце отбрасывало длинные угрожающие тени в багровеющем свете. Легионерам казалось, что они слышат шорох от чьего-то тайного, невидимого и зловещего присутствия в окружающем нас чёрном лесу. Время от времени нам приходилось зажигать факелы, чтобы напуганные триста человек не разошлись, но по большей части это была ужасная прогулка в темноте. Впереди между окружавшими нас ужасными скалистыми склонами виднелась щель северного неба, и я заметил Кассиопею и золотую пыль Млечного Пути. Далеко-далеко впереди и над нами, казалось, сливаясь с небесами, виднелись очертания ещё более отдалённых вершин, каждая из которых была увенчана болезненно-ярким пламенем. И всё это время вдалеке неустанно били адские барабаны.
   В конце концов, дорога стала слишком крутой для лошадей, и шестерым из нас, кто был верхом, пришлось спешиться. Мы оставили лошадей привязанными к скоплению низкорослых дубов и поставили десять человек охранять их, хотя, видит бог, это была не та ночь и не то место, где могли бы разгуливать мелкие воришки! А потом мы продолжили путь - толкаясь, спотыкаясь, а иногда и помогая себе руками, когда дорога становилась почти вертикальной. Внезапно позади нас раздался звук, от которого каждый из нас замер, словно поражённый стрелой. Это были лошади, которых мы оставили, и они не переставали ржать. Они не просто ржали, а визжали. Они визжали, обезумев от ужаса, какого не ведает земля. От людей, которых мы оставили с ними, не доносилось ни звука. Но лошади продолжали визжать, а солдаты вокруг нас стояли, дрожа, всхлипывая и бормоча обрывки молитв богам Рима, богам Востока и богам варваров.
   Затем в голове колонны послышались какая-то возня и крики, и Аселлий, дрожа, позвал факелоносца. Мы увидели распростёртую фигуру, лежащую в увеличивающейся блестящей луже крови, и при слабом свете факела разглядели, что это был молодой проводник Акций. Он покончил с собой из-за услышанного звука. Он, родившийся и выросший у подножия этих ужасных холмов и слышавший мрачные перешёптывания об их тайнах, хорошо знал, почему визжали лошади. И, зная это, он выхватил меч из ножен ближайшего солдата - центуриона П. Вибулана - и вонзил его себе в грудь по самую рукоять.
   В этот момент начался хаос, потому что те из нас, кто вообще был способен что-то замечать, увидели кое-что ещё. Небо погасло. Между холмами больше не мерцали Кассиопея и Млечный Путь, а за постоянно растущими огнями на далёких вершинах виднелась кромешная тьма. И всё ещё визжали лошади, а далёкие барабаны продолжали отвратительно и непрерывно грохотать.
   В чёрных лесах на отвесных склонах, окружавших нас, и вокруг разросшихся огней на далёких вершинах мы видели скачущие и прыгающие ужасные, циклопические силуэты существ, которые не были ни людьми, ни животными, а представляли собой дьявольскую смесь тех и других, - существ с огромными торчащими ушами и длинными развевающимися хоботами, которые выли, бормотали и скакали в беззвёздной ночи. И холодный ветер целенаправленно спускался из пустой бездны, извиваясь вокруг нас, пока мы не запаниковали и не задёргались, как Лаокоон и его сыновья в объятьях змея.
   В свете нескольких дрожащих факелов открывались ужасные зрелища. Легионеры затаптывали друг друга до смерти и кричали ещё громче, чем лошади далеко внизу. Требеллий Поллион из нашей группы давно исчез, и я видел, как Мела упал под тяжёлыми калигами27 гигантского аквитанина.* Бальбуций обезумел, ухмылялся и бормотал старые скабрезные стихи, которые помнил с детства, проведённого в латинской провинции. Аселлий попытался перерезать себе горло, но злонамеренный ветер лишил его сил, так что он мог только кричать, кричать и кричать, заглушая кудахтающий смех, визги лошадей, далёкие барабаны и вой колоссальных фигур, которые скакали вокруг демонических огней на вершинах.
   Я сам застыл, как статуя, и не мог ни двигаться, ни говорить. Только старый Публий Либон, проконсул, был достаточно силён, чтобы встретить это как римлянин - Публий Скрибоний Либон, который прошёл через Югуртинскую, Митридатову* и гражданские войны, - Публий Либон, трижды претор* и трижды консул республики, в атриуме которого стояли статуи ста героев. Только у него был голос человека, полководца и триумфатора. Я вижу его сейчас в угасающем свете этих ужасных факелов, среди охваченных страхом обречённых. Я всё ещё слышу, как он произносит свои последние слова, подбирая тогу с достоинством римлянина и консула: "Malitia vetus - malitia vetus est - venit - tandem venit..."28
   А потом с лесистых склонов донёсся ещё более громкий хохот, и я увидел, что они медленно движутся. Холмы - ужасные живые холмы - смыкались над своей добычей. Мири Нигри вызвали из пустоты своих ужасных богов.
   Наконец-то я смог закричать и очнулся в холодном поту.
   Калагуррис, как вы, вероятно, знаете, - это реальный и хорошо известный город в Римской Испании, прославившийся тем, что в нём родился ритор Квинтилиан. Посмотрев в классический словарь, я обнаружил, что Помпело тоже существует, и сегодня это пиренейский город Памплона.
  
   22. Текст этого письма взят непосредственно из романа Лонга "Ужас с холмов" (1931), поскольку местонахождение рукописи Лавкрафта неизвестно.
   23. То есть первого ноября.
   * Календы - название первого дня месяца в древнеримском лунно-солнечном календаре. Календы совпадают с новолунием.
   24. Декрет Сената о вакханалиях, принятый в 186 году до н. э. и запрещавший вакхические обряды и другие тайные общества по всей Италии.
   25. "П. Скрибоний приветствует Л. Целия. Если ты в порядке, то и я в порядке. Я прочитал то, что ты написал, и не думаю иначе".
   26. Возможно, этот абзац был добавлен Лонгом.
   27. Сапоги.
   28. "Древнее зло - зло древнее - оно приходит - оно приходит наконец..."
   * Легат (от лат. legatus, legare, "предписывать, назначать, делегировать") - у древних римлян название должности посланника, отправляемого к другим правительствам или народам, а также высокопоставленного военного офицера в римской армии. Термин имел разные значения в зависимости от периода - Республики и Империи.
   * Муниципий (лат. municipium от munus - "дар, обязанность, служба" и capio - "беру") в Древнем Риме - город, свободное население которого получало в полном или ограниченном объёме права римского гражданства и самоуправление.
   * Современное название реки Ибер - Эбро
   * Ближняя Испания (лат. Hispania Citerior) - провинция Римской республики на Пиренейском полуострове. Первое официальное административное разделение провинции на Ближнюю и Дальнюю было осуществлено в эпоху республики в 197 году до н. э.
   * Проконсул (лат. proconsul, от pro - "вместо" и consul - "консул") - государственная должность в Древнем Риме периодов республики и империи.
   * Эквиты (Всадники; лат. equites, от лат. equus - "конь") - средняя по тяжести вооружения и экипировки кавалерия ближнего боя, а затем одно из привилегированных сословий в Древнем Риме.
   * Квестор (лат. quaestor, quaerere - буквально "расспрашивать; расследовать") - один из римских ординарных магистратов. Были первоначально лишь общими помощниками консулов без какой-либо специальной компетенции.
   * Эдил (лат. aedilis; от aedes - "храм") - в древности одна из должностей магистратов Рима.
   * Васконы (лат. Vascones) - древний народ, который ко времени римского нашествия населял регион нынешних испанских провинций Наварра, Ла-Риоха и северо-запад Арагона.
   * Когорта (лат. cohors, буквально "огороженное место") - одно из главных тактических подразделений армии Древнего Рима. Составляла десятую часть легиона.
   * Тарракон (лат. Tarraco/Colonia Tarraco) - древний город в Испании на побережье Средиземного моря (ныне Таррагона).
   * Кельтиберы - группы племён в центральной и северной Испании и в Португалии доримского периода.
   * Галлы - римское название племён кельтской группы, которые жили на территории римской провинции Галлия (территория нынешней Франции, Бельгии, части Швейцарии, Германии и Северной Италии) с начала V века до нашей эры до римского периода.
   * Форум в Древнем Риме (лат. Forum Romanum) - площадь в центре города, вместе с прилегающими зданиями. Первоначально на форуме размещался рынок, но со временем он приобрёл политические функции.
   * Центурион (лат. centurio - "сотник") в римской армии - командир центурии - подразделения из примерно 100 легионеров (число могло быть разным в разные периоды). Центурионы высшего ранга командовали также более крупными подразделениями (манипула, когорта, вексилляция).
   * Преторий (преториум, лат. praetorium) - палатка полководца и место под неё в лагере римской армии.
   * Пенула (лат. paenula) - древнеримский плащ сродни пончо - большой кусок ткани с отверстием для головы, висящий складками вокруг тела.
   * Иллирийцы - общее название обширной группы родственных индоевропейских народов, населявших в древности северо-запад Балканского полуострова и частично юго-восток Апеннинского полуострова.
   * Имеется в виду Аквила (лат. aquila - "орёл") - знак, боевое знамя легионов в древнеримской армии в виде орла.
   * Амфитеатр в Древнем Риме - эллиптическое в плане сооружение для публичных зрелищ, со ступенчато поднимающимися концентрическими рядами сидений, в центре которого расположена арена.
   * Курия - место проведения заседаний Римского сената
   * Аквитания (лат. Gallia Aquitania) - римская провинция с центром в Бурдигале. Название происходит от племени аквитанов - одного из предков современных басков.
   * Югуртинская война (лат. Bellum Iugurthinum) - вооружённый конфликт между Древним Римом и нумидийским царём Югуртой, продолжавшийся со 111 по 105 годы до н. э. Митридатовы войны - серия войн между Римской республикой и Понтийским царством в I веке до н. э.
   * Претор (лат. praetor, от praeire - "идти впереди, предводительствовать") - государственная должность в Древнем Риме.
  
  
   (8) Дональду Уондри
   Четверг

(3 ноября, 1927)

   Дорогой Мельмот,
   (...)
   Я сам перенёсся в римские времена, недавно прочитав "Энеиду" Джеймса Роудса29 - перевод, который я никогда раньше не читал и который ближе к оригиналу Публия Вергилия Марона, чем любая другая версия, которую я когда-либо видел, включая перевод моего покойного дяди доктора Кларка, который так и не был опубликован. Это отвлечение на Вергилия, а также призрачные мысли, связанные с кануном Дня Всех Святых и шабашами ведьм на холмах, принесли мне в прошлый понедельник сон о Риме такой неземной ясности и живости, с такими титаническими намёками на скрытый ужас, что я искренне верю, что однажды использую его в своей фантастике. Римские сны были обычным явлением в моей юности - я часто по ночам следовал за божественным Юлием по всей Галлии в качестве трибуна* легиона, - но я столь давно не видел таких снов, что этот поразил меня с необычайной силой.
   Был огненный закат или поздний вечер в крошечном провинциальном городке Помпело у подножия Пиренеев в Ближней Испании. Должно быть, это был конец республиканского периода, потому что провинцией по-прежнему управлял сенатский проконсул, а не преторианский легат Августа, и это был первый день перед ноябрьскими календами. К северу от городка возвышались сияющие алым и золотым цветами холмы, а заходящее солнце бросало багровые и мистические отблески на новые грубые каменные и оштукатуренные здания пыльного форума и деревянные стены цирка*, расположенного на некотором расстоянии к востоку. Группы горожан - широколобые римские колонисты и романизированные аборигены с жёсткими волосами, а также явные гибриды этих двух рас, одетые в дешёвые шерстяные тоги, редкие легионеры в шлемах, прибывшие из окрестных районов Васконии чернобородые туземцы в примитивных одеждах - все они толпились на нескольких мощёных улицах и форуме, охваченные каким-то смутным и неопределённым беспокойством. Я сам только что слез с паланкина, который иллирийские носильщики, казалось, в спешке доставили из Калагурриса через Ибер на юг. Оказалось, что я - квестор провинции по имени Л. Целий Руф и что меня вызвал проконсул П. Скрибоний Либон, который несколько дней назад прибыл из Тарракона. Солдаты были из пятой когорты XII легиона под командованием военного трибуна Секста Аселлия, а легат всего легиона, Гней Бальбуций, тоже прибыл из Калагурриса, где располагалась постоянная база. Причиной совещания стал ужас, охвативший жителей холмов. Все горожане были напуганы и просили прислать когорту из Калагурриса. Наступила страшная осенняя пора, и дикие люди в горах готовились к ужасным обрядам, о которых в городах ходили лишь слухи. Это был очень древний народ, который жил высоко в горах и говорил на таинственном языке, непонятном васконам. Дикарей редко можно было увидеть, но несколько раз в год они присылали маленьких желтоглазых посланников (похожих на скифов), чтобы те торговали с купцами, используя язык жестов. Каждую весну и осень они проводили на вершинах печально известные обряды, а их завывания и жертвенные костры наводили ужас на горожан. Всегда одно и то же - в ночь перед майскими календами и в ночь перед ноябрьскими календами. Жители городов исчезали как раз накануне этих ночей, и больше о них никто не слышал. Ходили слухи, что местные пастухи и фермеры не питали неприязни к древним людям, и что не одна соломенная хижина пустела до полуночи в эти две ужасные ночи шабаша. В этом году ужас был особенно велик, потому что люди знали, что городок Помпело навлёк на себя гнев древнего народа. За три месяца до этого с гор спустились пятеро маленьких, желтоглазых торговцев, и в драке на рынке трое из них были убиты. Оставшиеся двое безмолвно вернулись в свои горы, и этой осенью не исчез ни один житель города. В этой безнаказанности таилась угроза. Древний народ обычно не щадил своих жертв в дни шабашей. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и жители Помпело пребывали в страхе. Много ночей подряд в горах раздавался глухой барабанный бой, и, наконец, эдил Тиб. Анней Стильпон (по крови наполовину местный) отправил Бальбуцию в Калагуррис прошение о военной помощи, чтобы прекратить шабаш в эту ужасную ночь. Бальбуций легкомысленно отказался, заявив, что страхи жителей Помпело беспочвенны и что отвратительные обряды горных людей не касаются римского народа, если только не угрожают нашим гражданам. Однако я, будучи близким другом Бальбуция, не согласился с ним. Я заявил, что глубоко изучил запретные чёрные знания и верю, что древний народ способен навести почти любую безымянную гибель на город, который, в конце концов, был римским поселением, в котором проживало много наших граждан. Мать подавшего прошение эдила, Гельвия, была чистокровной римлянкой, дочерью Марка Гельвия Цинны, который прибыл сюда с армией Сципиона. Поэтому я отправил к проконсулу раба - проворного маленького грека по имени Антипатр - с письмами. Скрибоний прислушался к моим просьбам и приказал Бальбуцию отправить в Помпело пятую когорту под командованием Аселлия. Когорте следовало войти в холмы в сумерках накануне ноябрьских календ и пресечь все безымянные оргии, какие только удастся обнаружить, а также взять пленных, которых можно было бы доставить в Тарракон для суда следующего пропретора.* Бальбуций, однако, воспротивился, и последовала новая переписка. Я так много писал проконсулу, что он всерьёз заинтересовался и решил лично разобраться в этом ужасе. В конце концов, он отправился в Помпело со своими ликторами* и свитой. Там он услышал достаточно слухов, чтобы сильно встревожиться, и твёрдо решил уничтожить шабаш. Желая посоветоваться с тем, кто изучал этот вопрос, он приказал мне сопровождать когорту Аселлия. Бальбуций тоже отправился с нами, чтобы высказать своё мнение, поскольку он искренне верил, что решительные военные действия вызовут опасное волнение васконов, как среди племён, так и среди колонистов. И вот мы все собрались на мистическом закате у осенних холмов: старый Скрибоний Либон в своей претексте*, с блестящей лысой головой и морщинистым ястребиным лицом; Бальбуций в сверкающем шлеме и нагруднике, с синеватыми губами, упрямо сжатыми в намеренном противостоянии; молодой Аселлий в начищенных до блеска поножах и с высокомерной усмешкой на лице; а также любопытствующая толпа горожан, легионеров, туземцев, селян, ликторов, рабов и слуг. Сам я, казалось, был одет в обычную тогу и ничем не выделялся. Повсюду царил ужас. Горожане и сельские жители едва осмеливались говорить вслух, а люди из окружения Либона, которые пробыли там почти неделю, казалось, прониклись этим безымянным страхом. Сам старый Скрибоний выглядел очень серьёзным, а громкие голоса тех из нас, кто прибыл позже, казались неуместными, как в месте смерти или в храме какого-нибудь мистического бога. Мы вошли в преторий и завели серьёзный разговор. Бальбуций настаивал на своём, и его поддержал Аселлий, который, казалось, испытывал крайнее презрение ко всем местным жителям, но в то же время считал, что не стоит их провоцировать. Оба воина утверждали, что предпочтительнее своим бездействием настроить против себя меньшинство колонистов и цивилизованных местных жителей, нежели настроить против себя вероятное большинство племён и селян, искореняя эти ужасные обряды. Я же, напротив, настаивал на том, что нужно действовать, и предложил сопровождать когорту в любой экспедиции, в которую она отправится. Я указал на то, что варвары-васконы в лучшем случае неспокойны и ненадёжны, так что стычки с ними рано или поздно неизбежны, какой бы путь мы ни выбрали; что в прошлом они не представляли серьёзной угрозы для наших легионов, и что представителям римского народа не пристало позволять варварам вмешиваться в дела, которых требуют справедливость и престиж Республики. С другой стороны, успешное управление провинцией зависит в первую очередь от безопасности и доброй воли цивилизованного населения, в чьих руках находится местный механизм торговли и процветания и в чьих жилах течёт значительная доля нашей италийской крови. Хотя их и меньшинство, они являются стабильным элементом, на постоянство которого можно положиться и сотрудничество которого наиболее прочно свяжет провинцию с Республикой Сената и римского народа. Предоставить им защиту, положенную римским гражданам, было одновременно и долгом, и преимуществом, даже (и здесь я бросил саркастический взгляд на Бальбуция и Аселлия) ценой малых хлопот и усилий, а также небольшого перерыва в игре в шашки и петушиных боях в лагере в Калагуррисе. Я не сомневался, что опасность для города и жителей Помпело была реальной. Я прочитал много свитков из Сирии и Египта, а также из загадочных городов Этрурии*, и долго беседовал с кровожадным жрецом Дианы Арицийской в его храме в лесу возле озера Неми.* Из холмов в ночи шабашей могли доноситься ужасающие звуки, которые не должны были звучать на территории римского народа. Разрешение оргий, подобных тем, что устраивались на шабашах, мало соответствовало обычаям тех, чьи предки, когда консулом был А. Постумий, казнили множество римских граждан за участие в вакханалиях. Сенатское постановление о вакханалиях было высечено на бронзе и открыто для всеобщего обозрения. Если вовремя вмешаться, пока не произошло ничего такого, с чем не смогло бы справиться железо римских пилумов*, то шабаш не станет непосильной проблемой для одной когорты. Нужно было задержать только участников и пощадить множество простых наблюдателей, чтобы уменьшить возмущение, которое могло бы возникнуть у сочувствующих сельских жителей. Короче говоря, и принципы, и политика требовали решительных действий, и я не сомневался, что Публий Скрибоний, помня о достоинстве и обязательствах римского народа, прибегнет к своему плану отправить когорту в моём сопровождении, несмотря на возражения Бальбуция и Аселлия, которые, говоря откровенно, больше походили на провинциалов, чем на римлян. Косой луч солнца уже почти скрылся, и весь город, казалось, окутало нереальным и зловещим сиянием. Затем проконсул П. Скрибоний выразил своё одобрение моим словам и назначил меня временным центурионом первой когорты. Бальбуций и Аселлий согласились с этим решением, причём Бальбуций сделал это изящнее, чем Аселлий. Когда на дикие осенние склоны опустились сумерки, издалека донёсся ужасающий размеренный бой странных барабанов. Некоторые легионеры проявили робость, но резкие команды привели их в чувство, и вскоре вся когорта выстроилась на открытой равнине к востоку от цирка. Либон, как и Бальбуций, настоял на том, чтобы сопровождать когорту, но нам с большим трудом удалось найти местного проводника, который мог бы указать путь в горы. Наконец, молодой человек по имени Верцеллий,30 сын чистокровных римлян, согласился провести нас, по крайней мере, через предгорья. Мы двинулись в путь в наступающих сумерках, и тонкий серебряный серп молодой луны дрожал над лесом слева от нас. Больше всего нас беспокоило то, что шабаш вообще должен был состояться. Слухи о приближении когорты, должно быть, достигли холмов, и даже отсутствие окончательного решения не могло сделать эти слухи менее тревожными. Но зловещие барабаны били, как и прежде, как будто у участников шабаша были какие-то особые причины не обращать внимания на то, что силы римского народа идут против них. Звук становился всё громче по мере того, как мы поднимались по ущелью между холмами с крутыми лесистыми склонами, которые с обеих сторон сжимали нас, и в свете наших качающихся факелов виднелись причудливые стволы деревьев. Все шли пешком, кроме Либона, Бальбуция, Аселлия, двух или трёх центурионов и меня. Наконец, дорога стала такой крутой и узкой, что тем, у кого были лошади, пришлось оставить их. Для охраны назначили отряд из десяти человек, хотя в такую ужасную ночь вряд ли можно было ожидать появления разбойников. Время от времени нам казалось, что мы замечаем неподалёку в лесу какую-то крадущуюся фигуру, и после получасового подъёма из-за крутизны и узости тропы продвижение такого большого отряда - а нас было более 300 человек - стало чрезвычайно затруднительным и тяжёлым. Затем с ужасающей внезапностью мы услышали доносящийся снизу страшный звук. Это были привязанные лошади - они визжали... не ржали, а визжали... и внизу не было ни света, ни звука, издаваемого человеком, чтобы понять, почему они так себя ведут. В тот же миг на всех вершинах впереди вспыхнули костры, так что казалось, будто ужас подстерегает нас и спереди, и сзади. Мы искали юношу Верцеллия, нашего проводника, но нашли лишь бесформенную груду, лежащую в луже крови. В его руке был короткий меч, снятый с пояса Д. Вибулана, младшего центуриона, а на его лице было выражение ужаса, увидев которое побледнели даже самые стойкие ветераны. Он покончил с собой, когда завизжали лошади... он, родившийся и проживший всю свою жизнь в этих краях и знавший, что люди шепчут о холмах. Все факелы начали гаснуть, и крики перепуганных легионеров смешались с непрекращающимися визгами привязанных лошадей. Воздух заметно похолодел, причём стало холоднее, чем обычно в ноябре, и казалось, что он колышется от ужасных волнений, которые я не мог не связать со взмахами огромных крыльев. Вся когорта остановилась, и, когда факелы погасли, я увидел, как мне показалось, фантастические тени, очерченные на небе призрачным сиянием Млечного Пути, который пролегал через Персея, Кассиопею, Цефея и Лебедя. Затем внезапно все звёзды исчезли с неба - даже яркие Денеб и Вега впереди, и одинокие Альтаир и Фомальгаут позади нас. И когда факелы совсем погасли, над этой поражённой и кричащей толпой остались только зловещие и ужасные языки пламени на алтарях, возвышавшихся на вершинах; адские и красные, они теперь очерчивали силуэты безумных, прыгающих и колоссальных существ, о которых ни один фригийский* жрец или кампанская* знахарка не упоминали даже в самых диких и тайных рассказах. И над ночными криками людей и лошадей демонический барабанный бой зазвучал ещё громче, а ледяной ветер, полный ужасающей разумности и целенаправленности, спустился с этих запретных высот и окутал каждого человека в отдельности, так что вся толпа забилась и закричала в темноте, словно воспроизводя судьбу Лаокоона* и его сыновей. Только старый Скрибоний Либон, казалось, смирился с неизбежным. Среди криков он произнёс слова, которые до сих пор звучат у меня в ушах. "Malitia vetus - malitia vetus est... venit... tandem venit..."
   А потом я проснулся. Это был самый яркий сон за последние годы, он затронул давно забытые глубинные пласты моего подсознания. О судьбе этой когорты ничего не известно, но город, по крайней мере, был спасён - в энциклопедиях говорится, что Помпело сохранился до наших дней под современным испанским названием Памплона...

Годы господства готов -

Гай Юлий Вер Максимин

   29. "Поэмы Вергилия". Перевод на английский язык, выполненный Джеймсом Роудсом (Лондон: Хамфри Милфорд/Издательство Оксфордского университета ("Всемирная классика"), 1921).
   30. В письмах к Лонгу и Дуайеру его звали Акций.
   * Трибун - должностное лицо в Древнем Риме.
   * Цирк (лат. circus - "круг") у древних римлян - общественное сооружение в виде вытянутого овала, место конских скачек и состязаний в скорости езды на колесницах, а впоследствии и некоторых других зрелищ. В современном языке аналогичное сооружение называется греческим словом "ипподром".
   * Пропретор (лат. propraetor или pro praetore, то есть "вместо [заместитель] претора") - наместник преторской провинции во времена поздней республики.
   * Ликтор (лат. lictor) - государственный служащий в Древнем Риме, сопровождавший высших магистратов. Изначально ликторы были исполнителями распоряжений магистратов, позднее выполняли лишь охранные и парадные функции при них.
   * Претекста (буквально "затканная спереди") - так в Древнем Риме называли белую тогу с пурпурной каймой по борту.
   * Этрурия (лат. Etruria, Hetruria) - историческая область на северо-западе древней Италии.
   * Неми (итал. Lago di Nemi, лат. Nemorensis Lacus) - озеро, находящееся в Италии, в 30 км к югу от Рима.
   * Пилум - длинное метательное железное копьё с крючкообразным концом, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима
   * Фригийцы - древний индоевропейский народ, обитатели Малой Азии в конце 2-го тысячелетия до н. э. - середине 1 тысячелетия до н. э. В 133 г. до н. э. были завоёваны Римской республикой. С 395 г. н. э. в составе Византии.
   * Кампанцы - в большинстве случаев так обозначали жителей города Капуи.
   * Лаокоон - персонаж древнегреческой мифологии, жрец бога Аполлона в городе Трое.
  
  
   (9) Бернарду Остину Дуайеру
   Пятница

(4 ноября, 1927)

   Мой дорогой Пикман,
   (...)
   Рим, как я уже, кажется, говорил, всегда оказывал на моё воображение особенно сильное воздействие, становясь для меня вторым отечеством, к которому я обращаюсь всем своим чувством преданности, перспективы, привязанности, гордости и самоидентификации всякий раз, когда мысленно возвращаюсь в древний мир. (...) Но в моих реальных снах я реже вижу упадочный Восток, нежели варварский Запад, и именно в легионах в Испании, Галлии и Британии, а также на Рейне и Дунае мой дух чаще всего находит себе применение. Я также довольно регулярно бываю частным лицом или государственным служащим либо в Риме, либо в каком-нибудь италийском муниципии, либо в одном из городов западных провинций. Эти сны были наиболее частыми в 1905 и 1906 годах, но с тех пор они периодически повторяются. Последний сон, несомненно, был вызван: (а) моим перечитыванием "Энеиды", во время которого меня, как обычно, потрясло пророчеством Анхиса о будущей славе Рима, и (б) празднованием Хэллоуина, на которое меня натолкнули отголоски гуляний где-то поблизости.
   Что касается самого сна, то все предшествующие видения постепенно растворились в разговоре, который я вёл с человеком, которого мне было очень нужно убедить в своей правоте. Начало явно было попыткой отбросить посторонние мысли и сосредоточиться на происходящем и обсуждаемом. Меня отвлёк шум фонтана в атриуме, где мы сидели, но вместо того, чтобы заглушить его, я повёл своего гостя в библиотеку за ближайшей портьерой. Это была моя собственная библиотека, где на столе лежал экземпляр книги "О природе вещей" Лукреция, которую я читал, перевернув примерно на три четверти к концу, к астрономической части, до которой я добрался, когда мне объявили о приходе Гнея Бальбуция. Я до сих пор вижу строку, на которой остановился:
   LVNAQVE. SIVE. NOTHO. FERTVR. LOCA. LVMINE, LVSTRANS.31
   Бальбуций был легатом XII легиона, расквартированного здесь, в Калагуррисе, на южном берегу Ибера в Ближней Испании. Это был крепкий мужчина лет тридцати пяти, носивший шлем с гребнем, кирасу и поножи, соответствующие его военному званию. Я же был гражданским чиновником - квестором провинции - и носил лишь простую тогу с двумя пурпурными полосами ордена эквитов. Меня звали Луций Целий Руф. Итак, мы с Бальбуцием сели и продолжили спор. Он был очень серьёзным и решительным, поскольку речь шла о нависшем над нами безымянном ужасе, и наши предельно твёрдые мнения были диаметрально противоположными, несмотря на нашу давнюю и крепкую дружбу.
   Дело обстояло следующим образом. Во многих милях к северу от нас, недалеко от маленького городка Помпело у подножия Пиренеев, в горах назревала жуткая катастрофа. Эту территорию населяли беспокойные васконы, лишь часть которых была полностью романизирована, но в горах обитало ещё более дикое и бесконечно более ужасное племя - Странный Тёмный Народ (во сне часто повторялась фраза Мири Нигри), которое устраивало чудовищные шабаши в майские и ноябрьские календы. Они всегда жили где-то там, в горах, и никто из внешнего мира не посещал их. Дважды в год по ночам на вершинах можно было увидеть их огни и услышать адские барабаны и завывания. Непосредственно перед этими оргиями, происходящими каждые полгода, некоторые горожане странным образом исчезали - и больше не возвращались. Считалось, что эти люди были захвачены Странным Тёмным Народом для жертвоприношения их неизвестному безымянному божеству. (Во сне - Magnum Innominandum,32 герундий среднего рода с чёткой латинской этимологией, хотя и не встречающийся у классиков). Каждое лето на равнинах появлялись группы Мири Нигри, которые торговали с васконами и римскими колонистами. Их ненавидели и боялись, и они говорили между собой на языке, которого не понимали ни римляне, ни кельтиберы, ни галлы, ни греческие торговцы, ни карфагенские моряки, ни этрусские легионеры, ни иллирийские и фракийские рабы. При этом большинство сделок они заключали с помощью жестов. Я, кажется, ни разу не видел никого из них, хотя много читал и слышал об этом, поскольку тщательно изучал подобные запретные тайны.
   Но в этом году произошло нечто необычное. Странные торговцы - их было пятеро - спустились с гор, но, в конце концов, спровоцировали беспорядки на улицах Помпело из-за жестокого и бесчеловечного обращения с собакой, и двое из них были убиты. Трое выживших вернулись в холмы с пугающим выражением на их лицах, и теперь жители Помпело дрожали от страха перед бедой, которая, как они чувствовали, вот-вот обрушится на их город. Они боялись этого ужасного события, потому что никто из них не исчез, когда приблизились ноябрьские календы. Было неестественно, что Странный Тёмный Народ пощадил их. Должно быть, назревало что-то похуже. Наконец, они убедили своего эдила (Тиберия Аннея Мелу, в жилах которого текла наполовину римская, наполовину кельтиберская кровь) отправиться в Калагуррис и попросить Бальбуция прислать им на помощь когорту - когорту, которая вторгнется в холмы в ту судьбоносную ночь и навсегда искоренит чудовищное поклонение, которое там процветает... совершенно безопасное и осуществимое предприятие, если начать его вечером, до того, как призыв к Magnum Innominandum приведёт к тем последствиям, о которых местные жители осмеливались лишь шептаться. Эдил отправился к Бальбуцию, но тот отклонил его просьбу. Тогда он пришёл ко мне, и из-за того, что я читал о Странном Тёмном Народе, я сразу же проникся сочувствием к нему и отправил его домой, заверив, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы привести когорту в Помпело. Затем я приготовился посетить военный лагерь и поговорить с Бальбуцием, но вспомнил, что тот уехал охотиться на кабана. Поэтому я отправил в лагерь раба с запиской, чтобы Бальбуций зашёл ко мне, как только вернётся. Теперь он был здесь, и я изо всех сил старался склонить его на свою сторону.
   Эти беспорядки не были сколько-нибудь серьёзными и не требовали каких-либо специальных военных действий со стороны властей. Более того, он полагал, что основная часть населения племени, значительно превосходящая численностью романизированных горожан, не только симпатизировала Мири Ниги, но и на самом деле участвовала во многих фазах их отвратительного культа. Любое подавление с нашей стороны, утверждал он, хотя, конечно, и успокоит горожан, но в равной степени наверняка вызовет враждебность гораздо более многочисленных диких туземцев; так что конечным результатом будет скорее усложнение, чем решение наших административных проблем.
   На что я ответил, что в не обычае римского народа страшиться неудовольствия варваров и избегать того, что находится в гармонии с римскими принципами правления. Что благожелательность колонистов и горожан имела большее значение для содействия нашему управлению, чем благожелательность туземцев, поскольку в лояльности последних никогда нельзя было быть уверенным, в то время как сотрудничество романизированных элементов было абсолютно необходимо для создания прочной исполнительной и законодательной структуры. Более того, мне известна отвратительная и чудовищная природа обрядов Тёмного Народа, и что страдание от таких пагубных практик плохо скажется на наследниках консулов Спурия Постумия Альбина и Квинта Марция Филиппа, которые пресекли широко распространённые в Италии оргии Вакха, предав смерти огромное количество римских граждан и выгравировав на бронзовой табличке "Сенатусконсульт о вакханалиях".*
   Теперь я снял с расположенных вдоль стен стеллажей множество книг на ужасные и запретные темы, как на латыни, так и на греческом, развернул их на значимых местах и показал Бальбуцию. Сам вид некоторых из этих книг пугал меня - особенно греческий текст на пергаменте, озаглавленный "IEРОN AIAYПТОN"33 - я бы многое отдал, чтобы взглянуть сейчас на эти книги! Но на моего гостя это никак не повлияло. Он решил не посылать когорту, и ничто не могло заставить его осознать необходимость сделать это. Однако он согласился не держать меня обиду, если я обращусь с этим вопросом к проконсулу Публию Скрибонию Либону; поэтому, как только Бальбуций ушёл, я составил длинное и подробное письмо Либону и отправил с ним в Тарракон раба (крепкого низкорослого грека по имени Антипатр). Был уже вечер, но мой сон продолжался. Я принял ванну и направился в столовую, где мои домочадцы (моя мать Гельвия, пожилая женщина, и мой молодой дядя по материнской линии, Луций Гельвий Цинна) присоединились ко мне за ужином. В течение вечера я обсуждал с ними этот вопрос и был рад отметить их согласие, в то время как моя мать тщетно пыталась взять с меня обещание не сопровождать когорту, если её пришлют. Затем я вышел из комнаты, стены которой были украшены прекрасными фресками, и проснулся (по-прежнему внутри сна) от пения птиц. После чего последовал завтрак в кругу семьи и посиделки за чтением в саду. Казалось, я живу на загородной вилле на холме, так как внизу я мог видеть красные черепичные крыши и колонный форум Калагурриса, а чуть дальше - сверкающие изгибы Ибера. Позже снова пришёл Бальбуций, и завязался ещё один бесполезный спор. Затем ещё один ужин и беседа с семьёй на тему Лукреция и философии эпикурейцев. Из сказанного следовало, что мы, по-видимому, считаем Лукреция всё ещё живущим, хотя и не знакомым нам лично. Однако мой дядя говорил, что когда-то знал Меммия, которому посвящена книга "О природе вещей". Затем я снова уснул и проснулся от пения птиц после сна во сне. Это был кошмар, и в нём были какие-то захватывающие дух восточные руины, о которых я читал в той ужасной книге "IEРОN AIAYПТОN". В течение этого дня я читал и что-то писал в саду (поскольку погода стояла тёплая), пока сразу после сиесты не вернулся Антипатр с письмом от проконсула. Я сломал печать и прочитал: "P. SCRIBONIVS. L. CAELIO, S. D. SI. TV. VALES. BENE. EST. EGO. QVOQVE. VALEO, AVDIVI. QVAE. SCRIPSISTI. NEQVE. ALIAS. PVTO......и т.д....". Откровенно говоря, Либон полностью согласился со мной: он, по-видимому, знал об обрядах Тёмного Народа столько же, сколько и я, и видел необходимость немедленных действий по просьбе Мелы. Он не только приложил к письму приказ Бальбуцию об отправке когорты в Помпело до наступления календ, но и выразил намерение отправиться туда лично, чтобы расследовать ужас, имеющий огромную важность не только для подопечных римского народа, но и для спокойствия человечества в целом. Он разрешил мне сопровождать когорту и выразил надежду встретиться со мной в Помпело через два дня после вероятного получения мною его письма. Моя радость была безгранична, и я стремительно направился вниз с холма и пешком прошёл через город, разыскивая Бальбуция в его лагере. Город был довольно большим, с одной или двумя мощёными улицами (там были высокие тротуары и каменные ступени на перекрёстках), по которым мимо побелённых стен домов и садов быстро шли большие толпы солдат, колонистов, латинизированных аборигенов с иберийскими лицами, и диких племён с равнин. Лагерь находился недалеко от реки, где располагалось место для выгрузки припасов, и я окликнул часового у двойных ворот. Он провёл меня через ворота (стена была высотой около десяти футов и почти такой же толщины) по главной улице к преторию (солдаты жили в деревянных домах из-за постоянного расположения лагеря), где я застал Бальбуция за чтением потрёпанного тома "О сельском хозяйстве" Катона. Он взял принесённый мной запечатанный пакет, и, в конце концов, сдался, увидев его неоспоримую силу. Теперь он размышлял о том, какую когорту ему лучше всего выделить, и, наконец, остановился на пятой. Послав ординарца за легатом этой когорты, он вскоре представил мне молодого щёголя по имени Секст Аселлий, в франтовато отполированном снаряжении, с завитыми волосами и "спортивным" пучком бородки на нижней челюсти. Аселлий был категорически против отправки когорты, но не стал противиться приказу. Мы понимали, что добраться до Помпело за два дня, как приказал Либон, будет непросто, поэтому решили идти днём и ночью, лишь изредка останавливаясь для сна. Затем я отправился домой и приготовился к путешествию - заказал паланкин с восемью иллирийцами-носильщиками. После этого я спустился к мосту и стал ждать когорту, которая прибыла после утомительного перерыва. Это была пехота, так как в Калагуррисе не было кавалерии, но у нас имелась пара лошадей для Аселлия и Бальбуция - последний решил лично отправиться в Помпело и довести дело до конца. Затем последовала целая ночь сонного похода и тряски, и целый день того же самого - по дикой равнинной местности. Трапезы были скудными и нечастыми, и только чтение и разговоры скрашивали скуку. Бальбуций время от времени ехал рядом с моим паланкином и рассказывал об ужасах, ожидающих нас впереди. Снова ночь и ещё одно утро. Наконец, мы увидели впереди смутную угрожающую линию ужасных холмов. Это был последний день октября. В полдень мы были в Помпело, а ночью отправились в ужасные холмы, где пылали колдовские костры, раздавались грохот барабанов и вой.
   Помпело был небольшим опрятным городком с мощёным форумом и деревянным амфитеатром к востоку от компактного поселения. Либон с сопровождающими прибыл раньше и встретил нас с неподдельным радушием. Он был немного знаком мне - приятный пожилой человек с ястребиным лицом римлянина, морщинистым, поджатым ртом и почти полностью лысой головой. Он был одет в тогу с красной полосой, соответствующую его консульской должности. День клонился к вечеру, мы увлечённо беседовали, и к нашим дискуссиям присоединился эдил Анней Мела. Из тех двоих, кто был против Либона, Мелы и меня, Бальбуций переносил его решение лучше, чем Аселлий. Этот разговор происходил в курии недалеко от форума. Тем временем 300 солдат смешались с горожанами и почувствовали что-то вроде скрытого страха. Ибо над этим городом действительно витала атмосфера чудовищной обречённости, и даже я ощутил, что готов задрожать, когда увидел угрожающую громаду гор на севере... задумчивую и ждущую. Мы едва ли могли найти местного жителя, который проводил бы нас к обычному месту оргий, но, в конце концов, нашли юношу - правда, в основном римской крови, уроженца Помпело по имени Марк Акций, который согласился провести нас через предгорья к началу некоего ущелья, но не дальше. Только обещание огромной суммы денег заставило его сдвинуться с места; его пальцы и губы нервно подёргивались, пока он ждал вечера.
   Затем наступил ужасный, апокалиптически странный закат. Аселлий собрал и укрепил свою когорту и предоставил лошадей Либону, Аннею Меле и мне - да, а также Кв. Минуцию Лене, умному и родовитому секретарю, сопровождавшему Либона. Жители городка столпились вокруг нас, когда мы стояли в строю к западу от Помпело, и нам не удавалось расслышать их испуганное перешёптывание. Наконец, мы отправились в путь в сумерках - факелы были наготове, чтобы использовать их в случае необходимости, а проводник дрожал, шагая рядом с лошадью Либона. И стало ещё хуже, когда сгустились сумерки и начался бой барабанов. Это был жуткий звук - приглушённый, монотонный, ужасно нарочитый и настойчивый. Это навело меня на пугающую мысль. Я подумал, что этот бдительный и скрытный Тёмный Народ, должно быть, уже знал о нашей экспедиции. Половина местных жителей являлись их тайными союзниками и информаторами, и в Помпело весь день ходили слухи. Почему же тогда они продолжали совершать свои обряды, как ни в чем не бывало... как будто сила римского народа не была направлена против них? Мне не нравилось то, что скрывалось за таким поведением. Затем наступила ночь, и одна за другой далёкие вершины вспыхнули бледным пламенем. Барабанный бой всё ещё продолжался. Мы уже достигли подножия гор, и с каждой милей наши опасения усиливались. Несмотря на отсутствие луны, Бальбуций счёл нецелесообразным зажигать факелы, опасаясь, что наш отряд будет замечен издалека, поэтому мы неуклюже продвигались по чёрным тропам, которые становились всё круче по мере того, как лесистые склоны на склонах рядом с нами становились всё выше и ближе. В этих лесных чащобах, которые теперь так плотно сжимали наши фланги, нам казалось, что мы слышим необъяснимые звуки, и мы представляли себе бесконечное количество отвратительных существ, наблюдающих за нами. А барабанный бой и костры всё не утихали. Когда ущелье сузилось до размеров простого жёлоба или каньона, его крутизна стала почти отвесной, и мы шестеро, сидевшие верхом, были вынуждены оставить своих лошадей. Пряча свет факела, мы привязали их к каким-то причудливо изогнутым дубам, оставив отряд из десяти человек охранять их от возможной кражи - хотя случайные воры были маловероятны в таком месте в такую ночь! Затем остальные из нас карабкались всё дальше и дальше, всё выше и выше, к вершинам, где пылали огни, и узкому клочку неба, где между высокими склонами мерцал Млечный Путь. Это был ужасный подъём - страх в темноте, шёпот и приглушённые проклятия трёхсот перепуганных легионеров, которые шатались, поскальзывались и спотыкались, постоянно толкаясь и наступая друг другу на ноги - или даже на руки, там, где подъём был полностью вертикальным.
   Затем позади нас среди этого адского грохота далёких барабанов раздался ужасный звук. Это были лошади, которых мы оставили - просто лошади, а не солдаты, охранявшие их. Это было не ржание, а визг - неистовый визг охваченных паникой животных, столкнувшихся лицом к лицу с ужасами не от мира сего. Мы все остановились, наполовину парализованные страхом. И визги всё продолжались, барабаны продолжали стучать, а языки пламени плясали на вершине холма.
   Затем кратковременная сумятица и сводящий с ума крик нашего авангарда заставили Бальбуция дрожащим голосом приказать принести факел. В слабом мерцании мы увидели окровавленное тело проводника Акция с глазами, чуть не вылезшими из орбит от космического, запредельного страха. Он, родившийся у подножия этих холмов и знавший всё, что шептали о них люди, был неспособен противостоять тому, что, как он знал, заставило этих лошадей завизжать. Он выхватил короткий меч из ножен ближайшего центуриона - примипила* Публия Вибулана - и вонзил себе в сердце.
   И вот внезапно погасло само небо. Звёзды и Млечный путь исчезли в одно мгновение, и остались только языки пламени на вершинах холмов, которые теперь впервые обрисовывали богохульные очертания не совсем человеческих существ, которые как титаны прыгали и плясали вокруг них. А барабаны всё ещё гремели, и лошади визжали в ущельях внизу.
   Бежать было невозможно, но началось что-то вроде панической давки на одном месте, в ходе которой многие люди насмерть затоптали своих товарищей, тщетно пытаясь убежать. Теперь крики солдат соперничали с лошадьми, и единственный факел, который проконсул выхватил из рук потерявшего сознание носильщика и зажёг, осветил море лиц, искажённых в последней степени безумия. Из нашей непосредственной группы Анней Мела был растоптан и исчез из поля зрения, в то время как секретарь Лена, казалось, пропал незадолго до него. Бальбуций совсем обезумел, начал ухмыляться и напевать старый скабрезный куплет из своей родной италийской деревни. Асселий пытался перерезать себе горло, но ему пришлось сражаться с внезапным холодным ветром, который дул с высот и окутывал его своими порывами, как Лаокоона. Моё собственное состояние было похоже на абсолютный паралич и безмолвие, как у статуи. Только престарелый Скрибоний Либон, ветеран Югуртинской и Митридатовых войн, до последнего сохранял самообладание и силу духа. Я всё ещё вижу его спокойное римское лицо в угасающем свете факела, который он держал, - вижу его лицо и слышу чёткие, взвешенные слова, с которыми он встретил свою судьбу, как истинный патриций* и консул республики. Со склонов и вершин над нами донёсся трескучий хор демонического смеха, и ледяные ветры обрушились вниз, чтобы поглотить всех нас. Мой дух больше не мог выносить напряжения, и я пробудился, устремившись сквозь столетия к Провиденсу и настоящему.
   Но в моих ушах всё ещё звучат последние спокойные слова старого проконсула: "Malitia vetus - malitia vetus est - venit - tandem venit...."
   Это был самый яркий сон, который я видел за последние десять лет, и в нём подсознательно использовались отрывки из детских книг, давно забытые моим бодрствующим сознанием. Калагуррис и Помпело - настоящие города Римской Испании, ныне известные как, соответственно, Калабарра* и Памплона, как я выяснил, заглянув в классический словарь. Помпело, по-видимому, избежал грозящей ему гибели, и мне было бы интересно как-нибудь побывать в его окрестностях. Я бы хотел покопаться в ущельях и горах в поисках рассыпающихся костей и ржавых серебряных орлов затерянной когорты!

Ваш покорный Дедушка -

Теобальд

  
   31. "Считается, что луна, освещающая земли каким-то чужим сиянием..." Лукреций, "О природе вещей", 5.575.
   32. Великий, Которого Нельзя Называть.
   33. Священный Египет (слово на греческом, третья буква во втором слове пишется как А без черточки).
   * Сенатусконсульт - сенатский декрет
   * Примипил (лат. primus pilus или primipilus - "первый пилуса") - самый высокий по рангу центурион легиона, стоявший во главе первой центурии первой когорты.
   * Патриций (лат. patricius, от pater - "отец") в Древнем Риме - член правящего класса и высшего социального слоя. Они принадлежали к исконным римским родам, составлявшим правящий класс и державшим в своих руках общественные земли.
   * Калабарра - ошибка Лавкрафта или издателя, неправильно понявшего почерк ГФЛ. Современное название Калагурриса - Калаорра (примечание редактора)
  
  
   (10) Дональду Уондри
   Пятница

(24 ноября, 1927)

   Дорогой Мельмот,
   (...) Чтобы сравнить ваши достижения в области Морфея в прошлое воскресенье, я могу привести свое собственный подвиг прошлой ночью - когда, наевшись на День Благодарения, что было крайне опасно для моего веса в 140 фунтов*, в 5 часов вечера я почувствовал сонливость и оставался в таковом состоянии до десяти утра! Мои сны по своему характеру иногда приближаются к фантастическим, хотя им и не хватает связности. Одна сцена особенно сильно запечатлелась в моих воспоминаниях - сырое, зловонное, затхлое болото под серым осенним небом, с крутым утёсом из покрытого лишайником камня, возвышающемся на севере. Движимый каким-то неясным стремлением, я поднялся по расщелине в зловещей пропасти, заметив при этом чёрные пасти множества устрашающих нор, уходящих от обеих стен в глубину каменистого плато. В нескольких местах проход был перекрыт верхними частями узкой расщелины: эти места были чрезвычайно темными и не позволяли разглядеть те норы, которые могли там находиться. В одном из таких тёмных пространств я ощутил странный приступ страха, словно какая-то неуловимая и бестелесная эманация из бездны поглотила мой дух; но темнота была слишком велика, чтобы я мог разглядеть источник своей тревоги. Наконец, я вышел на плоскогорье, покрытое поросшими мхом камнями и скудной почвой и освещённое слабым лунным светом, который заменил угасающее дневное светило. Оглядевшись по сторонам, я не увидел ни одного живого существа, но почувствовал очень странное шевеление далеко внизу, среди шепчущих камышей зловонного болота, которое я недавно покинул. Пройдя некоторое расстояние, я наткнулся на ржавые рельсы уличной железной дороги и изъеденные червями столбы, на которых всё ещё держался провисший трамвайный провод. Следуя по этой линии, я вскоре наткнулся на жёлтый трамвай с номером 1852, относящийся к типу с двумя тележками, который был распространён в период с 1900 по 1910 годы. Он был пуст, но, очевидно, готов к запуску: тележка была подключена, а насос воздушного тормоза время от времени подрагивал под полом. Я забрался в трамвай и тщетно огляделся в поисках выключателя освещения, отметив при этом отсутствие ручки управления, что означало кратковременное отсутствие водителя. Затем я сел на одно из кресел в середине трамвая, ожидая прибытия водителя и запуска транспорта. Вскоре я услышал слева шорох в редкой траве и увидел тёмные фигуры двух мужчин, вырисовывающиеся в лунном свете. На них были форменные фуражки железнодорожной компании, и я не сомневался, что это кондуктор и машинист. Затем один из них принюхался с необычайной резкостью и поднял лицо, чтобы завыть на луну. Другой опустился на четвереньки и побежал к трамваю. Я тут же вскочил и, как безумный, выпрыгнул из трамвая и помчался прочь по бесконечным милям плато, пока не проснулся от усталости - и делал я это не потому, что кондуктор опустился на четвереньки, а потому, что лицо машиниста представляло собой просто белый конус, сужающийся к кроваво-красному щупальцу.34
   (...)
   Ваш покорный Дедушка -

Любитель мёртвых

   34. Этот сон лег в основу поддельного "фрагмента" под названием "Нечто в лунном свете", впервые опубликованном в журнале "Bizarre" в январе 1941 года. На самом деле этот фрагмент был составлен редактором "Bizarre" Дж. Чепменом Миске, который добавил вступительный и заключительный абзацы к рассказу о сне Лавкрафта. После того, как Август Дерлет напечатал "фрагмент" в сборнике "Маргиналия", Миске рассказал ему об источнике текста, но Дерлет продолжал перепечатывать этот фрагмент как произведение Лавкрафта. См. Дэвид Э. Шульц, "Нечто в лунном свете: Мистификация раскрыта", "Crypt of Cthulhu" ! 53 (Сретение, 1988): 12-13.
   * около 63.5 кг
  
  
   (11) Роберту Блоху
   Запечатанная башня Н'Кунг -
   Час Сигнала из Тёмной Туманности

(ок. 19-20 августа, 1933)

   Дорогой Бхо-Блок,
   (...)
   Вы удивляете меня, когда говорите, что видите сны не чаще двух раз в год. Я никогда не могу заснуть ни на секунду - даже в своем мягком кресле или за письменным столом - без того, чтобы мне не снились самые яркие сны; не всегда причудливые или фантастические, но всегда чёткие и реалистичные. Я редко вижу сны о недавних, повседневных событиях, но обычно возвращаюсь на 30 или более лет назад, в своё детство, которое, несомненно, было самым счастливым периодом моего существования. В девяти из десяти снов я - ребёнок в коротких штанишках на своей родине, с мамой, дедушкой и другими ушедшими родственниками и друзьями, которые живы. Обычно общая обстановка вполне постоянна - лошади и кареты, маленькие трамваи с открытыми платформами и т. д. - хотя иногда современные элементы нелогично вставляются в атмосферу 1903 года. В других случаях современные события адаптируются или согласовываются с периодом 1903 года таким образом, что это было бы чрезвычайно умно, если бы это была сознательная работа. Но, помимо этих относительно обыденных снов, иногда мне снятся смелые фантастические сны, из которых получается хороший материал для рассказов. Как раз прошлой ночью я был с группой молчаливых, встревоженных людей, вооружённых каким-то необычным оккультным устройством, похожим на анкх или crux ansata*, - они карабкались по лестницам и выбирали опасный путь по теснящимся, провисающим крышам гниющего и невероятно древнего города в поисках неуловимого существа, исполненного бесконечного и бессмертного зла, от которого страдали местные жители. Однажды - при свете прокажённой, убывающей луны - мы увидели Его... чёрное, большеухое, крадущееся существо размером с крупную собаку, отдалённо напоминающее одну из горгулий собора Нотр-Дам. В конце концов, Оно странным образом ускользнуло от нас. Нами руководил, кажется, весьма знатного вида молодой человек верхом на лошади, который не взбирался на крыши, как это делали мы по его приказу. Внезапно, когда мы гонялись за этим Существом, перепрыгивая с крыши на крышу, и заставляли Его съёживаться при виде нашего сверкающего металлического анкха, Оно расправило рудиментарные крылья летучей мыши и бросилось на нашего предводителя, который сидел верхом на своей лошади далеко под нами. Посмотрев вниз, мы увидели, как это Богохульство пластичным и отвратительным образом слилось с красивой фигурой конного капитана, пока в одно мгновение на месте двоих не осталось только одно существо... шокирующий гибрид, облачённый в шёлковую мантию нашего лидера, но имеющий вместо лица лишь чёрную морду злобного существа с большими ушами. Оно подняло голову и злобно провизжало что-то, чего мы не смогли понять, а затем ускакало на лошади, принадлежавшей нашему предводителю. Мы были в замешательстве - растерянно ковыляли по бесснежной, но слегка подмёрзшей земле, - когда я проснулся.35 Вот и всё, что я помню - маловато для рассказа, но типично для таких снов, которые снятся мне примерно каждую неделю, а может быть, и дважды в неделю. Подобные сновидения не так редки, как можно было бы подумать - полагаю, вы знаете, что Эдвард Лукас Уайт* практически все свои странные и весьма оригинальные истории черпает из реальных снов, которые ему довелось увидеть. Я рассказывал вам о снах, которые снились мне в возрасте шести лет, в которых я встречал стаю существ с крыльями летучих мышей, которым дал название "ночные призраки"? Я могу добавить, что всё, что знаю о сновидениях, кажется, категорически противоречит теориям Фрейда о "символизме". Возможно, другие люди, чьи сознания не так наполнены фантазиями, видят сны фрейдистского толка, но я совершенно уверен, что не отношусь к таковым.
   (...)
   Годы в Чёрном Обряде Яддита

- ГФЛ

  
   35. Дж. Вернон Ши включил этот сон в свой рассказ "Горгулья" в сборнике "В поисках Лавкрафта" (Вест-Уорвик, Род-Айленд: "Necronomicon Press", 1991), стр. 25-28.
   * Египетский крест
   * Эдвард Лукас Уайт (1866-1934) - американский писатель и поэт. Признание ему принесли рассказы ужасов, самые известные из которых "Дом кошмара" и "Лукунду". Автор написал большую часть рассказов под впечатлением от кошмаров, посещавших его по ночам, используя автоматическое письмо.
  
  
   (12) Кларку Эштону Смиту

Первозданный базальтовый хребет над чёрной маслянистой рекой Гнер.

Время прохождения Луковицеобразной Формы вверх по течению.

3 октября, 1933

   Дорогой Кларкаш-Тон,
   (...) Кстати, недавно мне приснился адский сон, который так впечатлил нашего юного друга Бхо-Блока, что он собирается написать на его основе рассказ. Мне казалось, что при свете полной луны я карабкаюсь по крутым черепичным крышам старинных остроконечных домов в средневековом городе в компании примерно 15 или 20 других мужчин, под руководством молодого офицера в шёлковом одеянии, который выкрикивал приказы с земли, сидя на огромной чёрной лошади. Мы все были одеты в костюмы, которые никак не могли появиться позже 15-го века - чулки, жакет, короткая круговая стрижка и остроконечная шапочка с пером. Мы отчаянно охотились за каким-то порождением первобытного зла, которое поселилось в городе и против которого все заклинания оказались тщетными. В качестве оружия у нас имелся сверкающий металлический талисман, похожий на египетский анкх - почти все были вооружены им. Мы держали наши анкхи высоко в правой руке и как можно дальше от себя. По прошествии бесконечного времени мы действительно вышли на след этого Существа и начали приближаться к Нему с нашими анкхами, которых Оно, очевидно, боялось. Мы, однако, опасались ещё больше. Это было чёрное, похожее на резину Существо размером с крупную собаку, с крыльями летучей мыши и странной мордой, напоминающей совиную. Оно начало адски пищать и хихикать, когда мы подобрались поближе, чтобы окружить Его, пока Оно присело на корточки у дымохода. У одного мужчины была большая сеть, в которую он, очевидно, надеялся поймать Его. Затем Оно внезапно взмыло вверх, за пределы нашей досягаемости, на этих зловещих крыльях летучей мыши, которые мы считали просто рудиментарными и непригодными для использования, и стремительно понеслось к земле. Или, скорее, к нашему предводителю, который сидел на лошади. Офицер издал громкий крик - но Существо уже набросилось на него. Едва коснувшись человека, Оно начало отвратительно сливаться со Своей жертвой, так что через мгновение на огромной чёрной лошади восседал неименуемый гибрид в мантии и шапочке нашего предводителя, но с проклятой, похожей на совиную чёрной мордой этого злобного отродья преисподней. Наконец, когда мы остановились, парализованные страхом, Оно пришпорило Свою лошадь и поскакало прочь, обернувшись лишь раз, чтобы издать чудовищное хихиканье. Затем Оно исчезло, и я проснулся. Вот и всё. Маловато для рассказа, хотя мне любопытно посмотреть, что из этого сделает маленький Блох.
   (...)
   Ваш для седьмой Руны Эйбона -

ГФЛ

  
  
   (13) Бернарду Остину Дуайеру36

(Август, 1933?)

   (...)
   Меня проводил в чердачную комнату очень серьёзный, интеллигентного вида мужчина в неприметной одежде, с бородой серого, как сталь цвета, который говорил со мной так:
   "Да, он жил здесь, но я советую вам ничего не делать. Ваше любопытство делает вас безответственными. Мы никогда не приходим сюда по ночам, и только по его воле мы сохраняем это место. Вы знаете, что он сделал. Это отвратительное общество, наконец, взяло власть в свои руки, и мы не знаем, где он похоронен. Не было никакого способа, которым закон или что-либо ещё могло бы оказать воздействие на общество.
   Я надеюсь, вы не останетесь здесь до наступления темноты. И я прошу вас оставить в покое эту вещицу на столе, похожую на спичечный коробок. Мы не знаем, что это такое, но подозреваем, что она как-то связана с тем, что он сделал. Мы даже стараемся не смотреть на неё пристально".
   Через некоторое время мужчина оставил меня одного в комнате на чердаке. Она была очень грязной и примитивно обставленной, но отличалась изысканностью, которая свидетельствовала о том, что это не жилище обитателя трущоб. Книжные полки были сплошь заставлены трудами средневековых теологов и классических авторов, в шкафу за стеклом хранились трактаты по магии - Парацельс, Альберт Великий, Тритемий, Гермес Трисмегист, Бореллий37 и другие, чьи имена, написанные буквами неизвестного мне алфавита, я так и не смог разобрать. Мебель была очень простой. Там имелась дверь, но она вела всего лишь в чулан, а единственным выходом из комнаты служил люк в полу, к которому вела грубая крутая лестница. Окна были в стиле "бычьего глаза"*, а чёрные дубовые балки свидетельствовали о невероятной древности. Совершенно очевидно, что этот дом находился в Старом Свете. Я, казалось, знал, где нахожусь, но не смог этого вспомнить. Определённо, это был не Лондон. У меня сложилось впечатление, что это небольшой морской порт.
   Маленький предмет на столе меня очень заинтересовал. Я, казалось, знал, что с ним делать, потому что достал из кармана карманный электрический фонарик - или что-то похожее на него - и нервно проверил его в деле. Свет был не белым, а фиолетовым, и походил не столько на настоящий свет, сколько на какое-то радиоактивное излучение. Я вспоминаю, что не считал это обычным фонариком - на самом деле, в другом кармане у меня лежал обычный фонарик.
   Начинало темнеть, и старинные крыши и дымоходы за окном выглядели очень странно сквозь стекла, похожие на бычьи глаза. Наконец я набрался смелости и поставил маленький предмет на стол, прислонив его к книге, а затем направил на него лучи необычного фиолетового света. Теперь свет казался скорее дождём или градом мелких фиолетовых частиц, чем непрерывным лучом. Когда частицы ударялись о стеклянную поверхность в центре странного устройства, они, казалось, издавали потрескивающий звук, похожий на шипение вакуумной трубки, через которую пропускаются искры. Тёмная стеклянная поверхность засветилась розоватым светом, а в её центре, казалось, начал формироваться неясный белый силуэт. Тут я заметил, что в комнате я не один, и убрал лучевой проектор обратно в карман.
   Но появившийся человек не произнёс ни слова, и в течение всех последующих мгновений я не слышал ни единого звука. Всё было призрачной пантомимой, как будто виделось с огромного расстояния сквозь какую-то промежуточную дымку, хотя, с другой стороны, новый и все последующие посетители казались большими и близкими, как будто одновременно близкими и далекими, в соответствии с какой-то аномальной геометрией.
   Новоприбывший был худощавым темноволосым мужчиной среднего роста, одетым в облачение священника англиканской церкви. На вид ему было около тридцати лет, у него был желтовато-оливковый цвет лица и довольно правильные черты лица, но неестественно высокий лоб. Его чёрные волосы были хорошо подстрижены и аккуратно причёсаны, а сам он был чисто выбрит, хотя на подбородке виднелась густая борода. Он носил очки без оправы со стальными дужками. Его телосложение и черты лица были такими же, как у других священнослужителей, которых я видел, но лоб у него был значительно выше, он был смуглее и выглядел более интеллигентно, а также более утончённо, но скрывал злобу. Сейчас он, только что зажёгший слабую масляную лампу, выглядел взволнованным, и не успел я опомниться, как он бросил все свои магические книги в камин, расположенный со стороны окна (там, где стена имела сильный наклон), которого я раньше не заметил. Пламя жадно пожирало книги, переливаясь странными цветами и испуская неописуемо отвратительные запахи, когда исписанные странными иероглифами листы и изъеденные червями переплёты поддались разрушительной стихии. Внезапно я увидел, что в комнате есть и другие люди - серьёзного вида мужчины в одежде священников, на одном из которых были епископские ленты и бриджи. Хотя я ничего не слышал, я мог видеть, что они доводят до сведения первого человека решение огромной важности. Казалось, они одновременно ненавидели и боялись его, и он, похоже, отвечал им тем же. Его лицо приняло мрачное выражение, но я видел, как дрожала его правая рука, когда он пытался ухватиться за спинку стула. Епископ указал на пустые полки и на камин (где пламя угасло среди обугленной, ни к чему не обязывающей массы) и, казалось, преисполнился особого отвращения. Затем первый пришедший криво улыбнулся и протянул левую руку к маленькому предмету на столе. Все присутствующие, казалось, испугались. Процессия священнослужителей стала спускаться по уходящей через люк в полу крутой лестнице, оборачиваясь и делая на ходу угрожающие жесты. Епископ ушёл последним.
   Первый человек подошёл к шкафу в глубине комнаты и достал моток веревки. Взобравшись на стул, он прикрепил один конец веревки к крюку, вбитому в большую центральную балку из чёрного дуба, а на другом конце начал делать петлю. Поняв, что он собирается повеситься, я бросился вперёд, чтобы отговорить или спасти его. Он увидел меня и прекратил свои приготовления, глядя на меня с каким-то торжеством, которое озадачило и встревожило меня. Он медленно спустился со стула и начал приближаться ко мне с поистине волчьей ухмылкой на смуглом тонкогубом лице.
   Я почувствовал, что мне грозит смертельная опасность, и достал своеобразный лучевой прожектор в качестве средства защиты. Не знаю, почему я решил, что это может мне помочь. Я включил излучатель на полную мощность и увидел, как землистые черты лица этого человека засияли сначала фиолетовым, а затем розоватым светом. Выражение волчьего ликования на его лице начало уступать место глубокому страху, который, однако, не полностью вытеснил ликование. Он остановился как вкопанный, а затем, бешено размахивая руками в воздухе, начал пятиться назад. Я увидел, что он крадётся к открытому люку в полу, и попытался предупредить его, но он меня не услышал. В следующее мгновение он, пошатываясь, провалился в люк и исчез из виду.
   Мне было трудно пробраться к лестничному колодцу, но когда я всё-таки добрался туда, то не обнаружил на нижнем этаже разбившегося тела. Вместо этого послышался топот приближающихся людей с фонарями, ибо чары призрачной тишины были нарушены, и я снова услышал звуки и увидел фигуры, как обычно, трёхмерными. Очевидно, что-то привлекло толпу к этому месту. Был ли какой-то шум, которого я не слышал? Вскоре два человека (по-видимому, простые жители деревни), шедшие впереди всех, увидели меня и застыли как вкопанные. Один из них громко и раскатисто вскрикнул: "Ахррх!.... Это вы, зир?* Опять?"
   Затем все они повернулись и бросились бежать. Все, кроме одного. Когда толпа рассеялась, я увидел мужчину с серой бородой, который привёл меня сюда, - он стоял один с фонарём. Он смотрел на меня, затаив дыхание, как зачарованный, но не казался испуганным. Затем он начал подниматься по лестнице и присоединился ко мне на чердаке. Он заговорил:
   "Значит, вы не оставили её в покое! Мне жаль. Я знаю, что произошло. Однажды такое уже случалось, но тот человек испугался и застрелился. Вам не следовало вынуждать его возвращаться. Вы знаете, чего он хочет. Но вы не должны пугаться, как тот человек, которого он убил. С вами случилось что-то очень странное и ужасное, но это не зашло так далеко, чтобы повредить вашему разуму и личности. Если вы сохраните хладнокровие и примете необходимость внесения определённых радикальных изменений в свою жизнь, вы сможете продолжать наслаждаться миром и плодами своей учёности. Но вы не можете здесь жить, и я не думаю, что вы захотите вернуться в Лондон. Я бы посоветовал Америку.
   Вы не должны больше ничего делать с этой вещицей. Теперь уже ничего нельзя вернуть. Было бы только хуже, если бы вы что-то сделали или призвали что-то. Вам не так плохо, как могло бы быть, но вы должны немедленно уйти отсюда и держаться от этого дома подальше. Вам лучше поблагодарить небеса за то, что это не зашло далеко....
   Я постараюсь подготовить вас как можно более откровенно. В вашей внешности произошли определённые изменения. Он всегда вызывает это. Но в новой стране к этому можно привыкнуть. В другом конце комнаты есть зеркало, и я собираюсь отвести вас к нему. Вы будете шокированы, хотя и не увидите ничего отталкивающего".
   Теперь я дрожал от смертельного страха, и бородатому мужчине пришлось почти поддерживать меня, когда он вёл меня через комнату к зеркалу, держа в свободной руке тусклую лампу (то есть ту, что раньше стояла на столе, а не ещё более слабый фонарь, который он принёс). Вот что я увидел в зеркале:
   Передо мной стоял худой темноволосый человек среднего роста, в облачении англиканского священника, лет тридцати или около того, в очках без оправы, стальные дужки которых поблескивали из-под уродливо огромного лба.
   Это был молчаливый человек, который явился первым и сжёг свои книги.
   Всю оставшуюся жизнь я должен был внешне оставаться этим человеком!
  
   36. Это сон, который теперь получил название "Служитель зла". См. ГФЛ к Кларку Эштону Смиту, 22 октября, 1933: "Несколько месяцев назад мне приснился злой священник на чердаке, полном запрещённых книг, и то, как он поменялся лицом с посетителем. Брат Бернардус (Бернард Остин Дуайер) призывает меня написать рассказ об этом" (SL IV.289-90). Именно Дуайер взял этот отрывок из письма и отправил его в издательство "Weird Tales", где оно было опубликовано (апрель, 1939) под названием "Служитель зла". Само письмо сейчас недоступно, а текст взят из публикации "Weird Tales".
   37. Многие из этих авторов также упоминались в "Случае Чарльза Декстера Варда" (1927).
   * В средневековой архитектуре "бычьим глазом" называли чердачное окно, проём которого имел вытянутую и заострённую к углам форму, напоминавшую глаз быка. Позднее, в XVII-XVIII веках, так стали называть окно в форме горизонтально расположенного овала.
   * Искажённое "сэр"
  
  
   (14) Кларку Эштону Смиту
   Демонический Проклятый Лес Йота -
   Час, когда багровые, покрытые грибами ветви
   Покачиваются на бормочущем Ветру

(22 октября, 1933)

   Дорогой Кларкаш-Тон,
   (...)
   Ваши необычные сны чрезвычайно интересны и гораздо более полны подлинной, неизведанной странности, чем любые мои. Eiton enclarion!* О каком гноящемся ужасе в составе пространства-времени вы имели завуалированное представление? Башня из злобных детских фигур, безусловно, потрясающая идея, а жидкая плотина должна великолепно вписаться в историю. Несколько месяцев назад мне приснился злой священник на чердаке, полном запрещённых книг, и то, как он поменялся лицом со своим гостем. Брат Бернардус из Западного Шокана призывает меня сделать рассказ из этого сна. Затем, около года назад, мне приснилось, что я проснулся на плите из неизвестного материала в огромном сводчатом зале, тускло освещённом и полном таких же плит, на которых лежали накрытые простынями объекты, пропорции которых явно не были человеческими. Из каждой детали я извлекал ужасную мысль о том, что я не мог находиться нигде на нашей планете. Я также чувствовал, что мое собственное тело ничем не отличается от других закутанных в простыни фигур. Но в этот момент я проснулся по-настоящему, так что история даже не началась!38
   (...)
   Ваш в Крещении Абота

- ГФЛ

  
   38. ГФЛ описывает суть этого сна в записи 187 "Тетради для творческих заметок": "Мне снилось, что я просыпаюсь в огромном зале странной архитектуры, с покрытыми простынями объектами на плитах - в позах, похожих на наши собственные. Внушающие беспокойство нечеловеческие очертания под простынями. Один из объектов двигается и сбрасывает простыню - обнаруживается внеземное существо. Представьте, что вы сами тоже являетесь таким существом - разум был перенесён в тело на другой планете". Очевидно, что это отчасти послужило источником для повести "За гранью времён" (1934-35).
   * Значение этих слов неизвестно и непереводимо.
  
  
   (15) Кларку Эштону Смиту
   Впадина Юба.
   Час, когда Извивающиеся вышли из-за Стен.

13 ноября, 1933

   Дорогой Кларкаш-Тон,
   (...)
   Прошлой ночью мне приснился невыразимо зловещий сон, который я хотел бы превратить в рассказ. О новом круге друзей, на который я наткнулся и который оказался сборищем адских демонов. Они жили на невыразимо древней улице на холме, которую я никогда раньше не видел, и все их дома, казалось, имели причудливые черты. Наконец, когда я зашёл к одному из них в неурочный час, я наткнулся на нечто такое, что заставило меня в ужасе сбежать!
   (...)
   Годы, отведённые для Литании Подземелий

- ГФЛ

  
  
   (16) Кларку Эштону Смиту
   Вершина Неизвестного Кадата в Холодной Пустыне,
   Откуда открывается Невыносимая Перспектива.
   Час Чудовищной угрозы с Непостижимой Стороны.

29 ноября, 1933

   Дорогой Кларкаш-Тон,
   (...)
   Говоря о снах - я думаю, что мой средний показатель фантастических экземпляров сейчас медленно растёт после длительного минимума. На прошлой неделе мне приснился очень яркий сон о том, как я познакомился с группой тихих, благовоспитанных и энергичных молодых людей, которые жили в квазибогемных квартирах в старинных домах на улице, расположенной на холме в Провиденсе. Я никогда раньше не слышал о ней (и её не существует, за исключением широкой разновидности некоторых гораздо менее старинных улиц в итальянском квартале Федерал-Хилл). В течение долгого сна я навестил некоторых из этих молодых людей, интересовавшихся знаниями о древней и средневековой магии. Все они были весьма щепетильны в одном отношении - в том, чтобы я приходил только в назначенное время. Однажды, когда я выразил группе из трёх или четырёх человек скепсис по поводу реальности магии, они проявили бесхитростность, почти такую же, как у Ламли или Саммерса, и настояли на том, чтобы продемонстрировать мне некоторые вещи, выходящие за рамки физики и химии. Они настояли на том, чтобы сделать это у меня дома (во сне, на Энджелл-стрит, 59839), куда они пришли всей толпой (их было, должно быть, 12 или 13 человек) однажды поздним вечером. Моя мать (тогда ещё живая) отдыхала, но впустила их ко мне и принесла стулья из других комнат, чтобы гости могли сесть полукругом. Только тогда, когда они собрались все вместе, я начал ощущать в них что-то зловещее, но при моём вельсбахском газовом освещении* они казались слишком бледными и восковыми, чтобы быть сделанными из плоти, и были слишком похожи друг на друга. Такое подобие у близнецов не показалось бы зловещим, но сходство 12 или 13 мужчин (каждому около 30 лет) вызвало смутное беспокойство. Они были в смокингах и выглядели чем-то вроде вампиров с обложки последнего номера "Странных рассказов", в которых есть "Мургунструм" Кейва* и ваше "Вторичное погребение". Они не стали гасить свет, но внезапно начали петь в странном минорном ключе - с тональными интервалами, не присущими ни одной земной музыкальной системе. Внезапно у меня закружилась голова, и мне показалось, что комната вращается в неизвестном измерении. Затем, хотя очертания стен оставались совершенно чёткими, перед моим взором открылись необъятные просторы космоса, представленные скоплениями гигантских кубов, разбросанных вдоль бездны фиолетового излучения, в то время как мой разум начал испытывать невыносимое ощущение развернувшихся эонов... как будто вся вечность была вокруг, чтобы одновременно обрушить на меня своё бремя. Невозможно описать такое смешанное ощущение - и ему абсолютно не хватает определённости и драматизма, необходимых для фантастики. Во сне я был встревожен и почувствовал отвращение - и, казалось, я распознал какое-то известное и определённое зло, которое сейчас не могу вспомнить. Я чувствовал себя обязанным что-то сделать, чтобы остановить ритуал, притворился больным и пожелал отдохнуть. Гости уважили это желание и удалились с явной насмешкой - торжествуя, конечно, над моим признанием того, что в сверхъестественном есть элемент достоверности. (Этот сон действительно непоследователен, поскольку, несмотря на мой первоначальный скепсис, моё осознание космического ужаса в этом обряде, похоже, не вызвало удивления). Но это был не самый конец. Меня охватило жгучее любопытство по поводу того, что я пережил, и на рассвете я отправился к дому наиболее учёного человека из этой странной группы, проживавшего высоко на том неизвестном холме. Когда я добрался туда, мне показалось, что над улицей нависло неведомое зло, и я испытывал некоторое беспокойство, придя без приглашения - вопреки обычаям и желаниям этого странного братства. Случай, произошедший во время прогулки туда (вид состоящего из одного вагона трамвая с определённым знаком), относит действие сна примерно к 1907 году. Я вошёл в старинный дом и поднялся по скрипучей лестнице - мне показалось, что с тех пор, как я был там в последний раз, всё это место сильно обветшало. Постучав в дверь к этому человеку, я почувствовал необъяснимый прилив страха. Дверь быстро открыл жилец, но я был уверен, что он не был - или не совсем был - хозяином этого дома. Он был очень раздражён и невежлив из-за моего неожиданного появления, и вскоре в комнату протиснулись ещё три или четыре человека. Только тогда я заглянул за обычно задёрнутую портьеру в дальнем конце и увидел лабораторию со странными склянками и мензурками, которых раньше никогда не замечал. В центре этой лаборатории стоял стол с фигурой белого цвета - фигурой настоящего хозяина дома. Я чувствовал, что он не мёртв, а скорее, что он был каким-то образом более живым - или квазиживым - чем любая из точно скопированных фигур (и всё ещё в смокингах) вокруг меня. Их разговор был очень сбивчивым. "Теперь, когда ты увидел, ты не должен больше приходить "... "Он даже не должен уйти"... "Тебе следовало знать"... и т. п. и т. п. Посреди всего этого я внезапно повернулся и убежал. Один из мужчин попытался остановить меня, но, казалось, у него не было сил для хватки. Его рука опустилась на мою руку так, что я увидел её, но ничего не почувствовал. Затем мне пришло в голову, что я никогда физически не прикасался ни к кому из этих странных людей, поскольку обычай пожимать руки был им явно чужд. Ничто не мешало мне спуститься по лестнице или пройти по улице. Хозяин другого дома из членов этого братства стоял на высоких ступеньках снаружи. Улыбаясь, он пригласил меня войти, но я поспешил пройти дальше, чувствуя за этой улыбкой что-то невыразимо злое и сардоническое. Сон не закончился пробуждением, а перешёл в нечто обыденное - я думаю, что улица превратилась в современный центр города, и что я принялся совершать покупки в знакомых магазинах. Но сон, пока длился, был чертовски ярким, и, проснувшись, я сразу же вспомнил его. И всё же его сила заключалась в каком-то неясном, затаившемся элементе, слишком неосязаемом, чтобы его мог передать на бумаге кто-либо, кроме мастера. Ужас, вызванный этим обрядом в моей комнате, и кошмар древнего дома (на который я просто не успел наткнуться) были странными и могущественными - но совершенно неописуемыми.* Только прошлой ночью мне приснился ещё один сон - о том, как спустя бесконечные годы я возвращаюсь на Энджелл-стрит, 598. Район опустел и зарос травой, а дома наполовину развалились. Ключ на моём брелоке подошёл к полуразрушенной двери дома 598, и я шагнул внутрь, погрузившись в пыль веков. Всё было таким, как примерно в 1910 году - картины, мебель, книги и прочее, всё в состоянии крайнего упадка. Даже предметы, которые постоянно были со мной во всех более поздних домах, остались на своих прежних местах, участвуя в общем разложении и захоронении праха. Я почувствовал крайний ужас - и когда со стороны моей комнаты послышались тяжёлые шаги, я повернулся и в панике убежал. Я бы не признался себе, с чем именно я боялся столкнуться лицом к лицу... но мой страх также заставил меня закрыть глаза, когда я пробегал мимо заплесневелого, покрытого селитрой зеркала в холле. Я выбежал на улицу и заметил, что ни одни руины не принадлежали зданиям, построенным позднее 1910 года. Я преодолел примерно полквартала - сплошные руины, и впереди не было ничего, кроме развалин, - когда проснулся, дрожа всем телом. В последний момент я, казалось, больше всего боялся пройти мимо дома, где я родился и прожил ранние годы жизни - дорогого мне дома номер 454 на Энджелл-стрит, - к которому я направлялся. Позже ночью мне приснился ещё один сон - о пустынном морском берегу и чувстве подавленности и страха перед чем-то, что может прибить к берегу волнами, - но это было слишком незначительным, чтобы действительно заслуживать упоминания. Юный Блох использует свой рассказ, основанный на моём средневековом сне о монстре на крыше, в качестве серии для своей школьной газеты. Я его не видел, но мне будет интересно узнать, что парень придумал сделать из моей идеи. Я надеюсь, что мои участившиеся фантастические сны станут прелюдией к новому писательскому периоду. Все мои недавние попытки были настолько неудачными, что я уничтожал их после 3-4 страниц; и я всё чаще спрашиваю себя: гожусь ли я, в конце концов, для того, чтобы выразить себя словами?
   (...)
   Годы первичной литании Нефа -
   ГФЛ
  
   39. ГФЛ жил в этом доме с 1904-го по 1924 год.
   * Калильная сетка, газовая мантия или мантия Вельсбаха - осветительный прибор, в котором источником света служит сетка, содержащая оксиды редкоземельных металлов, нагреваемая горелкой. Используется явление кандолюминесценции - перенос энергии невидимой части спектра (инфракрасного излучения) в видимую.
   * Murgunstrumm (1933) - повесть Хью Б. Кейва, на русский язык не переводилась.
   * Похоже, что сюжет этого сна использовал Август Дерлет для рассказа "Тёмное братство", назвав это "посмертным соавторством".
  
  
   (17) Дж. Вернону Ши
   Колледж-Стрит, 66.,
   Провиденс, Род-Айленд,

4 фев., 1934

   Дорогой Джевиш-Эй,
   (...)
   Кстати, жуткие кошмары моего детства (населённые чернокрылыми "ночными призраками"), вероятно, были как-то связаны с моим ощущением, что я могу забыть обо всём современном мире и его обитателях, просто проснувшись. В этих кошмарах я часто понимал, что сплю, и всеми возможными способами старался проснуться - отсюда ментальный паттерн избавления от неприятного окружения путём пробуждения от него. Мне до сих пор снятся чрезвычайно странные сны, некоторые из них очень необычные. Только на прошлой неделе у меня был очень любопытный сон, связанный с упадком и руинами города. Я попытался проснуться, но, очнувшись от сна, почувствовал, что даже тогда не проснулся по-настоящему. Что-то было не так, хотя яркое утреннее солнце светило из восточного окна на кровать. Тогда я понял. Здесь не должно быть никакого восточного окна... Я был в своей старой комнате на Энджелл-стрит, 598, в которой не жил десять лет! Как я могу проснуться? В конце концов, я спал? Разве не могло случиться так, что всё, что происходило с начала 1924 года, было сном? Что я никогда не покидал 598-й, никогда не жил в Бруклине, на Барнс-стрит и Колледж-стрит...? Но нет! Здесь присутствовало солнце, которого не было с 1912 или 1913 года... потому что прямо напротив моих окон был построен дом. Я знал, что не могу поклясться, что когда-либо жил вдали от дома 598, но я знал, что солнечный свет на востоке был отрезан от меня новым домом. И всё же, солнце сияло! Ясно, что я спал и находился на том нестабильном уровне, где могло случиться всё, что угодно. В какой водоворот кошмара я могу попасть без предупреждения в любой момент? Как мне выбраться? Щипание себя, похоже, не помогло. И даже если бы у меня было ещё одно пробуждение, откуда я мог знать, что второе будет окончательным? Наконец, мощным усилием мысли я заставил залитую солнцем комнату раствориться вокруг меня и погрузился в спокойный полумрак. Я с облегчением расслабился... а потом увидел, что по-прежнему нахожусь в доме 598. На этот раз мои окна были затенены, но уверенность в том, что я больше не живу в доме 598, была сильнее. Шансы были примерно 8 к 2, мне казалось, что я всё ещё сплю. Я встряхнулся, приподнялся на локтях и всеми силами попытался протолкнуться сквозь очередной слой сна. Бесполезно. Наконец, откуда-то хлынул поток холодной черноты, и я оказался в водовороте, который поглотил весь видимый мир. Всё растворилось в хаосе, и я против своей воли парил в бесконечной ночи. Затем появились смутные очертания, формирующиеся в маленькие стёкла старомодного окна - дневной свет - я был на Колледж-стрит, 66! Но проснулся ли я? С юга светило солнце, и я был в доме, в котором должен был находиться... но я всё ещё не был уверен. Вокруг витала странная аура сомнения, которая всё росла и росла - и, наконец, всё вновь растворилось. На этот раз никакого вихря, только расплывчатая серость. А затем снова очертания маленького оконного стекла - на этот раз только с дуговым фонарём на Колледж-стрит у входа во двор позади дома. Я ещё раз встряхнулся и задумался о степени своего пробуждения. Это казалось очень сомнительным. Тем не менее, я мог бы проверить свое состояние. Я встал и включил свет. 4 часа утра. Я поднял занавеску и посмотрел на мир снаружи. Я сходил в библиотеку, в ванную и вернулся в постель. Всё ещё в дьявольском сне. Вскоре мне приснился мой старый дом на Энджелл-стрит, 454. Я определённо проснулся около 8 часов утра, но до сих пор не знаю, действительно ли я просыпался и вставал в 4 часа.
   (...)
   Ваш покорный дедушка

ГФЛ

  
  
   (18) Дуэйну В. Римелу
   Колледж-Стрит, 66.,
   Провиденс, Род-Айленд,

22 декабря, 1934

   Дорогой Рхи-Мьель,
   Итак, я не говорил о "Старике" и моих снах о нём! Что ж, он был отличным парнем. Он обитал на рынке в нижней части Томас-стрит - улицы на холмах, упомянутой в "Ктулху" как обитель молодого художника, - и обычно (в дальнейшей жизни) его можно было найти спящим на подоконнике низкого окна, почти касающегося земли. Время от времени он поднимался на холм к Арт-клубу и усаживался у входа в одну из тех старомодных арок внутреннего двора (раньше повсюду распространённых), которыми так славится Провиденс. Ночью, когда электрические фонари освещали улицу, пространство внутри арки оставалось непроглядно чёрным, так что казалось, что это вход в безграничную бездну или врата в какое-то безымянное измерение. И там, словно на страже непостижимых тайн потустороннего мира, сидел на корточках похожий на сфинкса угольно-чёрный, желтоглазый и невероятно древний Старик. Впервые я познакомился с ним, когда он был ещё совсем маленьким, в 1906 году, когда моя старшая тётя жила неподалеку на Бенефит-стрит, а Томас-стрит лежала на моём пути в центр города. Я часто гладил его и говорил, какой он замечательный мальчик. Мне тогда было 16 лет. Шли годы, а я продолжал встречаться с ним время от времени. Он возмужал, затем состарился и, наконец, стал загадочно древним. Примерно через 10 лет, когда я сам повзрослел и обзавёлся парой седых волос, я начал называть его "Старик". Он хорошо знал меня и всегда мурлыкал, тёрся о мои лодыжки и приветствовал дружеским "мяу", которое с возрастом стало хриплым. Я стал относиться к нему как к незаменимому знакомому и часто сворачивал со своего пути, чтобы случайно пройти мимо его привычной территории и увидеть его. Добрый Старик! В воображении я представлял его как иерофанта тайн, скрывающихся за чёрной аркой, и задавался вопросом, пригласит ли он меня когда-нибудь в полночь пройти через неё... а ещё задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь вернуться на землю живым, приняв такое приглашение. Что ж, прошло ещё больше лет. Мой бруклинский период начался и закончился, и в 1926 году, будучи 36-летним мужчиной с изрядной сединой в волосах, я поселился на Барнс-стрит, откуда мой обычный маршрут в центр города вёл прямо на холм Томас-стрит. И там, у древней арки, всё ещё обитал Старик! Теперь он был не очень активен и большую часть времени проводил во сне, но по-прежнему узнавал своего старшего товарища и никогда не упускал случая издать свое хриплое дружелюбное "мяу", когда случайно просыпался. Примерно в 1927 году он обрёл своего рода последнюю вторую молодость и стал больше бодрствовать. Раньше он жил неподалеку от рынка, но теперь я встречал его всё дальше и дальше вверх по склону и очень часто у старой арки. Добрый Старик! В 1928 году он казался несколько хилым, но его мурлыкающее дружелюбие не ослабевало. Незадолго до моего 38-летия я увидел его - того, кого знал в 16 лет. Затем, в августе, я начал скучать по нему. Поворачивая за угол на холм, я всегда смотрел вперёд и пытался разглядеть знакомую чёрную фигуру у арки или на рынке. Теперь я не смог разглядеть грациозную старую пушистую фигуру. Я опасался худшего, но едва осмеливался осведомиться на рынке. Наконец, в сентябре, я навёл справки и обнаружил, что мои опасения были слишком обоснованными. Спустя более чем два десятилетия Старик, наконец, прошёл под аркой и растворился в той вечной ночи, подлинной частицей которой он являлся, - в той вечной ночи, которая так давно отправила его на землю в виде крошечного чёрного атома, резвящегося котенка! Конечно, я чувствовал себя достаточно одиноким без моего старого друга - без какого-либо чёрного комочка, которого можно было бы искать на древнем холме. Я и раньше видел сны о нём - и о тайнах арки; но теперь я стал видеть их с удвоенной яркостью. Он встречал меня во сне на призрачном холме Томас-стрит и смотрел старыми жёлтыми глазами, которые раскрывали тайны, более древние, чем Египет или Атлантида. И он мяукал, приглашая меня пройти за ним под арку, за которой, как говорит Дансейни, "лежала непроглядная тьма бездны". Ни в одном сне до сих пор я не следовал за ним по пятам, но часто задавался вопросом, что произойдет, если я когда-нибудь это сделаю... проснусь ли я когда-нибудь снова в нашем трёхмерном мире? Когда я рассказал об этих снах Дуайеру, он захотел написать историю о Старике, но пока не сделал этого. Если он этого не сделает, то может быть, я сам напишу. Добрый Старик! Но я уверен, что ни один мир, в который он бы меня не привёл, не был бы миром ужаса. Он слишком старый и верный друг для этого! Когда прошлым летом на сцене появился маленький Сэм Перкинс, я решил, что он, должно быть, пра-пра-пра-пра-правнук Старика - возможно, вестник, посланный из Бездны моим старым другом. Как только его огромные фиалковые глаза начали желтеть, я иногда обращался к нему "Старик", и мне казалось, что я чувствую искру узнавания! Возможно, он сам был моим другом в новом теле! Но, увы, он пробыл там недолго. Он тоже вернулся в ту вечную Ночь, неотъемлемой частью которой он и все ему подобные являются!40 (...)
   Наиболее искренне ваш -
   ГФЛ
  
   40. ГФЛ зафиксировал сюжет этих снов о Старике в записи 153 "Тетради для творческих заметок": "Чёрная кошка на холме у тёмной пропасти старинного постоялого двора. Хрипло мяукает - приглашает художника к ночным тайнам, лежащим за пределами этого мира. В конце концов умирает в преклонном возрасте. Преследует во снах художника - заманивает его следовать за собой - странный результат (никогда не просыпается? или делает необычное открытие о древнем мире за пределами трехмерного пространства?). Использовано Дуайером". Насколько известно, Бернард Остин Дуайер на самом деле не использовал эту идею.
  
  
   (19) Р.Х. Барлоу
   Цитадель Ленга - Восход пурпурной луны.

(20 апреля, 1935)

   О непобедимый Владыка Гху,
   (...)
   Недавно я прослушал несколько интересных лекций, в том числе (смотрите в конце) особенно интересную серию лекций о покойном докторе Франклине из Филадельфии, обстановка которых приятно вернула меня в тот 18-й век, частью которого я психологически являюсь. Я был рад видеть, что лектор (поистине выдающийся авторитет по истории Америки) подчеркнул момент, который я всегда понимал из собственных работ доктора Ф., а именно, что, несмотря на его стойкую бережливость и индивидуальную осмотрительность, философ не поощрял никакой программы капитализма невмешательства, которую некоторые современные защитники этой умирающей системы пытаются оправдать его авторитетом. Он недвусмысленно заявлял о необходимости государственного надзора за торговлей и промышленностью при определённых условиях и в целом выражал чувства, которые, будь он жив сегодня, указывали бы на его позицию Нового Курса. Профессор Крейн также продемонстрировал, что случайные высказывания Франклина, обращённые к простым массам, как в "Альманахе бедного Ричарда", сильно противоречат его истинным убеждениям, когда они подразумевают его преклонение перед чисто материальным успехом в манере вашего покойного коллеги-фотографа.
   Эти лекции произвели на меня такое впечатление, что в ночь, последовавшую за второй, мне приснился очень живописный сон с участием доктора Франклина и меня. В центре сна находилось причудливое искажение времени (подобное тому, которое так любят изображать наши коллеги-чудаки и учёные), в результате чего период 1785 года незаметно поглотил период 1935 года. Мы с Франклином (он только что вернулся из Франции) ехали верхом из Филадельфии в Нью-Йорк по миру 1785 года. Дорога была узкой и грязной, и её окаймляли железнодорожные ограждения, густо увитые виноградными лозами и шиповником. На мне был полный зелёный сюртук старого образца (скажем, 1760 года) с серебряными пуговицами, красноватый жилет в цветочек, короткие брюки табачного цвета и чёрные кожаные сапоги для верховой езды. Позже, мельком взглянув на себя в витринах, я увидел, что на мне были довольно маленький, туго завитый парик, наполовину посыпанный пудрой, и чёрная шляпа с треуголкой. Доктор Франклин был одет по моде квакеров и носил свои собственные волосы (теперь ставшие совсем седыми, они струились по плечам). На нём была широкополая шляпа по квакерскому образцу. Моя лошадь была каштановой масти, а его - чёрно-пегая. Голос у моего собеседника был приятный, не подверженный влиянию возраста, без какого-либо режущего слух провинциального акцента. Наш разговор касался ужасной истины, которой я каким-то образом овладел, а именно, что со временем произошло нечто отвратительное и необъяснимое, и что где-то впереди нас ждёт чудовищный кошмар машин и упадка, называемый 1935 годом. Франклин мне бы не поверил, но какой-то слух дошёл до города Нью-Брансуик, поскольку, проезжая по мощёным улицам этого места, мы увидели перепуганные толпы и услышали звон колоколов на всех колокольнях. Некоторое время спустя мы столкнулись с необычным туманом в окрестностях Метучена - в городе Рауэй мы могли видеть призрачные очертания мира 1935 года (новые здания, автомобили, по-современному одетые люди), закрывающие от нашего взора булыжники мостовой, остроконечные крыши, георгианские фасады и носящих брюки до колен жителей 1785 года. Однако даже там доктор Франклин настаивал на том, что мы просто подвержены какому-то странному коллективному заблуждению. На полпути к Элизабеттаунской дороге туман рассеялся, и мы полностью оказались в мире 1935 года - наши лошади встали на дыбы от оглушительного рёва моторов. Наконец Франклин понял, что что-то всерьёз неправильно, ибо увидел, как прохожие с удивлением уставились на наши костюмы. Как только он задумался над проблемой, ему, казалось, не составило труда понять, что произошло; и его научная подготовка была настолько обширной, что он смог оценить современное применение электрического огня, который он так эффектно низверг с небес в 1752 году. В (современном) Элизабеттауне, прежде чем зайти к Лидлу Шарли41 по адресу Вест-Гранд-стрит, 137, я остановился, чтобы купить одежду 1935 года выпуска и одеть её в магазине. Франклин, однако, отказался сменить свой полуквакерский наряд и продолжал ловить на себе любопытные взгляды. В Ньюарке мы оставили лошадей в конюшне и поехали через Гудзонский тоннель в Нью-Йорк, выехав на 33-ю улицу (не так далеко от того места, где в прошлом январе вы сели на автобус до Вашингтона). Здесь никто не обратил внимания на костюм Франклина, и мы гуляли свободно - я показывал философу различные чудеса и ужасы (например, Эмпайр-стейт-билдинг, толпы иммигрантов, странные транспортные средства и так далее) 1935 года, в то время как он пытался адаптировать их к своим прежним знаниям. Время от времени мы говорили о политике, и я искренне обвинял его в том, что он позволил своей пропаганде справедливых колониальных реформ распространиться на предательские меры по санкционированию восстания против нашего законного суверена и парламента, которое эгоистичные, жадные и введённые в заблуждение провинциалы затеяли в 1775 году, и завершилось это трагическим и самоубийственным успехом два года назад (или скорее, 152 - ибо этот призрак мира 1935 года был ужасающе реалистичен). Я, по-видимому, был кем-то вроде секретаря у генерала сэра Гая Карлтона из регулярных войск Его Величества - сначала в Квебеке, а затем (до эвакуации наших войск) в Нью-Йорке. Во время этой бессвязной болтовни и обсуждения, без достижения какой-либо драматической развязки или приближения к какому-либо логическому сюжету, я начал медленно погружаться в состояние бодрствования. Так закончилось видение - бесцельное и бессмысленное, но ставшее поразительным свидетельством сути исторического дискурса профессора Крейна!
   (...)
   Ваш по Семеричному Когтю Уфа -
   ГФЛ
  
   41. Чарльз Д. Хорниг, редактор журнала "Fantasy Fan" (1933-35).
  
  
   (20) Р.Х. Барлоу
   Пещеры К'н-яна

(11 мая, 1935)

   О десятитысячное воплощение Гэрота!
   (...)
   Ваш сон о Чоби-Манне*, несомненно, был победителем, достойным занять место рядом с ночным валлару!* Можете ли вы высказать какие-либо предположения относительно планеты, на которой вы находились? Прошлой ночью мне приснился очень яркий фрагмент сна - возможно, частично основанный на той чрезвычайно остроумной сюжетной идее, которую вы изложили в конце вашего письма. Вы говорите о черепе, содержащем вместо мозга причудливое металлическое устройство, подразумевающее, что оно либо само по себе является инопланетной и сознательной сущностью, либо своего рода приёмным устройством, с помощью которого внешние сущности могут удалённо управлять телом, в которое оно помещено. Итак, в моём сне, когда я прогуливался по знакомой сельской местности, меня внезапно атаковал рой стремительно летящих с неба насекомых. Они были крошечными и обтекаемыми, и, казалось, могли пронзить мой череп и проникнуть в мозг, как будто их субстанция не была строго материальной. Как только они вошли в мою голову, моя личность и положение, казалось, стали очень смутными. Я вспоминал чуждые и невероятные пейзажи - скалы и шпили, освещённые фиолетовыми солнцами, фантастические нагромождения циклопической каменной кладки, разноцветную грибковую растительность, наполовину бесформенные фигуры, громоздящиеся на бескрайних равнинах, причудливые ярусы водопадов, каменные цилиндры без верха, на которые взбираются по похожим на корабельные верёвочным лестницам, лабиринтообразные коридоры и комнаты, украшенные геометрическими фресками, причудливые сады с неузнаваемыми растениями, аморфные существа в мантиях, говорящие невнятными голосами - и бесчисленные происшествия неясной природы и неопределённого исхода. Я не был уверен, где именно я находился, но у меня было сильное ощущение бесконечного расстояния и полной отчуждённости от Земли и человечества. По сути, ничего не происходило - и я понял, что сплю, задолго до того, как проснулся.* Проснувшись, я записал этот сон в свою Чёрную Книгу (нынешнее издание которой вы так старательно начали)*, и когда-нибудь я, возможно, воспользуюсь им либо вашим ярким сюжетом в каком-нибудь рассказе. Спасибо за идею, независимо от того, вызвала она этот сон или нет!42
   (...)
   Ваш по Литании Тота -
   ГФЛ
  
   42. ГФЛ описал суть этого сновидения в записи 221 "Тетради для творческих заметок": "Насекомые или другие существа из космоса нападают на человека, проникают в его голову и заставляют его вспоминать чуждые и экзотические вещи - возможное замещение личности".
   * Что или кто такой Чоби-Манн - неизвестно. Вероятно, персонаж из сновидения Барлоу.
   * Валлару - животное из семейства кенгуровых
   * ГФЛ подарил Роберту Барлоу свою "Тетрадь для творческих заметок", и тот перепечатал её в виде книжечки.
   * Возможно, что этот сюжет позаимствовал Рэмси Кэмпбелл для своего рассказа "Насекомые с Шаггаи", где инопланетные существа с помощью укола жалом в голову передали главному герою знания о других мирах.
  
  
   (21) Уильяму Ламли

20 июня, 1936

   Дорогой мистер Ламли,
   (...) Мой сон о городе чёрных кошек был очень фрагментарным. Это место было сложено из камня и прилепилось к склону скалы, как некоторые города, нарисованные Саймом для рассказов Дансейни. В Испании есть города, более или менее похожие на него. Казалось, что это место было построено людьми и для них целую вечность назад, но его нынешние кошачьи обитатели, очевидно, жили здесь целую вечность. По сути, в этом сне ничего не происходило - это была просто обособленная картина места, где кошки передвигались рационально и упорядоченно, очевидно, выполняя определённые обязанности.
   (...)
   Ваш самым искренним образом,

Г.Ф. Лавкрафт

  
  
   (22) Вирджилу Финлею
   Древняя Цитадель Ленга

24 октября, 1936

   Дорогой Монстро Лигрив,
   (...)
   Когда мне было 6 или 7 лет, меня постоянно мучил своеобразный повторяющийся кошмар, в котором раса чудовищных существ (которых я называл "Ночными призраками" - не знаю, откуда я взял это название) хватала меня за живот (плохое пищеварение?) и несла меня через бесконечные мили по воздуху, над башнями ужасных мёртвых городов. В конце концов, они уносили меня в серую пустоту, где я мог видеть похожие на иглы вершины огромных гор в нескольких милях внизу. Затем они позволяли мне упасть - и по мере того, как я набирал обороты в своём стремительном падении, словно Икар, я начинал просыпаться в такой панике, что мне было невыносимо думать о том, чтобы снова заснуть. "Ночные призраки" были чёрными, тощими, эластичными существами с голыми колючими хвостами, крыльями как у летучих мышей, и вообще без лиц. Несомненно, я почерпнул этот образ из разрозненных рисунков Доре (в основном иллюстраций к "Потерянному раю"), которые завораживали меня в часы бодрствования. У них не было голосов, и единственной формой пытки, которую они применяли, была их привычка щекотать мой живот (опять пищеварение), прежде чем схватить меня и улететь. Иногда у меня возникало смутное представление, что они живут в чёрных норах, пронизывающих вершину какой-то невероятно высокой горы. Казалось, они собираются стаями по 25 или 50 особей, и иногда они перебрасывали меня из одной стаи в другую. Ночь за ночью мне снился один и тот же кошмар, только с незначительными вариациями, но я никогда не достигал этих ужасных горных вершин перед пробуждением. Если бы я.... ну, дело в том, что эти сны снились мне всё реже по мере того, как я становился старше. С каждым годом я все меньше и меньше верил в сверхъестественное, а когда мне исполнилось 8 лет, я начал интересоваться наукой и отбросил последние остатки религиозных и прочих суеверий. Я не помню, чтобы мне часто снились "ночные призраки" после того, как достиг возраста 8 лет, и ни разу после того, как мне исполнилось 10 или 11. Но, Юггот, какое впечатление они на меня произвели! 34 года спустя я выбрал их в качестве темы для одного из своих сонетов для "Грибков".
   (...)
   Ваш по Печати Третьих Врат -

ГФЛ

  
  
   (23) Гарри О. Фишеру
   Неведомый Кадат -

(конец февраля, 1937)

   Отважный и (я искренне верю) непотопляемый Мышелов,
   (...)
   Что касается элемента страха - не думаю, что разделяю ваш иммунитет. Я человек среднего уровня, и высота является моим слабым местом. Не обладая природным чувством равновесия (некоторые из этих любопытных механизмов балансировки во внутреннем ухе у меня, должно быть, слабы или отсутствуют), в высоких и труднодоступных местах я испытываю головокружение и могу легко разбиться вдребезги (не только в переносном, литературном смысле), если попытаюсь воспроизвести некоторые трюки, которые другие выполняют как нечто само собой разумеющееся. Всего около десяти лет назад я начал отказываться от рискованных действий - с того момента, как друг предложил мне пройти вдоль не совсем ровного парапета шириной в фут на верхней Риверсайд-драйв в Нью-Йорке, с одной стороны которого над неровными камнями и железнодорожными путями располагался 500-футовый отвесный обрыв. В других областях, однако, я особенный Каспар Милкетоаст* - я готов рискнуть там, где это действительно возможно. Я не особенно настроен жить вечно, хотя мне бы не хотелось встретить неприятный конец. Я плохо переношу боль и по возможности избегаю ее. Однако я стараюсь не кричать громко. В детстве я боялся темноты, которую населял всевозможными существами; но мой дедушка излечил меня от этого, когда мне было 3 или 4 года, разрешив ходить по некоторым тёмным уголкам дома. После этого тёмные места стали для меня чем-то притягательным. Но по-настоящему я познал, что такое абсолютный, отвратительный, сводящий с ума, парализующий страх, только во сне. Мои детские кошмары были классикой, и в них нет бездны мучительного космического ужаса, которую я бы не исследовал. Сейчас у меня нет таких снов, но память о них никогда не покинет меня. Несомненно, именно из них проистекает самая тёмная и отвратительная сторона моего вымышленного воображения. В возрасте... 3, 4, 5, 6, 7, & 8 лет меня проносило сквозь бесформенные пропасти бесконечной ночи и предвещало ужасы, такие же чёрные и обжигающе зловещие, как в приключениях нашего друга Фафхрда, вот почему я так высоко ценю их. Я видел всё это! Много раз я просыпался с паническими криками и отчаянно боролся, чтобы снова не погрузиться в сон с его невыразимыми ужасами. В возрасте шести лет мои сны наполнились расой худых, безликих, эластичных крылатых существ, для которых я придумал собственное название - "ночные призраки". Ночь за ночью они появлялись в одном и том же обличье, и ужас, который они наводили, не поддавался никакому словесному описанию. Многие десятилетия спустя я воплотил их в одном из своих псевдосонетов "Грибки с Юггота", который вы, возможно, читали. Что ж, после того, как мне исполнилось 8 лет, всё это исчезло, возможно, из-за научного склада ума, который я приобретал (или пытался приобрести). Я перестал верить в религию или в какие-либо другие формы сверхъестественного, и новая логика постепенно проникла в моё подсознательное воображение. Тем не менее, время от времени в ночных кошмарах появлялись воспоминания о древнем страхе - и даже в 1919 году у меня были такие, которые я мог использовать в фантастике без особых изменений. "Заявление Рэндольфа Картера" - это дословный пересказ сновидения. Теперь, уподобившись засохшему и жёлтому листку дерева (в августе мне исполнится 47), я, кажется, совершенно свободен от ужасов. Кошмары снятся мне всего 2-3 раза в год, и ни один из них не сравнится с кошмарами моей юности по своей душераздирающей чудовищности. Прошло целых десять лет с тех пор, как я познал страх в его самой ошеломляющей и отвратительной форме. И всё же впечатление от прошлого так сильно, что я никогда не перестану восхищаться страхом как предметом эстетического обогащения. Наряду с элементом космической тайны и необычности сны всегда будут тем, что интересует меня больше всего. В некотором смысле забавно, что одним из моих главных интересов является эмоция, с пронзительными крайностями которой я никогда не сталкивался в реальной жизни!
   (...)
   Ваш по всё ещё затопленному Р'льеху -
   Дедушка Ктулху
  
   * Каспар Милкетоаст - вымышленный персонаж, созданный Х.Т. Вебстером для его комикса "Робкая душа"
   * Фафхрд и Серый Мышелов - герои цикла "Сага о Фафхрде и Сером Мышелове" американского писателя Фрица Лейбера в жанре героического фэнтези.
  
  

Перевод: Алексей Черепанов

Редактор: Борис Лисицын

Январь, 2026

На поддержку автора:

Юmoney: 41001206384366

USDT (TRC20): TMDgWRkn9xTReJGcUFZ9zkK9ALsFfXziES

 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"