Смотри, 

 

как за влажным окном машины, 

запотевшим, скрипучим, белесым, 

 

снег 

и тишина 

 

стали всем миром, 

уместившимся между капель на стекле; 

и красота 

 

в свалившемся снеге с тяжёлых мохнатых лап 

старых елей, 

ничего не показывает и не шепчет, 

а просто существует сейчас 

и здесь. 

 

И дальше 

по рыхлой лесной дороге, 

разлетаясь пухом на повороте, 

ни звука не издаст, ни скрипа, 

ни тенью не проскользнёт по краю зрения;

 

чтобы тебе одному в салоне 

и страшно стало, и одиноко, 

и выйдя наружу, наконец-то, чтобы 

на мгновение задохнулся бы в белом холоде, 

в февральской влаге и солёном воздухе, 

 

и в тишине. 

 

И медведь, 

наблюдавший за тобой из бурелома и сугробов, 

чёрным глазом впитывал твоё недоумение и страх, 

и смотрел будто бы сквозь тебя, и глухо рычал. 

 

Испугал. Надо же, испугал, - ты бормотал, чертя на стекле 

число 365 и знак бесконечности. - Вот тут-то я тебя и съем, 

а не ты меня. 

Потому что я хитрее... 

Нет. 

Потому что страшнее и злее.

Я вижу, что ты божество, одичалое по лесам,

ты же во мне ничего не видишь, кроме

кровавого куска свежего, свежего мяса.

 

"Бум!" - пальцем указательным по лобовому стеклу. 

Бум! Бум! Аум! 

Прочь от меня! Иди, куда мои глаза глядят 

и куда летит заклятие! 

Чтобы понеслось по-над тёмной колеёй, 

поворачивая мир с ног на голову. "Бум!"

Оглянись! 

Медведь за тобой идёт, чтобы кишки выпустить. 

"Шух" - упал влажный снег с еловых лап 

и из тишины, оглохшей вдруг, перед лицом 

медвежья пасть. 

 

Забери мою смерть, она моё подношение 

богу озёр, мёда и деревьев - медведю, 

через чужую душу и молодое тело человечье. 

Слышишь, 

как хрустит костями и топает по алому снегу, 

ревёт и дышит? 

Вот теперь в глазу зверином вместо меня 

сейчас и всегда 

чёрная-пречёрная пустота снежного Кришны. 

 

Аум! 

 

А я сяду в машину и уеду из белого леса 

в имперский каменный город, 

расплатившись за русскую кали-югу свою - календарным рабочим годом.