Этот ребёнок, - говорили тётки соседские со злым смехом:
словно карликовая карикатура Будды,
большой живот, короткие руки, толстые губы.
И пока детишки копаются в песочке, он, - гляди ка, -
стоит и молчит, и смотрит насквозь, будто тайное видит.

И кошки вокруг него ходят, и птички летают,
и местные пьяницы, завидев, убираются восвояси, и собаки не лают.
И если какая из нас, из боевых тёток-комсомолок, к нему подойдёт,
то всё-то ей плакать хочется и приголубить дитё.

А уже и приказывали строго всем своим детям не водиться с ним,
гляньте, говорили, узкоглазый и толстый моджахедов сын,
а они, как котики, прости боженька, вокруг него всё собираются,
разговаривают на своём кошачьем или птичьем, мы не разбираемся,
что там за слова такие, что там за вера дитячья, что и не стукнуть соседа
и никто не заплачет?

А сидят кружком на пёстрых стульчиках пластмассовых
и смотрят из бетонного жаркого ада нашего
в чистую бездонную синеву над головами.
И чего там видно? Ась? Чего дают, мы спрашиваем?!

И по вечерам каждая из них пилила своего ребёнка пилою ржавой,
чтобы до костей проняло, до самого донного мяса,
что с этим Буддой водиться нельзя, да что там - грешно это,
он вас научит, как школы взрывать и курить сигареты!
Он вас научит, как людей убивать, гляди какой толстый,
точно, говорим, на человечине и детском ливере вскормлен!
Не водитесь с ним, проклянём, побьём, в угол поставим!

А они что?

А они поутру опять во дворе собрались,

и опять в кружок посреди баскетбольной площадки,
что огорожена сеткой и колючей проволокой, и охранником,
и камерами прострелена вдоль и поперёк, и просвеченная насквозь,
а они сидят себе на этом коричневом квадрате с разметкой
и головы вихрастые свои запрокинув, неотрывно смотрят на небо.

И Будда среди них, этот спокойный и странный,
толстый, с короткими руками и большими губами,
шепчет что-то детям и светиться начинает
и они вслед за ним... "прощайте, мамочки, мы улетаем"...

Как шарики воздушные все до одного взлетели высоко,
кто в позе эмбриона, кто закрыв ладонями лицо,
кто будто от испуга, кто от боли,
и пока все местные боевые тётки бегали вокруг и благим матом орали,
дети расслабились, распрямились и выше поднялись;

и чем громче кричали охранники и полиционэры,
чем слёзнее вопили мамаши с телефонами наперевес,
тем дальше и выше, и выше улетали дети,
собравшись, как бывало, кружком вокруг толстого Будды,
рассевшись в воздухе кто по-китайски, кто по-турецки. Аум!

И когда во дворе замигали проблесковые маячки красным и синим,
переговорщик с мегафоном вдруг обнаружил, что не с кем говорить.
Небо стало вечерним и пасмурным, и фиолетовым,
с мазками белых облаков и по краю с оранжево-алой акварелью,
и никаких детей в округе и толстого Будды,
хоть кричи, хоть на телефон снимай, хоть крестом себя осени, де верую;
суета вокруг, беготня, а детей, как и не было,

кто из них забылся сразу, кто словно умер в воспоминаниях,
кто, как будто, погиб на войне, которую никак нельзя называть,
боевые тётки поскулили с часок да и разошлись по пустым домам,
что уж нам горевать, говорили темноте, ещё нарожаем...

А дети летели кружком над парками и озёрами,
над развязками, заполненными машинами, и над небоскрёбами,
над домом на Котельнической, со смеху чиркнув по шпилю пятками,
над Кремлём и туманным, в вечерний час, парком Зарядье,
дальше и дальше, дальше и дальше;

в небо наполненное белыми облаками,
такими ослепительно белыми, что дух захватывало.
"А дальше в космос?" - спросила одна девочка у Будды тихо,
"Куда захотите, - ответил на ангельском, - куда захотите"