Красный снег на Мойке или Последний день империи

Петербург встречал ночь с 16 на 17 декабря 1916 года мокрым, тяжелым снегом. Падал он нехотя, крупными хлопьями, тут же таял на булыжной мостовой, превращая город в скользкую, хлюпающую ловушку. На Мойке, в роскошном дворце князей Юсуповых, горели не все окна. В подвале, переоборудованном в изящную столовую, было тепло и уютно - назло промозглой петербургской ночи.

Часы показывали половину первого, когда у парадного подъезда остановился автомобиль.

Часть первая: Гость

Феликс Юсупов, наследник одного из богатейших состояний России, стоял у окна и кусал губы, чтобы унять дрожь в пальцах. Сердце колотилось где-то у горла. Он услышал тяжелые шаги на лестнице, скрип половиц под непривычно большой для этих хором поступью. Дверь распахнулась, и в облаке холодного пара, впущенного с улицы, появился ОН.

Григорий Ефимович Распутин был в новой шелковой рубашке навыпуск, расшитой васильками, подпоясанной малиновым шнуром. Черные шаровары заправлены в высокие сапоги. От него пахло деревней, дешевым мылом и тем особенным, тяжелым духом мужицкого пота, который не выветривался даже после царских бань. Глаза - светлые, глубоко посаженные, колючие - сразу же, как буравчики, впились в Феликса.

- Ну, милой, принимай гостя, - голос у Распутина был низкий, с хрипотцой, но в интонациях сквозила странная, почти гипнотическая ласка. - Что ж ты меня, князь, все по ночам зовешь? Аль боишься, что днем кто увидит?

- Проходите, Григорий Ефимович, - Феликс постарался улыбнуться как можно естественнее, хотя челюсть свело судорогой. - Жена Ирина Александровна сейчас гостей принимает наверху. Как освободятся, спустятся. А пока велели угощать.

Распутин оглядел подвал. Каменные своды, низкий потолок, камин, в котором весело трещали дрова. На каминной полке - прекрасное распятие из слоновой кости. Стол накрыт на двоих. Горели свечи в тяжелых канделябрах. Все было подобрано со вкусом: розовые и коричневые пирожные птифур на тарелке, графин с мадерой, бутылки.

- Хоромы у тебя знатные, - усмехнулся Распутин, плюхаясь в кресло. - Только подвал больно на погреб смахивает. Прям как в сказке. Ну, давай свою мадеру, показывай, чем князья людей потчуют.

Он говорил просто, без подобострастия, как с равным, даже свысока. Феликс наполнил бокалы. Яд был в пирожных. Доктор Лазоверт, суетливый человек в пенсне, еще час назад старательно, надев перчатки, вскрывал розовые пирожные и щедро закладывал кристаллы цианистого калия внутрь крема. "Слона уложит", - шептал он, и Пуришкевич, наблюдавший за этим, довольно потирал руки.

Распутин взял пирожное, отправил в рот целиком, прожевал. Взял еще одно, запил мадерой.

- Хороши пирожки, князь. Сладкие.

У Феликса внутри все оборвалось. Он ждал. Секунды тянулись бесконечно. Распутин жевал, прихлебывал вино, крякал от удовольствия. Яд не действовал.

"Господи, ну почему?!" - Феликс почувствовал, как под рубашкой по спине побежала струйка холодного пота.

Они выпили еще. Распутин, раскрасневшись, начал рассказывать какую-то байку о царице, о том, как она его почитает. Феликс слышал слова, но не понимал их. В голове билась одна мысль: "Не берет. Цианистый калий не берет!". Он знал, что наверху, в кабинете, ждут: великий князь Дмитрий Павлович - молодой, красивый, с нервным румянцем на щеках, Владимир Митрофанович Пуришкевич - черносотенец и думский оратор, который то и дело выглядывал в окно, и поручик Сухотин - фронтовик, лечившийся после контузии.

Часть вторая: Выстрел

Феликс не выдержал. Под каким-то предлогом он вышел, якобы поторопить жену. Взбежал по лестнице, ворвался в кабинет. Трое заговорщиков вскочили.

- Не действует! - выдохнул Юсупов. - Яд не берет! Он ест и пьет, как ни в чем не бывало!

Дмитрий Павлович побледнел еще сильнее. Пуришкевич, напротив, побагровел.

- Тогда пуля, - отрезал он. - Иного выхода нет. Феликс, ты должен. Ты его привел. Стреляй.

- Я - Юсупов замялся.

- Не трусь! - рявкнул Пуришкевич, схватив князя за плечо. - Или ты хочешь, чтобы вся Россия сгнила из-за этого хама?!

Феликс кивнул, расстегнул сюртук, вытащил из наплечной кобуры тяжелый браунинг. Сухотин, молчавший до этого, подошел, проверил затвор.

- В упор, ваша светлость. И не мешкайте.

Юсупов спустился в подвал. Распутин сидел в той же позе, но что-то изменилось. Его глаза - эти страшные, светлые глаза - смотрели на дверь. Смотрели на Феликса. Казалось, он все знает, все понимает.

- Что-то долго ты, милой, - протянул Распутин. - Где ж княгиня-то?

- Сейчас Идут - пробормотал Феликс, медленно приближаясь.

Он встал прямо перед Распутиным. Тот поднял на него взгляд, усмехнулся в бороду. И в этот момент Феликс, зажмурившись, выстрелил.

Грохот в низком подвале показался оглушительным, похожим на взрыв бомбы. Распутин дернулся, выгнулся дугой и рухнул навзничь на шкуру белого медведя, разбросав руки. Пуля вошла ему в грудь, пробила легкое и застряла где-то в спине, у позвоночника.

Наступила тишина, разрываемая только звоном в ушах. Из раны на ковер натекла темная лужа крови.

Часть третья: Воскресший

Наверх, в кабинет, влетел возбужденный Пуришкевич.

- Свершилось! - закричал он. - Распутина больше нет!

Дмитрий Павлович перекрестился. Сухотин налил всем коньяку. Выпили за успех. Заговорили о том, как вывезти тело. Но Феликс молчал. Он сидел в кресле, уставившись в одну точку. Его мучило любопытство, смешанное с ужасом. Ему нужно было убедиться, что тот действительно мертв. Что все кончено.

- Я сейчас, - сказал он, вставая. - Проверю.

- Не ходи, - вдруг резко сказал Сухотин, ветеран, знавший, что такое смерть на войне. - Не надо на него смотреть.

Но Юсупов не слушал. Он спустился по лестнице. Свечи в столовой почти догорели, мерцали неровным светом. Тело по-прежнему лежало на шкуре, неподвижное. Феликс подошел ближе. Наклонился, чтобы потрогать пульс на шее.

И тут веки Распутина дрогнули.

Феликс отшатнулся, но было поздно. Глаза распахнулись - те самые, белые, бешеные. Страшный, нечеловеческий крик разорвал тишину. Распутин, издав рык раненого зверя, рванулся вперед. Его пальцы - жесткие, крестьянские, невероятно сильные - сомкнулись на горле князя.

- Феликс!.. - прохрипел Распутин, брызгая слюной и кровью. - Феликс!.. Все скажу царице!..

Юсупов, теряя сознание от ужаса, вырывался, но хватка была мертвой. Он видел перед собой перекошенное, залитое кровью лицо и чувствовал, как жизнь уходит из него в этом подвале. Собрав последние силы, он рванулся и выскользнул из ослабевших рук. Распутин, шатаясь, встал на ноги. Из груди его хлестала кровь, но он стоял. Он был живой.

- Держи!.. Держи его! - заорал Феликс не своим голосом, выбегая из подвала.

Часть четвертая: Погоня и крест

То, что Пуришкевич увидел во дворе, заставило его волосы зашевелиться под фуражкой. По снегу, припадая на одну ногу, но с ужасающей скоростью, к воротам бежал Распутин. Он был похож на огромного, подбитого, но все еще смертельно опасного медведя. Рубашка его разорвалась, на снегу оставался кровавый след.

Пуришкевич выхватил револьвер. Руки дрожали. Он выстрелил - мимо. Второй раз - снова мимо. Распутин уже почти достиг ворот, за которыми была улица, свобода, спасение.

- Будь ты проклят! - заорал Пуришкевич, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы болью вернуть самообладание, и, задержав дыхание, выстрелил в третий раз.

Пуля попала в спину. Распутин споткнулся, но не упал, сделал еще шаг. Тогда Пуришкевич, тщательно прицелившись, выстрелил в четвертый раз. Пуля вошла в голову. Распутин рухнул лицом в снег. Он еще шевелился, скреб пальцами мерзлую землю, лязгал зубами, пытаясь ползти дальше. Пуришкевич подбежал и с размаху ударил его ногой в висок. Тело дернулось в последний раз и затихло.

Когда подбежали остальные, Распутин был неподвижен. Подошел городовой, привлеченный стрельбой. Пуришкевич, который только что, в припадке ярости, был самим воплощением смерти, мгновенно преобразился. Он выпрямился, поправил шинель и, подойдя к полицейскому, заговорил тоном, не терпящим возражений:

- Ты слышал про Распутина? Который губил нашу Родину, царя, твоих братьев-солдат, что в окопах гниют? Так знай - я член Государственной думы Владимир Митрофанович Пуришкевич. Выстрелы, что ты слышал, убили этого мерзавца. Если ты любишь Россию и государя - ты будешь молчать. Ступай!

Городовой, ошарашенный и напуганный до полусмерти, козырнул и исчез в темноте.

Часть пятая: Вода

Тело, завернутое в синюю ткань, отвезли на машине к Малой Невке, у Каменного острова. С моста сбросили в прорубь. Вода сомкнулась над ним, унося на дно то, что осталось от Григория Распутина.

Через три дня, когда тело нашли и подняли, профессор Косоротов, производивший вскрытие, записал в протоколе:

"Вся правая сторона головы была раздроблена... Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот... На трупе имелась также огнестрельная рана в спину... и ещё рана в упор, в лоб, вероятно, уже умиравшему или умершему... Грудные органы... никаких следов смерти от утопления не было. Легкие не были вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мёртвым " .

И все же легенда о том, что он дышал подо льдом, жила долго. Потому что не укладывалось в голове: как можно убить человека, который не берет яд, в которого стреляют трижды, который после пули в сердце встает и бежит, и душит своих убийц? Он был сильнее смерти. Почти.

Той ночью в Петербурге выпало много снега. А Россия, сама того не ведая, сделала еще один шаг к своему страшному концу. Ибо убийство во имя спасения монархии, совершенное руками монархистов, стало тем самым выстрелом, с которого, по словам Пуришкевича, и началась революция.

***


История захоронения Григория Распутина не менее запутанна и полна мрачного символизма, чем его жизнь и смерть. Тело старца, который при жизни был окружен мистическим ореолом, после смерти словно обрело проклятие вечного неприкаянности.

Место его упокоения менялось трижды, и конечный пункт до сих пор вызывает споры.

1. Тайное погребение в Царском Селе

После убийства тело Распутина, извлеченное из проруби на Малой Невке, было доставлено для вскрытия в Чесменский дворец . Затем следствие закончилось, и встал вопрос о захоронении. Император Николай II распорядился похоронить старца подальше от любопытных глаз, чтобы избежать паломничества и беспорядков.

• Место: Выбрали участок земли в Царском Селе (ныне город Пушкин), принадлежавший фрейлине императрицы и близкой подруге Распутина Анне Вырубовой .
• Обстоятельства: Там, в алтарной части недостроенного храма во имя преподобного Серафима Саровского, тайно захоронили свинцовый гроб с забальзамированным телом . На отпевании, которое прошло в узком кругу, присутствовала сама императрица Александра Федоровна и ее дочери .
• Современная ошибка: Сегодня на границе Александровского парка можно увидеть деревянный крест и мемориал, которые многие считают местом захоронения Распутина. Однако историки и сотрудники музея-заповедника утверждают, что это ошибка. Подлинное место захоронения находилось примерно в 400 метрах от этого креста, на территории, которая сейчас принадлежит Санкт-Петербургскому государственному аграрному университету .

2. Эксгумация и приказ об уничтожении

Могила Распутина просуществовала недолго. После Февральской революции 1917 года Временное правительство, опасаясь, что место захоронения царского друга станет объектом монархического паломничества, приняло решение уничтожить останки. По некоторым свидетельствам, инициатива исходила лично от Александра Керенского, который якобы заявил: Пока его кости не истлели, не будет спокойствия на Руси .

• Вскрытие могилы: 8 (21 по новому стилю) марта 1917 года тело было эксгумировано в присутствии отряда солдат и журналистов .
• Дорога к печи: Официально было объявлено, что труп перезахоронят на Волковом кладбище, но план был иным. Гроб погрузили на грузовик и под покровом ночи повезли на северо-восточную окраину Петрограда для сожжения .

3. Кремация: лес или котельная?

Существуют две основные версии того, где именно был уничтожен прах Распутина. Обе версии имеют документальные подтверждения и очевидцев.

• Версия А: Лес у станции Пискарёвка. Согласно этой версии, грузовик с гробом застрял в сугробах в районе станции Пискарёвка. Тогда сопровождавшие (журналист Филипп Купчинский и группа студентов-милиционеров из Политехнического института) развели костер прямо в лесу и сожгли труп . Процесс занял несколько часов. Позже на этом месте на березах якобы появились надписи: на русском - "Тут сожжен труп Распутина Григория в ночь с 10 на 11 марта 1917 года", и на немецком - "Hier ist der Hund begraben" ("Здесь погребена собака") .
• Версия Б: Котельная Политехнического института. Более распространенная и подтвержденная архивными документами версия гласит, что тело все-таки довезли до Политехнического института (ныне СПбПУ Петра Великого) и сожгли в топке парового котла его котельной . Был даже составлен акт о кремации, подписанный уполномоченными лицами, включая того же Купчинского . Леонид Млечин в одном из интервью упоминал, что посещал это место, отмечая его жуткую атмосферу .

4. Альтернативные теории

Существуют и маргинальные версии о том, что сожгли не Распутина, а его двойника, или что части тела (например, знаменитый половой орган, хранящийся в музее эротики) были отделены и сохранены до сожжения . Однако официальная история и большинство историков сходятся на том, что тело было уничтожено огнем в ночь на 11 марта 1917 года.

Таким образом, могилы у Григория Распутина нет. Его прах был развеян. Несмотря на это, в Царском Селе долгое время существовал самовольный памятный крест, который несколько раз подвергался атакам вандалов . Истинное же место первого упокоения находится на территории Аграрного университета и никак не обозначено.

***

Продолжение "Красный снег на Мойке"

Hier ist der Hund begraben ("Здесь погребена собака")

(Записки историка)

Я сидел на скамейке у станции Пискарёвка и допивал третью по счёту "алкоголятку" - так я называю дешёвый вермут, потому что от него деревенеет язык и хочется лечь прямо здесь, на рельсы, и слушать, как приближается вечность.

Было холодно. Март в Питере - это даже не месяц, это диагноз. Снег лежал серыми кусками, похожими на старые бинты. Где-то здесь, если верить пьяным записям ещё более пьяных свидетелей, в ночь с 10 на 11 марта 1917 года жгли Григория Ефимыча.

Я историк. Кандидат наук, мать его. Специализация - распутиноведение. Тридцать лет я собирал материалы, ездил по архивам, пил с потомками очевидцев и в конце концов понял одну простую вещь: история - это не то, что случилось. История - это то, что мы смогли выпить, пока нам об этом рассказывали.

Утро началось с того, что я упал лицом в сугроб.

Это была не случайность. Это был метод. Я давно заметил: если хочешь понять, что чувствовал человек сто лет назад - надо принять его позу. Ложись туда, где он лежал. Падай туда, где он падал.

Вот и сейчас. Я лежал лицом вниз, снег забивался в ноздри, и я пытался представить: вот они везут гроб. Март 1917-го. Революция уже случилась, царь отрёкся, а они везут старца - того самого, с блудливыми глазами и пророческим шёпотом.

Гроб свинцовый. Тяжёлый, как вся русская идея.

Грузовик застрял. Дальше - лес, сугробы по пояс, и компания весёлых студентов-милиционеров из Политехнического, которые не знают, что делать с телом, которое отказывалось умирать при жизни и теперь отказывается исчезать после смерти.

- Давай сюда! Тащи берёзы!

Это им кричал Филипп Купчинский, журналист, гений пера и, судя по всему, главный поджигатель той ночи.

Я поднялся, отряхнулся и побрёл к лесу. Берёзы здесь старые, на некоторых - следы топора. А на одной - надпись. Её уже почти не видно, годы и дожди сделали своё дело, но я знаю, что там написано. Потому что сам когда-то, в молодости, вырезал её заново, когда старая совсем стёрлась.

"Hier ist der Hund begraben".

"Здесь погребена собака".

И ниже - по-русски, коряво: "Тут сожжен труп Распутина Григория в ночь с 10 на 11 марта 1917 года".

Я достал флягу. Коньяк "Три звёздочки", хотя звёзд там было не больше, чем в питерском небе.

- Ну, Григорий Ефимыч, - сказал я вслух. - Давай, рассказывай, как оно было. Только честно. Мы же оба понимаем: ты и тогда врал, и сейчас врать будешь. Но мне интересно - как ты это чувствовал?

Тишина. Только ветер шуршит снегом.

Я закрыл глаза. И провалился.

- Ты кто, мил-человек?

Я открыл глаза и увидел его.

Сидел на пеньке, в той самой рубахе - васильки по шёлку, малиновый пояс. Сапоги блестят, хотя кругом снег. Глаза - светлые, колючие, смотрят прямо в душу и роются там, как в мусорном ведре.

- Историк я, - говорю. - Распутиновед.

- А-а-а, - протянул он, - учёный, значит. Много вас тут шастает. Всё хотите понять, как я царицу охмурял да министров менял. А я тебе скажу, мил-человек: не было никакого охмурения. Просто бабы - они любят, когда мужик от Бога говорит. А мужики - они боятся, когда бабы с Богом говорят. Вот и вся наука.

Он протянул руку к моей фляге. Я отдал. Он хлебнул, поморщился, но не выплюнул.

- Гадость какая, - сказал он. - У нас в Сибири самогон лучше гонят. Ну да ладно, сойдёт. Ты зачем пришёл?

- Хочу понять, где тебя сожгли. В лесу или в котельной?

Он засмеялся. Смех был густой, маслянистый, как пролитое на снег масло.

- А какая тебе разница, мил-человек? В лесу - не в лесу. Главное - что горит хорошо. А я горел хорошо. Долго горел. Ты знаешь, сколько меня жгли?

- Часа три, - сказал я, вспоминая протоколы.

- Шесть, - поправил он. - Шесть часов, мил-человек. Потому что мясо на костях - оно своё, сибирское. Не чета вашим питерским цыплятам. Меня даже смерть не сразу взяла - ты ж знаешь, как они меня убивали. Сначала - пирожные с цианидом. Я их ел и думал: "Господи, ну и дрянь же эти барские сладости". Потом - стреляли. Три раза. А я всё вставал. Потому что не хотел уходить. Потому что Россия без меня - это как баня без пара. Вроде и тепло, а не то.

Он замолчал. В лесу стало темно. Я посмотрел на часы - прошло всего пять минут, а казалось, что вечность.

Я снова открыл глаза. Сидел на том же пеньке, но уже один. Фляга была пуста.

Встал, пошёл дальше. Лес кончился, и я вышел к Политехническому институту. Здание стояло мрачное, кирпичное, с трубами, которые торчали в небо, как пальцы мертвеца.

Здесь вторая версия. Студенты-милиционеры, у которых застрял грузовик, могли и не жечь тело в лесу. Могли довезти до котельной. Здесь, в подвале, стоял паровой котёл. Тот самый, в котором сожгли Распутина.

Я спустился в подвал. Дверь была открыта - такие места всегда открыты для тех, кому нечего терять. Котёл стоял огромный, чугунный, с проржавевшей топкой.

- Ну что, Ефимыч, - сказал я, - где тебя жгли-то? Здесь или там?

Тишина. Только пар шипит где-то в трубах.

Я подошёл к топке, заглянул внутрь. Чёрная пустота. И вдруг - как будто голос:

- Здесь, мил-человек. Здесь я догорал. В лесу только начали, а закончили тут. Потому что в лесу сыро, холодно, а тут - жарко. Кочегар был свой, понятливый. Дали ему пять рублей и бутылку - он и рад стараться.

Я обернулся. Никого.

- А акт о кремации? - спросил я в пустоту. - Был акт?

- Был, - ответил голос. - Купчинский подписал. И студенты. И доктор какой-то. Все подписали. А потом напились и забыли, где подписывали. Потому что Россия - она такая: всё подпишет, а потом забудет.

Я вышел из котельной и сел прямо на снег.

В руках у меня оказалась бутылка - откуда взялась, не помню. "Пшеничная", три рубля сорок копеек. Я открутил крышку, сделал глоток. Вкус был как у всей русской истории - горький, мутный, с привкусом керосина.

Рядом села собака. Обычная дворняга, худая, с облезлым хвостом. Посмотрела на меня, на бутылку, снова на меня.

- Ты тоже здесь погребена? - спросил я.

Она молчала. Собаки вообще молчат, когда им задают правильные вопросы.

Я налил ей в пригоршню. Она вылакала, чихнула и убежала в темноту. Наверное, рассказывать другим собакам про странного мужика, который поит их водкой у стен Политехнического.

Ночью я вернулся в гостиницу.

Номер был дешёвый, с клопами и обоями, на которых кто-то написал Здесь был Вася. Я лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Там плавали трещины, складываясь в карту Российской империи.

Вопрос оставался открытым. Где же всё-таки сожгли Распутина? В лесу у Пискарёвки или в котельной Политехнического?

Я перебрал в голове все факты. Версия А: лес, костёр, три часа горения, надпись на берёзе. Версия Б: котельная, паровой котёл, акт о кремации, подписи свидетелей.

И вдруг я понял.

А какая, в сущности, разница?

Важно не где его сожгли. Важно, что вообще сожгли. Что не оставили ни могилы, ни креста, ни места, куда можно прийти и сказать: "Здесь лежит человек, который был ближе к Богу, чем все мы, но при этом ближе к свинье, чем кто-либо".

Немецкая надпись на берёзе - "Hier ist der Hund begraben" - она же не про Распутина. Она про всех нас. Про историков-алкоголиков, которые ищут правду на дне бутылки. Про студентов, которые жгут трупы, потому что так приказало начальство. Про страну, которая сто лет не может решить: святой он или дьявол, пророк или шарлатан, человек или собака.

Мы все здесь погребены. Каждый на своей станции, в своей котельной, под своей берёзой.

Я уснул под утро.

И мне приснился сон.

Будто я сам лежу в свинцовом гробу, и меня везут по снегу. Грузовик трясётся, застревает, потом тащат на руках - какие-то люди в студенческих шинелях, с красными бантами на груди.

- Давай берёзы! - кричит кто-то.

Костер разгорается медленно. Сначала дым, потом языки пламени. Я смотрю на огонь и думаю: Господи, как же хорошо, что я уже мёртв. Потому что живому такое видеть нельзя.

А сверху, с берёзы, на меня смотрит собака. Облезлая, худая, с глазами цвета дешёвого вермута.

И говорит:

- Hier ist der Hund begraben.

Проснулся я от того, что кто-то стучал в дверь. Горничная - злая, с тряпкой в руках.

- Вы съезжать будете или как? Уже двенадцать часов.

Я встал, оделся, вышел на улицу.

Снег таял. По Питеру текла вода, неся в Неву окурки, презервативы и обрывки газет столетней давности.

Я купил ещё бутылку и пошёл на вокзал.

Потому что расследование закончено.

Истина где-то рядом. Но она, как всегда, пьяна и не ночует дома.