стиль т.с поколения "тридцать+" с незажившими 2000-ми

Всегда с тобой

Помню:
Зарядил дождь. Такой, знаете, мерзкий, осенний, когда небо - сплошная серая вата, и кажется, что свет никогда уже не включат.

Я сидел на подоконнике в коридоре общежития, пил дешевый кофе из пластикового стаканчика и тупо смотрел, как капли разбиваются об асфальт.

- Грустишь?

Я даже не обернулся. И так знал, кто это.

Она умела появляться бесшумно. Не как кошка - кошки всё-таки хищники, в них чувствуется опасность. А как... ну, как утренний свет. Вроде только что было темно, а тут раз - и уже не темно.

- Нет, - соврал я. - Кофе пью.

- С балкона? - она кивнула на стакан.

- Кофе.

- А, ну тогда ладно.

Она встала рядом, тоже оперлась на подоконник. Плечо почти касалось моего плеча. Между нами было сантиметров десять и целая вселенная.

- Слушай, - сказала она, глядя прямо в дождь. - А почему ты никогда не зовешь меня гулять?

Я поперхнулся.

- В смысле? - кофе обжег горло. - Ты... ну, ты же всегда с кем-то.

- Я всегда одна.

Она сказала это так спокойно, что стало страшно. Не от жалости - от того, как просто она поставила меня на место.

- А ты? - повернулась. - Ты всегда с кем?

В стакане булькнула последняя капля.

- С тобой, - сказал я.

Она моргнула. Дождь за окном вдруг стал тише, будто прислушивался.

- Что, прямо всегда-всегда?

- Ага.

- Даже когда меня нет?

- Особенно когда тебя нет.

Она молчала долго. Я слышал, как стучит моя кровь где-то в висках, и думал: ну всё, дурак, перегнул, сейчас засмеет, скажет шучу, уйдет к своим, и останутся только дождь и пустой стакан.

- Дурак, - сказала она.

- Знаю.

- Нет, ты правда дурак.

- Я понял.

Она вздохнула. Потом взяла у меня из рук пустой стакан, поставила на подоконник и переплела свои пальцы с моими.

- Четыре года, - сказала она. - Четыре года, Шарипов. У тебя что, телефона нет?

- Есть, - мой голос звучал как у простуженного воробья.

- А позвать меня погулять?

- Боялся.

- Чего?

Я посмотрел на наши руки. Ее пальцы были холодные.

- Что ты согласишься. И мне станет нечего бояться.

Она улыбнулась. В коридоре никто не ходил, дождь всё лил, и мне вдруг показалось, что так было всегда и так будет всегда.

- Пошли, - сказала она. - Промокнем.

- Куда?

- Куда-нибудь.

Я кивнул. Встал.

Выходя, оглянулся на подоконник. Пустой стакан остался стоять там, на самом краю.

Как человек, который только что спрыгнул.

Она ушла через полтора года.

Не к кому-то. Просто ушла. Сказала: "Я так больше не могу". И я даже не спросил - что именно так. Кивнул, как тогда на подоконнике. Думал, она вернется. Она не вернулась.

Сейчас сижу на кухне у матери. За окном опять дождь. Мать спит, телевизор бормочет что-то про курс валют. Я пью кофе из дурацкой кружки с оленем, хотя ненавижу оленей и кофе пью только на работе, из пластика.

Пальцы помнят. Вот так, между пястными костями, чуть выше запястья. У нее всегда были холодные руки. Даже летом.

Я тогда соврал. Сказал, что боялся, что она согласится. А на самом деле боялся, что она скажет "нет". И четыре года просто сидел на подоконнике, пил этот гребаный кофе и делал вид, что мне норм.

Дождь кончился. Я допиваю остывшую гущу и думаю: если бы можно было вернуться в тот коридор, я бы не стал звать ее гулять.

Я бы просто встал рядом.

Молча.

Как будто так и надо.

Как будто у меня было право.

Мать ворочается за стеной. Телевизор шипит помехами.

На подоконнике у меня теперь стоит кактус. Она говорила, кактусы - это для тех, кто боится любить, потому что их не надо поливать.

Кактус сдох через месяц.

Я его тоже не поливал.

***

Ночной рейс

Он работал в такси двадцать три года.

"Волгу" списали, потом "десятку", теперь вот "Логан" - пластик дешевый, печка еле дышит. Но привык. Ночная смена, тихо, город чужой, пассажиры спят на заднем сиденье, и никто не спрашивает, как жизнь.

Кроме неё.

Она садилась всегда на переднее. Первый раз - лет пятнадцать назад, декабрь, скользко, она выскочила из подъезда в тонких сапогах и без шапки.

- До областной, быстро.

По дороге молчала. Только в зеркало заднего вида смотрела - не на дорогу, на него. Потом спросила:

- А вы всегда ночью?

- Всегда.

- Почему?

Он пожал плечами.

- Днём люди разговаривают".

Она хмыкнула, полезла в кошелек.

С тех пор стала садиться часто. Раз в неделю, иногда реже. Всегда ночью, всегда на переднее, всегда без шапки. Он включал печку на полную. Она говорила:

- "Душно у вас".

- "На улице минус двадцать".

- "Ну и что".

Она не называла адресов. Просто говорила: "Давайте покружим". И он кружил. По набережной, по спальным районам, мимо круглосуточных аптек и пустых остановок. Счетчик мотал километры, она платила наличкой, совала в щель между сиденьями, чтоб не коснуться его руки.

Никогда не касалась.

Ни разу.

Однажды он спросил:

- "Ждете кого-то?"

Она долго смотрела в боковое стекло. Потом сказала:

- "Жду".

- "Дождетесь?"

- "Не знаю".

И замолчала до самого конца маршрута. В тот вечер он впервые не включил печку. Ей, наверное, было холодно. Но она ничего не сказала.

Сейчас у него "Логан" с разболтанной подвеской и запах дешевого освежителя. Она не садится уже пять лет.

Он знает, где она живет. Иногда ночью, когда нет заказов, он проезжает мимо её подъезда. Свет горит на третьем этаже, справа. Шторы всегда задернуты.

Он не останавливается. Просто сбрасывает газ, смотрит на окна, пока позволяет разметка, и едет дальше.

Счетчик не включает.

Жена спрашивает: "Чего ты всё ночами? Здоровье не железное". Он молчит.

Как-то летом, в четыре утра, он стоял на заправке, пил жидкий кофе из пластика. Рядом мужик с фурой жаловался на логистику.

- "А ты чего не спишь?" - спросил мужик.

Он посмотрел на темное небо.

- "Привык".

Допив, смял стакан. Выкинул в урну, промахнулся. Не стал поднимать.

Поехал круги.

кавычки прямые ты русския язык понимаешь?

- До областной, быстро.

- А вы всегда ночью?
- Всегда.
- Почему?
- Днём люди разговаривают.

- Душно у вас.
- На улице минус двадцать.
- Ну и что.

- Давайте покружим.

- Ждете кого-то?
- Жду.
- Дождетесь?
- Не знаю.

- Чего ты всё ночами? Здоровье не железное.

- А ты чего не спишь?
- Привык.

***

Соседи

Она въехала в августе.

Коробки, сумки, фикус в ведре. Лифт не работал, она таскала всё на пятый, красная, злая, в джинсах с дырой на колене. Он курил на лестнице, смотрел, как она пыхтит.

- Помочь? - спросил.

- Сама, - сказала она.

Фикус уронила на третьем этаже. Земля рассыпалась, корни торчат. Стоит, смотрит. Он подошел, поднял ведро, ссыпал землю обратно.

- Поливать хоть умеешь? - спросил.

- Разберусь, - сказала она.

Больше он не предлагал.

Она работала ночами. Он слышал, как в два часа хлопает дверь, как гремят ключи, как она возится на кухне. Стены тонкие. У нее радио играло тихо, какой-то джаз. У него телевизор гудел без звука.

Однажды встретил в лифте.

- Не спится? - спросила.

- Привык, - ответил.

Она кивнула.

В лифте ехали молча. Между ними - полметра, фикус в коричневом горшке и тринадцать этажей тишины.

Фикус сох.

Он заметил через неделю. Листья желтые, поникшие. Она поливала? Не поливала? Он стоял у своей двери, смотрел на подоконник в конце коридора. Чужой фикус, чужая дверь, чужая жизнь.

Не его дело.

Вечером она вышла курить. Он курил уже. Стояли рядом, выпускали дым в открытое окно.

- Фикус дохнет, - сказал он.

- Знаю.

- Ты его поливаешь?

- Ага.

- Сколько?

- Ну. Как вспомню.

Он докурил, заткнул бычок в пустую пачку.

- Раз в три дня. Полстакана.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

- Ты всегда всё замечаешь?

- Нет.

- А фикус заметил.

- Он на виду.

Она хмыкнула. Улыбнулась. Он увидел впервые.

Фикус ожил. Новые листья, зеленые, дурацкие.

Он проходил мимо и смотрел. Иногда она оставляла дверь приоткрытой, слышно джаз. Он не стучал. Просто шел к себе, включал телевизор без звука, смотрел на стену.

Однажды ночью радио у нее замолчало в час. Потом шаги. Потом стук в его дверь.

- Соль есть?

- Есть.

- Дай.

Она стояла в растянутом свитере, босиком. Волосы мокрые. На шее - тонкая цепочка, кулон прячется под ворот.

- Спать не мешаю? - спросила.

- Не сплю, - сказал он.

Сходил на кухню, принес солонку. Она взяла. Пальцы сухие, теплые.

- Верну, - сказала.

- Не торопись.

Она ушла. Дверь не закрыла до конца. Он стоял в коридоре, слышал, как на ее кухне что-то шипит на сковородке.

Через пять минут она выключила плиту, и стало тихо.

Соль он забрал через неделю. Она оставила солонку на подоконнике, рядом с фикусом. Горшок переставили - теперь фикус стоял ровно посередине, между ее дверью и его.

Как часовой.

В ноябре она уехала.

Не сказала куда. Просто исчезла. Джаз не играл, дверь молчала. Фикус стоял на подоконнике. Он поливал его раз в три дня, полстакана.

Через месяц пришла смска с незнакомого номера:

- Жив?

Он набрал ответ. Стер. Набрал снова.

- Фикус жив. Ты где?

Отправил.

Ждал день. Два. Неделю.

Ответа не было.

В январе фикус снова начал сохнуть.

Он поливал чаще, переставлял ближе к свету, разговаривал с ним. Глупо. Он знал, что глупо.

В феврале она вернулась.

Он услышал шаги, выглянул в глазок. Стоит у своей двери, копается в сумке. Волосы длиннее. Без шапки.

Он открыл дверь.

- Соль нужна? - спросил.

Она обернулась. Смотрела долго. Глаза красные, с припухшими веками. Улыбнулась.

- Нужна.

- Фикус вон как переживал, - сказал он. - Чуть не сдох.

- Врешь, - сказала она.

- Вру, - согласился он.

Она засмеялась. Он не слышал этот смех пять месяцев. Оказалось, помнил.

- Кофе будешь? - спросила.

- А у тебя есть?

- Нет. Но ты принеси.

Он кивнул.

Пошел к себе, долго стоял на кухне. Руки тряслись. Насыпал ложку, вторую. Рассыпал. Вытер.

В коридоре горел свет. Дверь у нее открыта настежь. Она стояла у подоконника, гладила фикус.

Он подошел. Протянул банку.

- Держи.

- Спасибо.

- Насовсем? - спросил.

Она убрала руку с листа. Повернулась.

- А ты?

- Я всегда тут.

- Глупый, - сказала она.

- Знаю.

Она взяла банку, пошла на кухню. Он остался в коридоре. Фикус стоял ровно посередине, между ее дверью и его.

Она выглянула:

- Ты заходить будешь?

- Можно?

- Глупый, - сказала она. - Пятый этаж, одна банка соли, дохлый фикус. Чего тебе можно?

Он не ответил. Переступил порог.

Дверь за ним не закрылась.

***

Второй час ночи

Она звонит всегда во втором часу.

Не каждый день. Раз в неделю, иногда реже. Номер не определяется. Трубку он берет не сразу - ждет, пока телефон продрожит до четвертого гудка. Чтобы не подумала, что ждал.

- Не спишь? - спрашивает.

- Работаю, - отвечает.

Врет. Уже три года как не работает. Сидит в темноте, смотрит в окно на пустую трассу. Телефон греет ухо.

- Что делаешь?

- Чай пью.

- Врешь.

- Откуда знаешь?

- У тебя чайник свистит. Слышно же.

Он смотрит на чайник. Холодный, старый, стоит на плите уже неделю.

- Починил, - говорит. - Теперь не свистит.

Она молчит. Длинно, тяжело. Слышно, как дышит в трубку.

- А я кофе хочу, - говорит. - У нас в автомате вообще отрава.

- Купи нормальный.

- Денег нет.

- Занять?

- У тебя?

Он молчит. Она смеется, коротко, без веселья.

- Шучу. Я завтра получу.

- Завтра воскресенье.

- Ну в понедельник.

- В понедельник не платят.

Она вздыхает.

- Помнишь всё.

- Нет.

- А кажется.

- Кажется.

Она опять молчит. За окном проезжает машина, фазы режет темноту. Он смотрит на полосу света на потолке, пока она не гаснет.

- Скучаешь? - спрашивает вдруг.

Голос другой. Не тот, которым про кофе и автомат. Тот голос она оставляет на поверхности, для плавания. Этот - со дна.

- Нет, - говорит он.

- Почему?

- А смысл?

Она не обижается. Она вообще редко обижается. Чаще замолкает.

- Правильно, - говорит. - Смысла нет.

- Ты скучаешь? - спрашивает он.

Вопрос повисает. Секунда, две, три. На том конце шум - то ли ветер, то ли она закрыла окно.

- Я спать хочу, - говорит. - Завтра к восьми.

- В воскресенье.

- А, да. Ну значит в понедельник.

- В понедельник к восьми.

- Ага.

Она не прощается. Просто ждет. Он тоже ждет. Кто первый положит трубку - тот сдался.

- Ладно, - говорит она. - Чай свой пей.

- Пью.

- С чем?

- Пустой.

- Вредно.

- Знаю.

- Ну давай.

- Давай.

Гудки. Он держит телефон, пока экран не гаснет. Потом ставит на зарядку, идет на кухню. Наливает воды в чайник. Включает.

Чайник свистит.

Он не пьет чай. Стоит, смотрит, как пар уходит в темноту. Потом выключает, выливает воду, ставит на место.

Сухой.

Через три дня звонка нет.

Через четыре он сам набирает. Трубку берут не сразу. Потом женский голос, не её:

- Алло?

- Ошибся, - говорит он и сбрасывает.

Идет курить на лестницу. Руки дрожат, зажигалка выпадает. С четвертого раза прикуривает.

Дым горький. Или не дым.

Он курит и считает ступеньки. Между пятым и четвертым - десять. Он знает, потому что носил тогда коробки. Ее коробки. Свои он не помнит.

Возвращается в квартиру. Телефон молчит. Ставит на беззвучный режим. Потом снимает.

Ждет.

Звонок в час сорок семь.

- Привет.

- Привет.

- Я не одна звоню, - говорит она.

- Знаю.

- Откуда?

- Догадался.

Она молчит. Он слышит - не ветер, не улица. Тишина. Значит, дома.

- Я думала, ты перезвонишь.

- Я перезвонил.

- В четверг.

- Да.

- Это был не четверг.

- Я знаю.

Она вздыхает. Трубку не бросает.

- Слушай, - говорит. - А чего ты хочешь вообще?

Вопрос, которого он боялся три года. Который обходил по краю, как яму, которую видишь, но делаешь вид, что не видишь.

- Не знаю, - говорит.

- Думай.

Он думает. Чайник молчит. Телефон греет ухо. За окном ни одной машины.

- Хочу, - говорит, - чтобы ты не звонила во втором часу.

Она молчит.

- И чтобы звонила, - добавляет.

- Это всё?

- Нет.

- Что еще?

Он закрывает глаза. В темноте - только ее голос.

- Хочу, чтобы ты приехала.

- Куда?

- Ко мне.

- Зачем?

- Кофе пить.

Она долго молчит. Потом тихо:

- У те же нет кофе.

- Куплю.

- Какой?

- Нормальный.

- Дорогой?

- Дорогой.

- Я не люблю дорогой.

- А какой любишь?

Она не отвечает. Слышно только дыхание - ровное, чуть сбивчивое.

- Я не могу приехать, - говорит.

- Почему?

- Потому что тогда придется остаться.

- Оставайся.

- А утром?

- Утром тоже.

Она смеется. Коротко, без веселья. Но не так, как в прошлый раз. По-другому.

- Ты дурак, - говорит.

- Знаю.

- Нет. Ты правда дурак. Три года молчать, чтобы потом сказать такое в час ночи.

- В час пятьдесят три.

- Какая разница.

- Никакой.

Она замолкает. Он слышит, как двигается - шорох одежды, скрип кровати. Легла.

- Я позвоню завтра, - говорит.

- Завтра понедельник.

- И что?

- Ты говорила, к восьми.

- Соврала.

- Зачем?

- Чтобы ты не ждал звонка в воскресенье.

- А я ждал.

- Знаю.

Она замолкает. Потом тихо:

- Я тоже ждала. В четверг.

- Я перезвонил в пятницу.

- Поздно.

- Прости.

- Ничего.

Она не кладет трубку. Он не кладет. Три минуты тишины. За окном начинает светать. Серо, медленно, как сквозь вату.

- Спи, - говорит он.

- Не хочу.

- Надо.

- С тобой?

Он закрывает глаза. В груди - то ли боль, то ли воздух закончился.

- Со мной нельзя, - говорит.

- Почему?

- Потому что я тогда не усну вообще.

Она молчит. Потом тихо, почти шепотом:

- А я бы уснула.

Он не отвечает. Держит телефон, смотрит в потолок. Полосы от фар нет - трасса пустая, город спит, она где-то там, за сотни километров, лежит в темноте с трубкой у уха.

- Ладно, - говорит. - Давай.

- Давай.

Гудки.

Он встает, идет на кухню. Включает свет. Достает из шкафа банку - новая, еще в пленке. Кофе, дорогой, она не любит.

Открывает. Насыпает ложку в турку. Заливает водой. Ставит на плиту.

Пьет один.

Вкус горький, чужой. Она бы сказала - отрава. Он допивает, моет чашку, ставит в сушку.

В шесть утра приходит смска:

"Купи молоко. Я без молока не пью".

Он смотрит на экран. Потом на чайник. Потом в окно - трасса оживает, фары, фары, фары.

Выходит в коридор.

Обувается.

Берет ключи.

***

Чужая собака

Она появилась в феврале.

Мокрая, худая, с подбитой лапой - сидела у подъезда, тряслась, но не скулила. Он курил на лавке, смотрел, как снег забивается ей в шерсть.

- Чья ты? - спросил.

Она посмотрела. Не заскулила, не завиляла. Просто смотрела.

- Понятно, - сказал он. - Ничья.

Затушил бычок, ушел.

Через час выглянул в окно - сидит. Через два - сидит. В одиннадцать вечера надел куртку, спустился.

- Пошли, - сказал.

Она встала. Пошла.

Дома он постелил ей старую фуфайку в прихожей. Налил воды в миску. Достал из холодильника колбасу, порезал мелкими кусками.

- Ешь.

Она ела. Аккуратно, без жадности. Облизнулась, легла на фуфайку, положила морду на лапы. Смотрела на него.

- Не смотри, - сказал он. - Не нанимался.

Она не отвернулась.

Через неделю он купил ей ошейник. Через две - миску с резиновым дном, чтобы не скользила по плитке. Через месяц перестал запирать дверь в прихожую - она спала теперь у его кровати, на той же фуфайке, свернувшись в кольцо.

Он не называл её по кличке. Потому что клички не было.

- Эй, - говорил он. - Иди есть.

Она вставала, шла.

Соседи спрашивали:

- Собаку завел?

- Не завел, - отвечал. - Прибилась.

- Как зовут?

- Никак.

Они крутили пальцем у виска, но за спиной. Он не видел. Или видел, но ему было всё равно.

В марте она начала ждать.

Он уходил на работу в восемь, она ложилась у двери. Возвращался в семь - она сидела там же. Не бежала встречать, не прыгала. Просто смотрела.

- С утра не ела? - спрашивал он.

Она моргала.

- Дура, - говорил он. - Есть надо.

Она ела. Потом снова ложилась на своё место. Смотрела, как он разувается, вешает куртку, проходит на кухню.

Иногда, поздно ночью, он садился на пол рядом с ней. Не гладил - просто сидел. Она клала голову ему на колено. Тяжелая, теплая.

- Тяжелая, - говорил он.

Не убирал колено.

В апреле она пропала.

Он вернулся с работы - дверь приоткрыта, фуфайка пустая. Обошел все этажи, вышел на улицу, обошел дворы. Кричал:

- Эй! Эй, иди сюда!

Не вышла.

Он искал три дня. Расклеил объявления на столбах, облазил подвалы, спрашивал бабушек у подъездов. Бабушки качали головами.

- Убежала, - говорили. - Безродная она. Безродные всегда убегают.

Он молчал.

На четвертый день она сидела у подъезда.

Та же мокрая шерсть, те же глаза. Грязная, худая. Лапа зажила.

Он остановился в двух метрах.

- Ты где была? - спросил.

Она смотрела.

- Я спрашиваю: ты где была, дура?

Она не скулила. Не виляла. Просто сидела.

Он подошел. Сел на корточки. Протянул руку - она лизнула пальцы.

- Пошли, - сказал.

Она встала. Пошла.

Через год он переехал.

Другой район, другой дом, другой подъезд. В новой квартире он постелил ей фуфайку у батареи - она любила тепло. Купил новую миску, лежанку на алиэкспрессе, три игрушки, которые она не трогала.

- Жирная стала, - говорил он. - Есть меньше надо.

Она смотрела. Он вздыхал, доставал колбасу.

В июне она заболела.

Врач сказал: возраст, сердце, ничего не сделать. Он сидел в коридоре клиники, смотрел на белую стену. Потом забрал её, привез домой.

- Эй, - сказал. - Ты это. Давай не сейчас.

Она лизнула его руку.

Она умерла в четверг, в пять утра.

Он проснулся - в комнате было тихо. Слишком тихо. Опустил руку с кровати, коснулся шерсти. Холодная.

Он сидел на полу до рассвета. Не плакал. Просто сидел, гладил её по голове, говорил:

- Ну ты чего. Ну ты чего, дура.

Она не отвечала.

Он похоронил её за городом, под берёзой. Насыпал холмик, положил сверху её миску - вверх дном.

- Чтобы не улетела, - сказал.

Дворник помог закопать. Спросил:

- Чья собака-то?

- Моя, - сказал он.

Впервые за два года.

Дома было пусто.

Он ходил по комнатам, трогал вещи. Её миска - убрал в шкаф. Игрушки - сложил в пакет. Фуфайку оставил.

Лежанка стояла у батареи. Он садился рядом, смотрел в окно. Потом ложился на пол, прямо на фуфайку.

Шерсть пахла ею.

Он закрывал глаза. Дышать было трудно.

Через месяц соседка постучала в дверь.

- У вас собака? - спросила.

- Нет, - ответил.

- А я слышу. Ходит кто-то. Скребится.

Он замер.

- Когда?

- Ночью. Часа в два.

Он кивнул, закрыл дверь.

Ночью не спал. Сидел в темноте на кухне, слушал. В два часа из прихожей - скрежет. Тихий, осторожный, будто когти по плитке.

Он не включал свет. Подошел к двери.

В глазок - ничего. Пустой коридор, лампа дежурного света.

Он открыл дверь.

Никого.

На пороге - лужица талой воды. И мокрый отпечаток лапы.

Он стоял долго. Потом сел на корточки, провел пальцем по следу.

- Дура, - сказал.

Никто не лизнул руку.

***

Четверг, забытый хлеб

Она ушла в четверг.

Не собрала вещи, не хлопнула дверью. Просто ушла за хлебом в магазин за углом и не вернулась. Он ждал два часа. Потом позвонил - телефон выключен. Через три дня пришла смска: "Прости".

Он стер, не ответив.

Хлеб так и остался лежать на столе. "Бородинский", кирпичиком, в прозрачном пакете. Она всегда брала Бородинский, хотя он просил белый.

- Белый - вата, - говорила. - Есть нечего.

- А черный?

- Черный - это хлеб.

Спорить было бессмысленно. Она не спорила - она ставила точку. И точка эта лежала теперь на кухонном столе, черствела, покрывалась плесенью.

Он не выкидывал.

Первый месяц он еще ждал.

Не признавался себе, но не застилал её сторону кровати, не убирал её кружку из сушки, не выключал зарядку в прихожей - вдруг вернется, а телефон сел.

Она не возвращалась.

Второй месяц он перестал мыть посуду. Не всю - только свою. Её кружка стояла в сушке, чистая. Он не прикасался к ней. Даже когда передвигал тарелки, обходил, будто стеклянная.

Третий месяц он начал разговаривать с хлебом.

- Ну и дура, - говорил. - Белый вкуснее. Просто ты упрямая.

Хлеб молчал. Плесень расползалась зелеными пятнами.

- Я выкину, - говорил он. - Вот завтра точно выкину.

Не выкидывал.

Четвертый месяц пришла открытка.

Почтовый ящик, белый конверт, внутри - картинка с морем. Пальмы, песок, синяя вода. На обороте:

Здесь тепло. Ты бы замерз.

Почерк её. Буквы круглые, детские.

Он перечитал пять раз. Потом положил открытку на стол, рядом с хлебом. Стоял, смотрел.

- Глупая, - сказал. - Я всегда мерзну. Ты же знаешь.

Ответ не пришел.

Пятый месяц он купил белый хлеб.

Нарезной батон, мягкий, в синем пакете. Отрезал кусок, намазал маслом, съел. Было вкусно.

Бородинский лежал рядом. Черствый, в плесени, в том же пакете.

Он смотрел на оба.

- Не умею я один есть, - сказал.

Батон доел. Черный оставил.

Шестой месяц он перестал ждать.

Не специально - просто однажды утром встал, застелил её сторону кровати. Не убрал подушку, но расправил одеяло. Ровно, без складок.

Зарядку в прихожей выдернул из розетки.

Вечером пришло письмо. Другое море, скалы, серое небо.

"Здесь холодно. Я без шапки".

Он сидел на полу в прихожей, держал открытку. Час. Два.

- А я тебе говорил, - сказал. - Надевала бы.

Письмо легло на стол.

Седьмой месяц - звонок.

Ночь, час, экран вспыхнул чужим номером. Он взял трубку сразу.

- Алло?

Тишина. Дыхание.

- Ты где? - спросил.

- Далеко, - сказала она.

Голос другой. Уставший, севший. Будто не пила неделю.

- Там холодно? - спросил.

- Холодно.

- Шапку купи.

- Купила.

- Какую?

- Вязаную. С помпоном.

Он представил. Она ненавидела помпоны.

- Врешь, - сказал.

- Вру, - согласилась. - Без помпона.

Она молчала. Он молчал.

- Хлеб еще не съел? - спросила вдруг.

- Нет.

- Совсем дурак.

- Знаю.

- Выкинь.

- Не могу.

- Почему?

Он посмотрел на стол. "Бородинский" лежал в углу, серый, мертвый. Рядом - две открытки, кружка, ее резинка для волос, которую он нашел под диваном в мае.

- Потому что тогда ты не вернешься, - сказал.

Она долго молчала.

- Я и так не вернусь, - сказала.

- Знаю.

- И ты не приедешь.

- Знаю.

- И ничего не будет.

- Знаю.

- Тогда зачем?

Он закрыл глаза.

- Затем, что у меня на столе лежит твой хлеб. И пока он лежит - ты есть.

Она заплакала.

Он не слышал, как она плачет, никогда. Даже когда умерла её бабушка, она не плакала. Сидела, смотрела в стену, молчала.

А тут - плакала.

- Я дура, - сказала.

- Знаю.

- Прости меня.

- Не за что.

- За всё.

- Не за что, - повторил. - Ты просто ушла за хлебом.

Она всхлипнула.

- Я больше не пеку, - сказала. - Там продают другой. Мягкий, как вата.

- Белый?

- Белый.

- Вкусный?

- Не знаю. Не пробовала.

- Почему?

- Потому что ты не рядом.

Он молчал. Слышал, как она дышит.

- Я приеду, - сказала. - Можно?

- Зачем?

- За хлебом.

Он смотрел на "Бородинский". Плесень покрыла всю корку, пакет запотел изнутри.

- Поздно, - сказал. - Испортился.

Она молчала.

- Я новый куплю, - сказал. - Ты только приезжай.

Она всхлипнула. Потом выдохнула.

- Четверг? - спросила.

- Четверг, - ответил.

- Я в четверг ушла.

- Я помню.

- Теперь в четверг вернусь.

Он сжал трубку.

- Во сколько?

- Вечером. Магазины уже закроются.

- Ничего. Я куплю утром.

- Какой?

- Бородинский.

Она помолчала.

- А ты?

- Что - я?

- Ты какой любишь?

Он открыл глаза. За окном начинало светать.

- Не помню уже, - сказал. - Привык к твоему.

Она выдохнула.

- Я тоже привыкла.

Он повесил трубку в пять утра.

Спать не лег. Достал из шкафа пакет, собрал открытки, кружку, резинку для волос. Хлеб - последним. Завязал, поставил у двери.

В семь пошел в магазин.

Бородинский взял два. Один - на стол. Второй - про запас, вдруг опять уйдет за хлебом и забудет дорогу назад.

Дома поставил чайник. Достал масло, сыр.

В одиннадцать позвонил в дверь.

Он подошел. Замер. Ручка холодная, пальцы не слушаются.

Открыл.

На пороге стояла она. Без шапки, с мокрыми от снега волосами. Худая, бледная. В руках - прозрачный пакет, а в нем - белый батон.

- Вата, - сказала. - Другого не было.

Он смотрел.

- Заходи, - сказал.

Она переступила порог.

Дверь за ней закрылась.