Он стоял на блокпосту у въезда на площадь Вали-Аср уже шестой час.

Утром сменили расписание. После того, что случилось в пятницу, всем велели стоять по двенадцать. Сказали: будут проверять всех. Машины, мотоциклы, пеших. Если кто не останавливается - стрелять.

Он не стрелял ни разу за три года.

Мимо проехал пикап с арбузами. Водитель высунул руку, помахал. Он махнул в ответ, пропустил. Арбузы не проверяют.

Над городом висел дым. Горело где-то в районе бывшей резиденции. Горело уже третьи сутки. Пожарные не могли подобраться, разбирали завалы. Оттуда все еще вытаскивали тела. Вчера вытащили дочь. Сегодня утром - зятя. Старика нашли в первый день.

Он не видел старика никогда. Только на портретах. Портрет висел на стене в караулке - молодой, с черной бородой, с холодными глазами. Другой портрет, Хомейни, висел выше. Тот был старый, с белой бородой, и смотрел мягче.

Вчера приходил мулла. Говорил, что старик теперь шахид. Что его душа с пророком. Что надо молиться и готовиться к отмщению.

Он слушал и кивал. Потом вернулся на пост.

К вечеру подъехала машина с тонированными стеклами. Он поднял руку. Машина остановилась. Из переднего окна высунулось удостоверение - министерство разведки. Он кивнул, махнул: проезжайте.

Машина не тронулась. Заднее стекло опустилось. Оттуда смотрел человек в черной рубашке, без галстука. Лицо серое, глаза красные.

- Ты чей? - спросил человек.

- Пятый батальон, страж Ахмади, - ответил он.

- Давно здесь?

- С восьми утра.

- Устал?

Он молчал. Не знал, что ответить.

Человек смотрел на него. Потом сказал:

- Теперь мы все здесь надолго. Привыкай.

Стекло поднялось. Машина уехала.

Он стоял и смотрел ей вслед. Потом достал сигарету. Прикурил, пряча огонь в ладонях - ветер с севера был холодный и нес гарь.

Мимо прошла женщина в черном, вела за руку мальчика лет семи. Мальчик смотрел на автомат. Женщина дернула его, отвела глаза.

Он отвернулся.

Ночью, когда его сменили, он пошел домой пешком. Автобусы не ходили после десяти. Метро закрыли. Улицы были пустые. Только патрули на перекрестках и слышно, как где-то далеко все еще воют сирены.

Дома жена не спала. Сидела на кухне, пила чай. На столе лежала лепешка, сыр, зелень.

Он сел. Подвинул тарелку. Есть не хотелось.

- Что говорят? - спросила жена.

- Ничего не говорят, - ответил он.

- Кого назначили?

- Еще не знаю. Говорят, сына. Говорят, внука Хомейни.

Она помолчала. Потом сказала:

- А тебе не все равно?

Он поднял на нее глаза. Она смотрела в стол.

- Мне все равно, - сказал он. - Мне надо стоять на посту.

Он налил чай. Чай был горячий, обжигал горло. Он пил маленькими глотками.

За стеной заплакал ребенок. Жена встала, ушла к нему.

Он сидел один. Только чай на столе. На стене висел портрет Хомейни - тот самый, старый. Он смотрел куда-то мимо, в угол комнаты.

Ахмади смотрел на портрет. Потом перевел взгляд на свои руки. Руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Он разжал их. Налил еще чаю.

Завтра надо было вставать в пять.

Чай остыл. Он допил его одним глотком, поставил стакан в раковину. Прошел в комнату, лег на тахту не раздеваясь. Автомат положил рядом, на пол, чтобы сразу достать.

За стеной жена что-то шептала ребенку. Голос у нее был тихий, ровный. Она никогда не повышала голос, даже когда он приходил под утро, даже когда света не было третий день.

Он закрыл глаза.

Спал плохо. Снилось что-то тяжелое - дым, портреты, лицо человека в черной рубашке с красными глазами. Тот смотрел на него из темноты и повторял: "Привыкай. Привыкай. Привыкай".

Он проснулся от стука в дверь.

В комнате было темно. За окном - ни огня. Весь город лежал в черноте, только далеко на востоке розовело небо - там все еще горело.

Стук повторился. Короткий, резкий, три удара.

Он встал, нашарил автомат, пошел открывать. Жена вышла из комнаты, накинув халат, зажгла свечу - у них была одна на такой случай.

- Я сам, - сказал он.

Открыл дверь.

На пороге стоял мальчишка лет шестнадцати, в форме басиджа, но без оружия. Лицо белое, глаза испуганные.

- Страж Ахмади? - спросил он. Голос срывался.

- Я.

- Приказ. Всем прибыть на площадь Вали-Аср. Срочно. Капитан Реза сказал - бегом.

- Сейчас ночь, - сказал Ахмади. - Моя смена в пять утра.

- Приказ, - повторил мальчишка. - Там это... - Он замялся, посмотрел в сторону, на темную улицу. - Там опять прилетело. В район площади. Много убитых. Надо оцепление, пока народ не повалил.

Ахмади посмотрел на жену. Она стояла со свечой в руке, не двигалась.

- Обуйся, - сказала она тихо. - На улице холодно.

Он кивнул. Вернулся в комнату, надел берцы, затянул шнурки. Проверил рожок в автомате. Накинул куртку поверх формы.

В дверях остановился. Обернулся.

- Не жди, - сказал он. - Ложись.

Жена молчала. Свеча дрожала в ее руке, тени ходили по стенам, по портрету Хомейни, по лицу ребенка, который выглядывал из-за ее спины.

Он вышел.

На улице было холодно. Мартовская ночь, сырая, с ветром, который нес гарь с востока. Он пошел быстро, почти бегом. На перекрестке, где вчера стоял его пост, сейчас никого не было - только пустая будка и остывшая печка.

Чем ближе к площади, тем больше становилось народу. Люди шли в ту же сторону - не толпой, а поодиночке, молча. Кто в форме, кто в гражданском. У некоторых в руках были фонарики, лучи света шарили по асфальту.

Впереди, в районе площади, небо светилось оранжевым. Там горело сильно - не так, как резиденция, а шире, размазаннее. Он ускорил шаг.

Когда вышел на проспект Каргар, увидел.

Прямое попадание в жилой дом. Старый, пятиэтажный, из тех, что строили еще при шахе. Фасада не было - только проваленные квартиры, торчащая арматура, куски стен, на которых еще висели обои. В одной из комнат, на третьем этаже, остался висеть шкаф - белый, с зеркалом, и зеркало почему-то не разбилось.

Внизу копошились люди. Спасателей было мало, работали в основном местные - разбирали завалы руками, передавали друг другу ведра с обломками, кричали: "Тише! Тише! Может, кто живой!"

Он остановился. Не знал, куда идти. Приказ был - на площадь, но площадь перекрыли, там работали пожарные машины, мигалки, военные.

К нему подбежал капитан Реза. Лицо у капитана было черное от копоти, на лбу запеклась кровь, но он не замечал.

- Ахмади! - заорал он, перекрывая шум. - За мной!

Они побежали вдоль проспекта. Мимо неслись носилки, на носилках лежало что-то, накрытое простыней, и простыня насквозь пропиталась красным. Мимо вели женщину, она шла сама, но не смотрела под ноги, и лицо у нее было пустое.

Капитан остановился у грузовика, набитого мешками с песком.

- Будешь стоять здесь, - сказал он. - Никого не пускать за оцепление. Вообще никого. Даже журналистов, даже басиджей, даже мулл. Только спасателей и военных с пропусками. Понял?

- Понял.

- Если кто полезет - стрелять в воздух. Если не остановятся - по ногам.

Капитан убежал. Ахмади остался один.

Он стоял у грузовика и смотрел, как из-под завалов достают людей. Одного за другим. Некоторые еще шевелились, большинство - нет. Крики, плач, мат, команды - все смешалось в один тяжелый гул.

К нему подошла старуха в черном. Лицо закрыто платком, видны только глаза - белые, выцветшие.

- Сынок, - сказала она тихо. - Там моя внучка живет. Четвертый этаж, квартира двенадцать. Пусти, я посмотрю.

Он покачал головой.

- Нельзя, мать. Приказ.

- Сынок, - повторила она. - У нее двое детей. Муж на фронте, в Сирии еще с прошлого года. Пусти.

- Нельзя.

Она смотрела на него. Потом повернулась и пошла вдоль оцепления, искать дыру.

Он смотрел ей вслед. Потом перевел взгляд на дом. Шкаф с зеркалом все еще висел на третьем этаже. Зеркало блестело в свете пожаров.

Мимо пронесли носилки. Он посмотрел на них. Там лежала девочка лет пяти, вся в белой пыли, с открытыми глазами. Она не моргала. Рядом с носилками бежала женщина, рвала на себе волосы и выла - длинно, страшно, не замолкая.

Он отвернулся.

Достал сигарету. Прикурил, пряча огонь в ладонях. Руки дрожали. Он смотрел на них и не мог остановить дрожь.

За спиной продолжали выть сирены.

Вернулся домой. Жена спала, обняв ребенка. Свеча догорела.

Он сел на табуретку. Снял берцы. Поставил автомат в угол.

За окном сверкало.

Он смотрел на свои руки. Руки лежали на коленях спокойно.

За стеной заплакал ребенок. Жена завозилась, зашептала что-то, успокаивая.

Он не шевелился.

Через минуту жена вышла в кухню. Увидела его, замерла.

- Ты вернулся, - сказала она тихо.

Он кивнул.

- Есть будешь?

- Нет.

Она постояла, глядя на него. Потом подошла к плите, зажгла конфорку - газ еще давали. Поставила чайник.

- Там вода есть? - спросил он.

- Нет. Но можно растопить снег на балконе.

- Не надо.

Она села напротив. Смотрела на него.

- Что там?

- Дом разбомбили. Жилой. На Каргаре.

- Много?

- Много.

Она молчала. Чайник закипел, она налила ему чаю. Поставила стакан.

Он взял стакан. Руки не дрожали. Он пил маленькими глотками.

- Хасан? - спросила она.

- Ушел к себе.

- Он жив?

- Жив.

Она кивнула.

За стеной снова заплакал ребенок, теперь громче. Жена встала, ушла к нему.

Он сидел один. На стене висел портрет Хомейни. Ахмади смотрел на портрет. Потом на свои руки.

Чай остывал.

Он допил его одним глотком. Поставил стакан в раковину. Лег на тахту, не раздеваясь.

За стеной жена укачивала ребенка. Напевала что-то тихое, старинное.

Он закрыл глаза.

Спал плохо. Снилась девочка в белой пыли, с открытыми глазами. Она не моргала. Рядом бежала женщина и выла.

Он проснулся. В комнате было темно. За стеной тихо.

Он встал. Подошел к окну.

Город лежал в черноте. Ни одного огня. Только далеко на востоке розовело небо - там все еще горело, или уже вставало солнце.

Он не знал, сколько простоял у окна.

Потом вернулся на тахту. Лег. Закрыл глаза.

Завтра надо было вставать в пять.

Он лежал на тахте и слушал тишину.

Тишина была неправильная. Слишком плотная, слишком густая. За ней всегда что-то стояло.

За стеной жена перестала напевать. Ребенок затих. Только где-то далеко, может на востоке, может на севере, еле слышно подвывали сирены. Или не сирены. Может, просто ветер.

Он лежал, не открывая глаз.

Потом услышал шаги. Жена прошла мимо, села на табуретку у стола. Слышно было, как скрипнуло дерево. Потом чиркнула спичка - она зажгла новую свечу.

- Ты не спишь? - спросила она тихо.

- Нет.

- Я тоже.

Он открыл глаза. Повернул голову. Она сидела в профиль, освещенная свечой. Лицо усталое, под глазами чернота. Смотрела на огонь.

- Что там было? - спросила она. - На самом деле.

Он молчал. Потом сказал:

- Дом. Пятиэтажный. Прямое попадание.

- Много?

- Много.

Она кивнула. Не оборачивалась.

- Хасан брата искал, - добавил он.

- Нашел?

- Не знаю. Не спросил.

Она помолчала. Потом встала, подошла к окну. Отодвинула занавеску.

- На востоке все еще горит, - сказала она. - Не потушили.

- Там резиденция. Третьи сутки.

- Третьи сутки, - повторила она.

Она стояла у окна долго. Он смотрел на ее спину, на платок, накинутый на плечи. Платок был старый, выцветший, еще от ее матери.

- А знаешь, - сказала она не оборачиваясь, - я сегодня днем думала. Если бы не ребенок, ушла бы к маме в Кум. Там тише.

- В Куме тоже бомбят.

- Знаю. Но там хоть родные.

Он не ответил.

Она повернулась. Подошла к тахте, села на край, рядом с ним.

- Ты как думаешь, - спросила она тихо, - это надолго?

- Не знаю.

- Война?

- Война.

Она смотрела на него. В темноте глаз не было видно, только отблески свечи на зрачках.

- А мы?

- А мы здесь.

Она положила руку ему на грудь. Рука была холодная.

- Ты устал, - сказала она.

- Нет.

- Я вижу. Ты устал.

Он молчал. Она сидела рядом, гладила его по груди, по плечу, по руке. Потом наклонилась, прижалась щекой.

- Побудь так, - сказала она. - Просто побудь.

Он лежал и смотрел в потолок. Свеча горела на столе, тени ходили по стенам, по портрету Хомейни. Старик смотрел в свой угол, все так же мягко, все так же мимо.

За стеной снова заплакал ребенок.

Жена вздохнула, поднялась, ушла к нему.

Он остался один.

Через минуту она вернулась с ребенком на руках. Мальчик лет трех, закутанный в одеяло, тер глаза кулаком, хныкал.

- Боится один, - сказала она. - Можно, он тут полежит?

Он подвинулся. Она положила ребенка между ними. Мальчик сразу прижался к нему, ткнулся носом в бок, затих.

Они лежали втроем на узкой тахте. Свеча догорала, фитиль чадил, пламя дергалось.

- Расскажи что-нибудь, - попросила жена тихо.

- Что рассказать?

- Не знаю. Что-нибудь хорошее.

Он молчал. Долго. Потом сказал:

- Когда я был маленький, мы ездили к морю. В Бендер-Аббас. Отец работал там на стройке, взял нас с мамой на лето. Я в первый раз увидел море.

Она не отвечала, слушала.

- Оно было не такое, как я думал. Я думал, оно голубое. А оно было зеленое. И теплое. Как чай. Я зашел по пояс, а дна не достал. Испугался сначала. А потом отец подплыл, сказал: не бойся, вода держит.

Ребенок сопел, засыпая.

- Он умел плавать, отец? - спросила жена.

- Хорошо умел. Он в море вырос, в рыбацкой семье. Говорил, море - это как небо, только наоборот.

Она улыбнулась в темноте. Он не видел, но почувствовал.

- Хорошее, - сказала она. - Спасибо.

Он закрыл глаза.

Сирены не выли. Пока.