Белоус Олег
Не будите Зверя!

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
Оценка: 9.64*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жесткая боевая фантастика о интригах и войне могущественных корпораций, где орбитальные колонии О"Нила, поверхность планет и даже сам космос становятся полями сражений. Алексей Данилов - молодой офицер, впервые сталкивается с предательством тех, кого считал семьей, кого считал боевыми братьями. Чтобы спасти любимую, ему придется нарушить присягу и бросить вызов миру, в котором человеческая жизнь давно обесценена. Но что он выберет, когда цена ошибки собственная жизнь и жизнь любимой?
  Даже заяц, загнанный в угол, становится тигром
  
  Пенелопа Уильямсон
  
  Я - кара Господня. Если вы не совершали смертельных грехов, Господь не пошлет вам кару в лице меня!
  
  

Предисловие

  
  Жесткие губы Марка Воронова едва заметно искривились в легкой улыбке.
  
  Он стоял в шлюзовой и смотрел в иллюминатор. Пейзаж Марса подавлял чужеродностью. Бескрайние просторы рыжевато-коричневой пустыни под странного, розового цвета небом, словно хранившим тайны древних цивилизаций, уходили к необычайно близкому горизонту. С неба смотрело солнце - удивительно маленькое, не алое, как на Земле, а тускло-белое. У дальнего горизонта пробивала муть неба гигантская гора, будто размашисто нарисованный тушью по окрашенной в бурые цвета бумаге. Что это было? Павлина? Аскрийская? Он, земной физик, плохо ориентировался в марсианской топографии. (гора Павлина - потухший вулкан на Марсе, расположенный в провинции Фарсида, рядом с марсианским экватором. К северу от него находится вулкан гора Аскрийская, а к югу - вулкан гора Арсия).
   'Черт возьми, вот я и на чертовом Марсе! Здесь будет первое настоящее поселение за пределами Земли. Все прежние станции и заводы на орбите и Луне - игра в песочнице на заднем дворе Земли. А это - дальнее Заземелье. Суровый, чужой, но отныне Марс наш'.
  
  И пусть его доставили сюда против воли и Марс был для него огромной, величиной с планету, тюрьмой, без права возвращения на Землю. Сквозь горечь и злость пробивалось другое чувство - гордость. Необъяснимая, иррациональная гордость пионера. Ему предстояло не просто выжить - силой воли и упрямства доказать планете: человек не просит разрешения. Человек приходит и строит. Он никогда не думал, что жизнь примет такой неожиданный поворот. Еще совсем недавно он вел размеренную жизнь вполне обеспеченного, семейного человека. Работал в уютной лаборатории на Земле, в прекрасном древнем городе Белграде и коллеги сулили ему блестящие перспективы.
  
  Недолгое шипение, пока земной воздух откачивался из шлюза посадочного модуля 'Енисея'. Сигнальная лампочка на стене загорелась зеленым. Тяжелые двери бесшумно распахнулись, он постоял, собираясь с духом и, шагнул на марсианскую поверхность. Сердце забилось чаще. Несмотря ни на что он не мог не волноваться - не так много людей побывали так далеко от родной планеты.
  
  'Господи, зачем я сюда попал? Но он не жалел о своем решении - путешествии в один конец. Он уплатил адекватную цену!'
  
  Марк оглянулся. Никогда он не предполагал, что кривая жизни забросит так далеко от родной планеты и близких. При мысли о жене и детях сердце болезненно сжалось, и он усилием воли прогнал эти мысли.
  Трудно представить ощущения человека, который позавчера по собственным биологическим часам лег в камеру сна, вчера проснулся на корабле в дальнем космосе, а сегодня стоит на почве чужой планеты.
  Марк услышал негромкое гудение электромоторов и обернулся. Из невидимого ему грузового шлюза один за другим выезжали из-за угла спускаемого аппарата автоматические погрузчики и разгружали надувные модули будущего поселения на песок. Несколько 'танчиков' универсальных инженерных роботов (УИР) деловито копались отвалами в грунте, роя котлованы под жилища - для защиты от космической радиации будущий город будет в основном подземным.
  
  В наушниках щелкнуло, и привычный баритон, начальника будущей базы разрезал тишину:
  
  - Воронов, как слышите меня? Прием!
  
  Марк сжал губы в злобную строчку.
  
  - Слышу хорошо, - он откашлялся - в горле запершило, словно туда попала марсианская пыль, - Все в порядке, приступаю к осмотру территории.
  
  - Не торопись. Хорошенько осмотри периметр, - связь оборвалась.
  
  Он осторожно шагнул по марсианской почве, и следы, глубокие и четкие, остались в рыжем марсианском грунте, словно памятники человеку, стремящемуся покорить новый мир.
  
  Он сделал шаг. Второй. Марсианская пыль, поднятая ботинком, осела медленно, торжественно.
  
  Непривычная гравитация делала походку кинематографично-медленной, но с каждым движением Марк все больше привыкал к новым условиям.
  
  И в этой тишине вдруг отозвалось эхом давно заученное, почти забытое - чувство первой строчки новой книги. Не его диссертации. Главы из книги, что пахла старым переплетом и обещанием приключений. Где капитан Блад принимал командование белопарусной шхуной. Где Д'Артаньян впервые скрещивал шпагу с врагом - мерзавцем. Где Сайрус Смит осматривал только сто открытый берег.
  
  Марк Воронов ставил отпечаток подошвы на пыли Дальнего Заземелья. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
  
  ... Сверкающий медными листами форштевень пиратского корабля не рассекал темно-зеленую вест-индийскую волну, в ушах не звучал свист рассекаемого ветра, а в руке не лежала рукоять абордажной пиратской сабли. Но в груди бушевало то самое, давно забытое чувство - чувство безграничной свободы, чувство форштевня, рассекающего волну неизведанного моря. И пусть его корабль был сшит из титана и кевлара, а море было из ржавой марсианской пыли - он был его капитаном.
  
   И, пожалуй, так он не был счастлив ни разу за прожитые сорок лет.
  

Глава 1

  
  Весна, за четыре месяца до высадки 3-й марсианской экспедиции.
  
  У Белграда собственная главная артерия - улица князя Михаила, сербский аналог Арбата или Невского. Ее воздух густ от ароматов жареной плескавицы, свежего кофе, пыли старых книг и аромата истории. Все здесь дышало южнославянским духом - непокорным и горьким, как полынь. По обеим сторонам, словно стражи эпох, выстроились здания - тяжеловесный неоренессанс и неоклассицизм соседствует с ажурной эклектикой, чьи фасады испещрены балкончиками-клетушками и причудливыми орнаментами, Это создавало ощущение наслоившегося времени.
  
  Неторопливые горожане, любопытные туристы, снимающие взмывающие в небо шпили сербских православных церквей и, завсегдатаи кафе, часами сидящие под полосатыми тентами за столиками уличных кафе, здесь - лишь часть пейзажа. Не пройдя по его булыжникам, не узнаешь настоящего Белграда, чья история тянется от древнеримского Сингидунума.
  
  К одному из особняков, окрашенному в теплый, выгоревший на солнце охристый цвет, бесшумно подкатило робототакси и остановилось. Через миг из дверей вылетел Марк Воронов - ухоженная бородка, усы, залысины, которые он не скрывал, а носил с видом человека, которому нечего доказывать. В XXI веке исправить это - не проблема, но дорого, весьма дорого, а он предпочитал вкладывать деньги в обожаемую семью и детей. В руке он лихо зажал бумажный пакет с логотипом престижной сети супермаркетов 'Фреш' - видимо, с сюрпризом для домашних.
  
  - Берегись! - ломкий, подростковый голос позади.
  
  Марк шарахнулся в сторону. Ничуть не беспокоясь о прохожих, мимо промчалась, балансируя на тихо шипящих ботах, (аналогах роликовых досок, только левитирующих), стайка подростков в разноцветных шлемах и наколенниках. Девочка лет тринадцати проскочила между мамашей с коляской и двумя совершенно седыми пенсионерами, едва не врезавшись в угол здания. Досадное происшествие не ухудшило отличное настроение Марка. Буквально подлетел к подъезду дома на ходу мазнув взглядом по рекламе очередного блокбастера на стене. Что-то на тему Панафриканской войны 2071 года.
  
  Через пару минут мигнул световой индикатор на двери квартиры - искусственный интеллект квартиры узнал хозяина; щелкнул замок, и дверь открылась.
  
  - Я уеду жить в Белград, я уеду жить в Белград. А потом в Москву! - напел он слегка фальшивя. Голос эхом отражался от стен, наполняя пространство радостными вибрациями, - Дорогая, поздравь меня! Я почти гений! - выкрикнул он, не сдерживая переполнявших эмоций.
  
  Он был самым счастливым человеком на свете! Ладно пусть не самым, но одни из самых счастливых и это не подлежало сомнению.
  
  Он был счастлив. Безоговорочно, до головокружения. Сомнений не оставалось.
  
  С детства Марк бредил единой теорией поля - Святым Граалем физики. Десятилетия наука топталась на месте, словно слон в посудной лавке, порождая горы сложной математики, но не давая прорыва. Теория более-менее сносно описывала строение материи на уровне молекул, атомов и нуклонов, но все пути вглубь микромира упирались в незримые, но непреодолимые барьеры. Физики десятилетиями усложняли теорию, вводили новые измерения, придумывали головоломные способы перенормировки, но вместо прорыва - лишь горы изощренной математики, за которой терялась сама физическая суть. И вот он, Воронов, нашел частное решение. Не великое открытие, но уверенный шаг вперед. Его хвалил сам завлаб. В руке он крепко держал бутылку вина - такой повод непременно необходимо отметить! Тем более что впереди ждали два долгожданных выходных дня.
  
  Квартира встретила непривычной тишиной. Уютная двушка в центре Белграда, которую они снимали тринадцатый год и понемногу копили на покупку жилья в Москве, всегда наполняла жизнь и тепло. Везде идеальная чистота, детей не было: старший - в школе при русском посольстве, младшая - в детском садике там же. В прихожей - человекообразная фигура - заряжался от розетки домашний робот по имени Мвамба - незаменимый помощник домохозяйки - его купили, когда стало ясно, что Анна беременна Егором.
  
   Но где же она сама? Она обещала дождаться!
  
  - Анна? - но в ответ - молчание. Марк недоуменно пожал плечами. Что-то случилось? А почему тогда не предупредила? Непонятно!
  
  Он заглянул в детскую и на кухню - никого, тишина, только из окна доносился едва слышный человеческий гул, а из закрытых кастрюль на плите тянуло аппетитным ароматом. Заскочил в спальню и, взгляд зацепился за идеально белый прямоугольник на примятой ткани постели. Он выглядел так инородно, что Марк невольно насторожился. От ликования не осталось и следа. Медленно, словно сапер к взведенной мине, приблизился и поднял листок. Всего несколько наспех нацарапанных почерком жены строк: 'Меня не ищи. Я нашла другого мужчину и полюбила его. Прости, если можешь, ты же знаешь - я всегда была дурой. Будьте счастливы без меня'. Слово 'счастливы' резануло глаза особой, леденящей сердце жестокостью.
  
  Еще днем он строил планы на год вперед, а к сейчас... Его мир рухнул, оставив после себя оглушительную пустоту.
  
  'Родители Марка владели небольшой частной лабораторией, занимавшейся исследованиями и производством высокотехнологичной продукции. Они совершили открытие, которое заинтересовало один из фондов Рокфеллеров, но наотрез отказались его продавать. История закончилась в лучших традициях уголовной хроники: гибель 'при невыясненных обстоятельствах', лаборатория, внезапно оказавшаяся по уши в долгах, и ее таинственный переход к сомнительным личностям. Уже повзрослев, Марк выяснил, что все эти личности были связаны с тем самым заокеанским фондом.
  
  Словом, история грязная. Но что, в сущности, может сделать полиция, когда в дело вступают интересы транснациональных гигантов? Чьи бюджеты сопоставимы с ВВП целых стран, чье влияние на медиа - абсолютно, а 'частные военные компании' - всего лишь благообразный ярлык для армий, превосходящих по мощи вооруженные силы иного государства.
  
  О той, прошлой жизни и о родителях он почти не помнил - был слишком мал, когда они погибли. В памяти остались только сильные мужские руки, подбрасывающие его, хохочущего, к потолку.
  
  Воспитывала сироту жившая в Подмосковье бабушка, бывшая для него всем. И семья для мальчишки, отчаянно скучавшего по родителям, была понятием святым. Друзья считали Вороновых идеальной парой, да и сами они за годы совместной жизни ни разу не дали повода усомниться в прочности союза.
  Не может быть! Нет! В голове скрипели и искрили от напряжения извилины, мельтешили догадки, варианты, идеи и просто обрывки мыслей. Сердце ныло, в висках толчками билась кровь. Странное существо человек - не признает очевидного, надеется на чудо, а если чуда не произошло, в беду все равно не верит. Хотя вот она, беда...
  
  Это какое-то чудовищное недоразумение. Анна вот-вот появится на пороге и со смехом объявит, что это всего лишь розыгрыш. Глупый, чудовищный розыгрыш! И мы посмеемся. Наверное...
  
  Марк ринулся к шкафам, лихорадочно ткнул в сенсор. Створки синхронно распахнулись, до боли пахнуло таким знакомым, таким родным запахом ее духов. Полки зияли безжалостной и оглушительной пустотой: ни разноцветных платьев на плечиках, ни аккуратных стопок белья - ничего.
  
  И лишь на верхней полке, в кромешной тишине, стояли ее куклы. Анна коллекционировала куклы, но не фарфоровых красавиц - она собирала неказистых, сломанных, с отбитыми конечностями и стершейся краской. 'Лечила' их, шила им новую одежду. И потом придумывала каждой свою, непременно печальную, историю. И теперь они молча смотрели на Марка своими стеклянными глазами - безмолвные свидетели того, что от ее жизни здесь не осталось ничего. Кроме них.
  
  Опустошение ударило, почти физически. Он не сел - рухнул на край постели, сломленный неподъемной тяжестью потери. В звенящей тишине в голове пульсировала одна мысль: 'Она ушла. Ушла'. Еще минуту тому назад в жизни все было хорошо, и он игнорировал все сложности мира конца 21 века, все его несправедливости. Он был профессиональный ученый и 'парил' в сфере чистого разума и увлекательном мире субъядерной физики, был выше грязи окружающего мира. Но миг и мир еще одному идеалисту доказал, что это не так - с размаху ударил нечищеным сапогом гопника в лицо. Одна из двух опор, дававших силы жить, - семья разрушилась и, вместе с ней и налаженная жизнь. Анна была для него всем - их взаимоотношениям завидовал весь институт и, от предательства у него подкосились ноги. Он почувствовал себя не просто обманутым, а стремительно пустеющим, как будто из него вытекли все чувства, оставив после себя лишь огромную, зияющую пустоту, холодную и безвоздушную, как вакуум.
  Он замер посредине спальни. Последний шанс. Последний. Откашлялся - горло сжимал спазм.
  
  - Домовой, - произнес хрипло, - а где Анна?
  
  - Марк, - откликнулся через миг домашний искусственный интеллект, - она собрала чемодан и четыре часа тому назад вышла из квартиры. Адрес не оставляла.
  
  Слова 'четыре часа тому назад' прозвучали приговором. Ноги стали ватными, он почувствовал, как пол уходит из-под ног и пошатнулся.
  
  И в эту же самую секунду страшную тишину разорвал резкий, требовательный звонок телефона. Марк вздрогнул, словно от толчка. Посмотрел на экран - напоминание: 'Ясли. 17:00'. Пора ехать забирать дочку...
  
  Тело двигалось на автомате, отдельно от парализованного горем разума. С застывшим, ничего не выражающим лицом-маской, поднялся и двинулся вмиг постаревшей, грузной походкой на выход из спальни. Ему еще предстояло понять, осознать уход жены и собраться с силами для встречи с дочерью.
  
  Четыре дня. Четыре бесконечных дня прошли с того момента, как Марк Воронов узнал, что жена ушла к другому. Четыре дня, за которые его налаженная жизнь самовлюбленного эгоиста, уверенного в исключительном праве на успех, превратилась в кромешный ад. Его будущее всегда виделось ему ослепительным: Нобелевская премия, институты, борющиеся за его внимание, всемирная слава. Что до прочих неудачников, тех, кто не сумел выгрызть у судьбы шанс, - о них он думал мало. Лишь смутно допускал, что каждый из них мог бы стать если не гениальным физиком, то уж по крайней мере уважаемым профессионалом.
  
  И все это рухнуло. Сгорело в одночасье.
  
  В спальне с наглухо закрытыми окнами - удушающая духота; спертый, тяжелый воздух пропитан спиртным и протухшей едой. За окном красный сплюснутый круг солнца сползал к горизонту, не по-весеннему затянутому антрацитовыми тучами, и в комнате - вечерняя полутьма. В молчаливых громадах домов одни за другими вспыхивали сиротливые огоньки окон. На трехногом переносном столике перед Марком на кровати в линялых растянутых штанах и накинутой на голое тело куртке, - наполовину пустые бутылки из-под водки и пива, и заляпанная пальцами рюмка. Между ними сиротливо белела раскрытая упаковка болгарского сыра с надкусанным краем и несколько батончиков подозрительного вида в яркой упаковке. В стене-телевизоре что-то вещали о нарушениях прав человека в французской исламской республике, но Марк не вслушивался.
  
  Алкоголь... - вечный утешитель потерявшихся мужских душ, стал единственным прибежищем. Горьким, обжигающим, но - единственным. Впервые Марк попробовал спиртное на выпускном, в семнадцать лет, и с тех пор позволял себе выпить только по большим праздникам. Теперь же он пил без разбора, закусывая чем придется - даже бесплатной едой для бездомных на основе белка из насекомых. Тупое алкогольное безразличие чередовалось с приступами яростной ненависти к изменнице и отчаяния. Мысли о смерти накатывали волнами, но каждый раз он вспоминал о детях.
  
  Даже в этом состоянии он не забывал покормить Пряника - старенького йоркширского терьера, почти члена семьи. Кто выводил собаку гулять, он не знал и даже не задумывался об этом.
  
  'Дзинь!' - звонкий, надоедливый звук разрывал череп. Марк заторможено повернулся к телефону, почувствовав, как в висках застучало.
  
  - Заткнись, сука!!! - взревел, рука смахнула телефон со стола. Он с глухим стуком грохнулся об пол.
  - Вот так! - произнес довольным голосом потише.
  
  Водка на столе манила влажной прохладой, исходящей искристыми капельками на стекле. Решительно скрутил пробку с бутылки и набулькал в рюмку. Теперь закусить...
  
  Водка огненной струей пролилась по пищеводу. Поднял батончик. Тьфу, какая гадость. Но как закуска сойдет.
  
  Наклонился, пожевывая батончик, поднял с пола телефон и открыл последнее сообщение. 'Уважаемый Марк Александрович, в связи с систематическими прогулами вы уволены'. Сморщился, словно съел что-то кислое, вяло махнул рукой и отшвырнул телефон. Уволили? И черт с ним! Уже ничего не имело значения.
  
  - Дерьмо, - с глубокомысленным видом громко произнес Марк и поднял палец вверх. - Ик... Вся жизнь дерьмо!
  
   Лицо кривилось от эмоций, которые, казалось взорвут его изнутри. Поднял рюмку, несколько мгновений смотрел на нее стеклянным взглядом, затем с раздражением махнул рукой. Да какие тут рюмки! Отшвырнув ее, она со звоном покатилась по полу.
  
  Примерился, цапнул за горлышко бутылку. Водка словно вода полились в горло.
  
  - Да гори оно все пропадом!!! А чего ты кобенишься, Марк? - заорал, обращаясь непонятно к кому. - Смирись, урод! Урод! Урод! Ты же уже и так смирился, придурок...
  
  Обессиленно откинулся. Алкоголь сделал свое дело, злость постепенно унялась, сменившись дикой тоской. Глаза заслезились. Еще сто грамм, и он бы расплакался в алкогольной истерике.
  
  - Ик...ой... - прикрыл рот ладонью. Один глаз мужчины смотрел на бутылку в руке, другой куда-то в сторону окна.
  
  Странный звук из-за закрытой двери детской, наконец пробился сквозь алкогольную 'блокаду'. Марк замер и медленно повернул голову. Больше всего звук напоминал скуление брошенной, оставленной на улице безжалостными хозяевами собачонки.
  
  Пряник? Он повернулся. Собака лежала в лежанке, в полутьме поблескивали коричневые искорки глаз. 'А тогда кто?' Марк осторожно опустил бутылку на столешницу и обернулся к детской.
  
  Поднялся. Пошатываясь прошел мимо блестящих пластиком встроенных шкафов коридора и открыл дверь детской. Дочь, обнявшись со старшим братом, сидела на диванчике. При звуке открывшейся двери Эля, обожаемая, долгожданная, подняла взгляд на отца. Взгляд, наполненный ужасом. Кристально чистым ужасом. Из глаз безостановочно катились слезы. Так плачут только дети. Чисто, светло и безнадежно. И некому сказать, что все будет хорошо и плохое пройдет. Солнце улыбнется и вернется потерянное счастье. Гоша, с покрасневшими глазами, глядел с немым укором и вызовом.
  
  - Папа? - пискнула с какой-то непонятной надеждой Эля.
  
  Кадык мужчины дрогнул.
  
  'Как же я докатился до такой жизни, что меня боятся собственные дети?'
  
  В этот момент что-то внутри него надломилось.
  
  - Сейчас! Сейчас... - вытянул ладони вперед Марк, попятился. Тихо прикрыл дверь, слегка шатнувшись, подобрался к зеркалу в спальне. Хорош! Нечего сказать! Из полумрака смотрела гнусная рожа. Именно рожа - он не мог это назвать иначе. Отечное землисто-бледное лицо с мешками под покрасневшими глазами, заросло густой шетиной, с безумным взглядом. В них плавала тупая, животная покорность собственной участи. Будто тот, кто жил внутри, давно сдался и безучастно наблюдал за разложением собственной оболочки со скучающим безразличием.
  
  Стоп! А какое сегодня число? Он вспомнил сообщение об увольнении из института и это придало разбитому телу странных сил и до стола он добрался куда энергичнее, чем шел к детям. Поднял телефон. Вторник, вечер. Господи, он пил не только выходные, но и два рабочих дня! Он, гордившийся безукоризненной дисциплиной!
  
   И тут ему в голову пришла другая мысль: что все эти дни ели дети? От одной мысли, что они голодали из-за него, волна стыда накатила с такой силой, что он даже протрезвел. Он точно ничего не покупал! Сходить спросить? Нет! Стыдно! Посмотреть в холодильнике?
  
  На полках белело несколько коробок с надписью на этикетке: 'Пицца'. Он поднял одну. Дата выпуска - воскресенье. Значит он никак не мог ее купить. Тогда кто? Он еще ничего не понял, но по спине уже прополз ледяной мурашок - первый вестник грядущей беды. И тут обожгла мысль: это Гоша - скопил из карманных денег небольшую сумму на летающий бот, потратил ее чтобы прокормить себя и сестру!
  Он простонал от волны непереносимого стыда за то, что напугал собственных детей, за то, что бросил их, погрузившись в собственную боль. Жгучая злость на самого себя горячей волной смыла алкогольный дурман. Не просто прогнала туман в голове, а выжгла, оставив после себя ясную, холодную и невыносимо болезненную пустоту. Сознание, еще секунду назад тонувшее в тяжелом хмельном забытьи, пронзила острая, почти физическая боль самоосуждения.
  
  Он едва удержался от стона, но вместо этого подошел к окну, рывком распахнул створки. Ветер принес с Дуная речную свежесть, смешанную с нежным, горьковатым запахом сирени и каштанов, выдувая запахи хмеля и затхлости.
  
  Вернувшись к столу, поднял полупустую бутылку, покачал в руке, словно взвешивая.
  
  - Козел! - прошептали губы. Лицо исказила гримаса - он со сего маха швырнул в стену - бутылка молнией рассекла воздух.
  
  - Бам! - разлетелась водопадом стекла и брызг. Остро запахло алкоголем. В звоне осколков, уходила в небытие прежняя жизнь.
  
  Пес вскочил, залаял, прижавшись к полу громко, испуганно.
  
   Марк ощутил взгляд, обернулся и увидел в дверном проеме детей и страх в их глазах.
  
  'Родные, сделаю все, чтобы защитить вас и дать достойное будущее!' Он отвернулся от детей.
  
  - Никогда больше. Никогда больше не буду пить! - отчеканил, глядя на холодно блестящие осколки на полу. И добавил про себя: А Анну не прощу. Никогда и ни за что! Месть? Пусть будет так. И одновременно почувствовал, как в душе разливается все эти четыре дня не посещавшее спокойствие...
  Анна, первая красавица белградского института физики 'Винча' с выгоревшей на солнце челкой и репутацией недотроги, работала секретарем у декана.
  
  После окончания Факультета проблем физики и энергетики Московского физико-технического института, кстати на бюджетном месте, Марк поработал по специальности и его прямо так скажем, заметили и пригласили поработать в Белграде. Предложение работать в крупнейшем в Юго-Восточной Европе институте физики вполне его устроило. Он был полон оптимизма, ведь у него был главный капитал - талант и острый ум, а в Москве ничего не удерживало - бабушку, единственную родню он два года как схоронил на подмосковном луговском кладбище, и теперь был полон решимости начать все с чистого листа.
  
  В то утро его вызвал декан. Пока он ждал в приемной, разговор со 'Снежной Королевой' как-то сам собой перерос в спор. Слово за слово - и они поругались. Она, вспыхнув, обозвала Марка 'надутым пуделем'. Он не сдержался и в ответ обозвал ее 'Снежной Королевой'!
  
  И тут произошло невообразимое. Анна стремительным движением стащила с носа Марка очки, демонстративно облизала обе линзы и, протянувши их обратно, бросила язвительно:
  
  - Вот теперь видишь все в настоящем свете?
  
  Марк сидел с глазами, круглыми, как блюдца, принимая из хрупких девичьих рук заляпанные, расплывающиеся в грязных разводах очки.
  
  Холодная война между своенравной красавицей-сербкой и русским длилась полгода.
  
  Все изменилось накануне общеевропейского Дня Второго чуда на Висле - праздника в честь победы 2052 года, когда объединенные русско-китайские силы остановили у границ Старого Света армию Ибн Амра.
  Марк замер у двери приемной, массивной, словно банковская, колебался какое-то время, но потом решился. Сердце колотилось. Слишком многое поставлено на карту. Он чувствовал: отступит сейчас - и потеряет кураж. Вздохнув, откашлялся и решительно толкнул дверь.
  
  Анна подняла взгляд невозможных глаз, цвета бутылочного стекла, фыркнула, точно кошка, но это его не остановило. Сейчас или никогда!
  
  Протянул руку. Из кармана лучшего пиджака, черного, как смоль, появилась бархатная коробочка в форме сердца. Крышка отскочила с тихим щелчком, и на черном бархате вспыхнуло изящное кольцо с голубовато-белой искоркой фианита.
  
  Анна ахнула, прижав пальцы к пухлым губкам.
  
  - Выходи за меня, - выдохнул Марк и взял ее за руку. - Стань моей женой... чтобы я мог отомстить тебе за этот год!
  
  Он увидел, как глаза Анны закатились вверх.
  
  Будто во сне, мужчина наклонился к девичьему лицу, вдохнул свежий, цветочный запах шампуня и терпкие ноты духов...
  
  И поцеловал в потянувшиеся навстречу алые губки бантиком.
  
  Много позже, уже после свадьбы она призналась, что просто хотела привлечь внимание симпатичного русского. Да- неуклюже, но ведь получилось...
  
  Марк услышал шорох и повернул голову. Робот по имени Мвамба с веником и совком в руках приблизился к осколкам и наклонился.
  
  Человек вытер ладонью слезы с разом словно постаревшего лица и твердой походкой направился в детскую. Пришло время взять на себя ответственность за себя и своих детей.
  

Глава 2

  
  Со спортом у Марка отношения не складывались, несмотря на отличную физическую форму и брутальную внешность. Исключением была лишь утренняя зарядка - до того, как Анна предала его, это был нерушимый закон. Кроме субботы и воскресенья, разумеется. Его комплекс был прост до аскетизма: двадцать приседаний, тридцать отжиманий, десять подтягиваний. Жесткий режим для поддержания формы. Но сегодня рутина дала сбой. Не было ни сил, ни - что главное - малейшего желания.
  
  Он подошел к шкафу, достал из него стереофотографию изменщицы и рухнул за компьютерный стол, за которым провел столько времени, работая дома, а теперь вынашивал план мести. Долго вглядывался в улыбающееся лицо, которое так обожал, а по его собственному лицу ползла судорога бессильной ярости. В висках стучало: 'Предала. Предала всех нас'.
  
  Руку свела болью - он сжал кулак так, что, казалось, кости вот-вот треснут. Обхватив кулак другой ладонью, с трудом разжал онемевшие пальцы. И тут же они, будто имеющие собственную волю живые существа, впились в край фотографии. Хрустнул пластик.
  
  'Женщины...' - подумал он отстраненно. 'Женщины... Они незаметно становятся частью твоего существования. 'Я' и 'она' сливаются в 'мы', в семью, и ты уже не мыслишь себя без нее. И как же больно и гадко, когда тебя предают. Порвать! Сейчас же порвать и сжечь! Стереть с лица земли, как она стерла нашу семью!' - бешеным потоком застучало в висках. - Но память всегда плохо горит. не выжжет образ из сознания.
  
  Но вместо этого он с отвращением шлепнул снимок на стол лицом вниз, словно закапывая его.
  Резким движением Марк пододвинул к себе персональный терминал.
  
  Марк положил пальцы на серый пластик клавиатуры - она неприятно холодил вспотевшие ладони. Объемное изображение, похожее на рекламную голограмму, выползло из щели видеотрека и заискрилось в полумраке комнаты, освещая осунувшееся лицо призрачным светом.
  
   [Welcome to net!] - прозвучал механический голос.
  
  Марк с раздражением дернул головой, настраивая угол обзор. Пальцы, привыкшие к быстрому набору, уверенно пробежались по податливым клавишам.
  
  [Login Bay_13]
  
  [Enter your password:]
  
  Он поднял застывшее лицо к камере, луч сканера заскользил по сетчатке глаз. 'Как унизительно - машина видела меня насквозь, в то время как я годами не видел душу спавшей рядом женщины!'
   [Определение произошло корректно. Здравствуй, Марк!]
  
  Он фыркнул, мысленно послав к черту наигранное дружелюбие искусственного интеллекта. Его раздражало все - от заставки до собственного дыхания.
  
  Марк надел на руки перчатки виртуальной реальности, на голову плотно лег шлем и - с Богом, помолясь - скользнул в интернет.
  
  И реальный мир вокруг растворился.
  
  Перед глазами появилась заставка - облачка на идеально голубом небе с огненными буквами: 'Интернет' и, ниже 'Добро пожаловать!' (само собой понятно, что на русском - система определила родной язык пользователя). А вот в гробу я видал ваш 'обычный' вход и инет!
  
  То, чем я займусь, требует нестандартных путей, недоступных вездесущим суперкомпьютерам и полиции - ведь у него не было необходимого допуска. Поэтому Марк решил действовать самостоятельно и плевать, что это незаконно.
  
  Он не был героем и всю жизнь старался избегать передряг. Исключение делал лишь для тех, кто действительно попал в смертельную ловушку. Анна предупреждала, что Сербия - не Россия и рано или поздно он нарвется на настоящие неприятности, но Макс ничего не мог с собой поделать. Однажды проходя мимо частного дома, он услышал доносящиеся оттуда крики, потянулся к телефону - вызвать полицию, но тут же осознал бессмысленность этого жеста. Не успеют они добраться! Сам не заметив, как, он уже бежал - возможно, уверенности придавал травматический пистолет в кармане, а может, подстегивали леденящие душу вопли.
  
  Но едва он нашел нужную дверь, крики уже смолкли...
  
  - Приватный допуск!
  
  Тишина. Темнота - запущен режим независимого доступа. Вот и ладненько. А теперь максимальная осторожность, чтобы не потревожить системы защиты. В противном случае у него не больше минуты на то, чтобы исчезнуть, пока цифровые псы не вцепились в глотку.
  
  Три дня. Семьдесят два часа, прожитых в липком кошмаре из визуализированного (предложенный в визуальной форме) цифрового кода, пикселей, редких бутербродов с какой-то гадостью и горького, словно желчь, кофе. Он почти не выходил из инета, отрываясь лишь на короткие, тревожные провалы в сон, где снились испуганные глаза детей. Под предлогом внезапной 'деловой командировки' он отправил их к теще. Поступок вызывал жгучий стыд, но Марк заглушал его яростью. Ничто не должно отвлекать!
  И вот, после бесконечных блужданий по инету и все новых неудач, он нашел ее. Не на официальных радостных фото в соцсетях, а на зернистой записи с камеры заднего вида какого-то беспилотника. Анна выходила из подъезда довольно обшарпанной гостиницы. И это вызвало удивление. Неужели у любовника не нашлось средств снять что-нибудь поприличнее?
  
  Волна дикого, пьянящего восторга ударила в голову, сжимая горло. Есть! Он нашел! 'Убью суку. Должен. А потом себя!', - он пытался загнать себя в ярость, как в клетку, но она не слушалась. Где-то в глубине, под всеми этими слоями гнева и боли, сидел тот самый мальчик, который верил в любовь и честь, и этот мальчик с ужасом смотрел на него, нынешнего. Он не мог. Он физик, творец, а не палач и убийца. К тому же дети. Нельзя оставлять их сиротами.
  
  Но главный вопрос, жгучий и детский, выжигал изнутри: 'Почему?' Ведь все было так идеально... Насколько это вообще возможно в этом жестоком, циничном конце XXI века. Он дал ей все. А она взамен подарила ему кромешную тьму, в которой он теперь барахтался, пытаясь найти ответ на дне цифрового океана.
  
  Мысль о водке, о густом алкогольном забытьи, промелькнула спасительным соблазном. Рука сама потянулась к ящику холодильника, где когда-то хранилась бутылка. Но он с силой отдернул ее, сжал кулак. 'Я обещал... детям'. Образ их испуганных лиц в ту ночь, когда он был пьяным монстром, поднялся перед ним ярче любой голограммы. Стыд, едкий и горький, как полынь, сжег все остальные эмоции.
  
***
  
  Аламини Абди откинулся в компьютерном кресле, и 'умная' мебель с тихим шипением податливо подстроилась под его уставшую спину. Контраст - разительный: за стеклянной перегородкой кабинета царил привычный хаос. Глухой гул голосов и навязчивый запах несвежего кофе, въевшегося за десятилетия в стены. Сладко потянулся, так что хрустнули позвонки, и уставился на телефон, рядом с клавиатурой, на которой засохли следы пончика.
  
  'Скоро домой. И что же купить дуре Атиено? Надо же, подловила меня с этой шлюхой, а теперь крутись, выкручивайся...' Его взгляд скользнул по зарешеченному окну, за которым уже зажигались неоновые огни Большого Яблока (прозвище Нью-Йорка). 'Может, шубу? А зачем она тут, да и дорого...'
  
  'Ди-и-и, ди-и-и, да-ра-ра-ра!' - нарушив тишину, пронзительной трелью залился служебный звонок. Киберполицейский вздрогнул, руки сами собой рухнули на клавиатуру, а взгляд впился в мониторы. И тут же чернокожее лицо оскалилось в хищной ухмылке.
  
   'Ага! Наконец-то ты у меня в руках, червяк! Несанкционированная деятельность в интернете... Приготовься, следующие двадцать пять лет тюрьмы ты будешь вспоминать этот день. И запомни раз и навсегда: от Аламини Абди - потомка великих охотников на львов и слонов, еще никто не уходил!'
  Полицейский поморщился, в мозгу шевельнулось неприятное воспоминание. Вообще-то уходил. Один раз. Но то произошло на заре карьеры, в международном управлении IT-полиции при ООН, так что не в счет! И тем интересней будет изловить этого! Интересно - мужчина или женщина, или вообще подросток? Они безбашенные - не понимают, насколько это опасно. Для них!
  
  Еще через несколько мгновений он активировал служебный допуск и погрузился в интернет, реальность рассыпалась триллионами пикселей. На смену мгновенной дезориентации пришла резкая, кристальная ясность. Тела больше не было - был только чистый разум, охотник, призрак в цифровых джунглях. Он парил в лесу, сплетенном из данных. Еще одно мысленное усилие - и он уже находился на узле, где засекли хакера. Расстояния здесь не имели значения; здесь не существовало гравитации, а только вектор движения.
  
  Корпоративные защитные системы высились деревьями из черного льда, мертвыми и холодными на вид, но с золотыми искрами данных, переплетавшихся с соседними кронами. Вокруг него текли реки расплавленного золота - ему даже показалось, что от них веет теплом, чего заведомо не могло быть в нереальности. Тепло, холод, запах - все это лишь обман несовершенных человеческих чувств, игра изощренного интерфейса. Узлы социальных сетей мерцали, как звезды средней величины. А на горизонте угадывались черные, беззвездные пустоты заброшенных серверов.
  
  Мысленной командой он распустил вокруг себя поисковых джинов, которые на самом деле были служебными программами полиции. Светлыми комочками 'пуха' они разлетелись в разные стороны, прилипли к 'деревьям'.
  
  'Точно! Здесь'.
  
  Он приблизился к стволу. Рука-мысль осторожно прикоснулась к склизкой поверхности. Где-то вдали послышался нарастающий гул - это системы защиты, заметив вторжение, собирали охотничью стаю. Вирусы, похожие на огненных скатов, спешили на перехват.
  
  Полицейский - мысленно, ведь в нереальности нет тела - ухмыльнулся. С ладони на ствол скатилась капля света - визуализация ключа доступа третьего ранга. Поверхность 'дерева' дрогнула, открывая проход и он шагнул внутрь.
  
  Шанхай.
  
  Воздух на его главной улице - Нанкин-Роуд, густой и насыщенный запахами, словно старинный китайский шелк рисунками. Он вобрал сладковатый пар от паровых сяолунбао, терпкий аромат жасминового чая из старых чайных.
  
  В небо взмыли хромированные стебли небоскребов, в 'коже' из стекла и стали. Каждую ночью они оживают, превращаются в светящиеся водопады рекламы - богини в платьях от кутюр парили высоко над землей, а иероглифы складывались в понятные без перевода призывы.
  
   А по другую сторону улицы, затаившись в их ликующей тени, ютились старые шикумэни - дома в колониальном стиле. С балконов на бамбуковых шестах свисали одежда, а в полумраке арок скрывались уютные кофейни, где за столиками говорили о чем-то своем, неспешном.
  
  Между этими двумя мирами текла река людей. Бесконечная, неиссякаемая. Гул тысяч голосов, шипение шин наземного экскурсионного автобуса и доносящаяся откуда-то сверху мелодия старинной мандолины - все это сливалось в один непрерывный, оглушительный симфонический гул.
  
  И над всем этим, иконой достижений Китая, парила телебашня 'Восточная жемчужина', чьи сферы, нанизанные на стальной шпиль, горели по ночам алым и фиолетовым, отражаясь в темных водах реки Хуанпу.
  
  Это улица-оксюморон, где время не течет, а сталкивается лбами.
  
  Вот только город был не настоящий, а как все в нереальности - лишь отражение реального мира. Но какое! Виртуальный Шанхай жил абсолютно синхронно с реальным. Гигантский поток данных в реальном времени, от дорожных камер до социальных сетей, наполнял 3D-модель, 'волшебным' образом превращая ее в динамичную и постоянно развивающуюся копию реального города. Здесь, прямо сейчас, по виртуальному асфальту ехали те же самые автомобили, шли те же самые люди, и даже уличный кот на углу вылизывал свою цифровую шерсть с абсолютно реальным пренебрежением. Отображалась каждая крышка канализационного люка, фонарный столб или пожарный гидрант.
  
  И все это с кинематографической плавностью, как будто смотришь не 3D-модель, а запись с дорожной камеры, но Аламини был не зрителем. Он был в этом стеклянном террариуме хищником.
  
  Адреналин, острый и знакомый, ударил в виски. Мысленной командой вновь распустил вокруг себя поисковых джинов. Светлые комочки 'пуха', послушные его воле, разлетелись в разные стороны в поисках 'червяка'. Спустя мгновение - тычок, импульс, вектор. Вот он!
  
  Дикий, пьянящий азарт выжег всю усталость. Ухмылка растянула губы в оскале, достойном предков - диких охотников на львов. От Аламини Абди не уйдешь. Я брошу тебя к ногам, как соперника в моколо (национальная конголезская борьба)!
  
  Он не полетел - побежал, вложив в это движение всю ярость охотника. Мир взорвался калейдоскопом образов. Он пронзал машины и дома, пробегал сквозь цифровых двойников людей, и ему чудилось, что он ощущает их испуганные вздохи. Мелькали обнаженные внутренности частных квартир, но его это не заботило. Он прибавлял скорость, выжимая из себя все, на что способнен, пока виртуальная картинка не слилась в ослепительную радужную полосу. Он был даже не призраком - разящей молнией, тайфуном, пожирающим виртуальное пространство.
  
  И тогда он почувствовал - пульс цели. Рядом. Еще один бросок, еще одно мгновение - и добыча у него в руках. Вся его сущность, как сжатая пружина, ждала этого щелчка, этого крика триумфа: 'Попался!'
  Полицейский остановился в тихом, почти безлюдном переулке, где-то за спиной остался оглушительный гул Нанкин-Роуд. Здесь пахло влажным камнем и сладковатой гнилью забвения - данные старых, никому не нужных серверов. В воздухе висела пыль, состоящая из устаревших новостей и забытых чатов. Это была цифровая свалка истории, задворки идеальной копии мегаполиса.
  
  Азарт все еще горел в его груди раскаленной лавой, требуя немедленной разрядки. Он подпрыгнул и влетел в комнату. Кроме платяного шкафа, в ней стояли стол, стул, маленькая этажерка с книгами и кровать, на которой белел кусок бумаги. А 'червяка' не было.
  
   Горячий порыв сменился леденящей пустотой. Он приблизился, и его цифровое тело, казалось, потяжелело от тяжести обрушившегося разочарования. Надпись на английском гласила: 'Вас обманули - поздравляю с званием короля шутов!'
  
  Глухая, бешеная ярость, острая и унизительная, прокатилась по разуму. Его оставили в дураках. Снова.
  'Нет... - прошелестел его внутренний голос, и в этом шепоте ощущалось больше угрозы, чем в любом, самом яростном крике. - Нет, это не конец'.
  
  Он выдохнул, и напряжение спало.
  
  Хорошо, червяк. Ты хочешь играть? Ты думаешь, что умнее? Что можешь водить за нос Аламини Абди?
  Он медленно обвел взглядом убогую комнату, и его внутренняя ухмылка стала похожа на оскал хищника, только что упустившего добычу, но уже учуявшего настоящий след. Он поднял 'бумагу' - а ведь это след.
  
  Теперь я смогу идентифицировать тебя, червяк, когда ты вновь будешь в Интернете. А ведь ты будешь, ведь это так сладко быть владыкой нереальности. Ты не сможешь остановиться! Ты совершил главную ошибку. Ты не просто скрылся. Ты унизил меня. А за это... Его мысль была холодна, словно черный лед корпоративных защит. ...за это я найду тебя не ради ареста. Я найду тебя, чтобы стереть. Чтобы твои двадцать пять лет начались с того дня, когда ты решился пошутить со мной.
  
  'Руки трясутся... Гашиш... Не могу больше терпеть эту ломку. Хотя бы один косяк...'
  
  Он шагнул назад, растворяясь в стене. Охота не закончилась. Она только началась. И теперь это не служебная обязанность, а дело чести.
  
***
  
  Низкие, разорванные тучи стремительно мчались над головой, почти цепляясь за вершины деревьев, из них то и дело шел холодный мелкий дождь, обычный для осеннего времени, и только далеко на западе еще алел полосой мрачный горизонт.
  
  Прозрачный пластик терминала аэропорта отсвечивал закатным солнцем, отчего здание выглядело неуютно и тревожно.
  
  Настороженный, словно разведчик, только что перешедший через нейтралку на ту сторону, он неспешно подошел к автоматически бесшумно открывшейся стеклянной пасти дверей. Они поглотили Марка Воронова вместе с безликим потоком нагруженных сумками и чемоданами мокрых людей. Под строгими взглядами людей в форме и с кобурами на поясе - аэропортовых служителей, он прошел через рамку входного контроля, просветившую и его самого и небольшую сумку в руках, но не найдя ничего запрещенного, служивые равнодушно отвернулись.
  
  Марк вошел в здание и скинул с головы мокрый капюшон.
  
  Сотни если не тысячи человек вокруг. Холодное великолепие современного Вавилона, где человек мельчал до букашки. Воздух пропитал запах стерильности и человеческого безразличия. На жестких диванчиках, встроенных в стены из стерильного искусственного мрамора, сидели десятки людей. Они читали, курили, смотрели на царившую здесь вечную, бездушную толчею. Давящую монотонность нарушали лишь пестрые торговые автоматы, предлагавшие все - от гамбургера до автомобилей. Навстречу двигался галдящий латиноамериканский выводок во главе с толстой мамашей и тремя кибер-тележками. Немец у бара с умным видом пил что-то зеленое, араб в халате храпел на двух креслах сразу, а тинейджерка в видеоочках била себя по ноге, залипая в интрашоу.
  
  Миловидные девушки у стены, за стойками регистрации, давно не улыбались; их заученная любезность была такой же частью интерьера, как и холодный блеск поверхностей.
  
  Напротив, вмурованный в стену, пылал гигантский экран. Беспрерывное мельтешение цифр - сообщения о прилете и отлете 'джамперов', (от английского jump - прыжок - самолета, способного выходить в верхние слои атмосферы и за какой-то час, полтора достичь противоположной точки Земли).
  
  Внезапно, заглушая людской гул, из громкоговорителей прозвучал голос - слащавый и безжизненный, сначала на болгарском, потом на английском объявил о переносе его рейса на час.
  
  Марк остановился и недоуменно уставился на табло. Через миг строчка с номером 13 - рейсом София - Нью-Ливерпуль, мигнул, через миг время вылета изменилось.
  
  'Черт... ну не мог же рейс с номером 13 пройти благополучно, в принципе не мог!' - на губах появилась горькая улыбка.
  
  Марк прошел мимо полноватой блондинки в кофте 'стекло'. На миг их глаза встретились, женщина фыркнула и отвернулась - Марк явно не тянул на ее идеал. Он приблизился к окну в пол, откуда открывался вид на летное поле. Садящееся солнце окрасило горизонт в нежно-малиновый цвет. От пластика ощутимо тянуло промозглым холодом.
  
  Цепочка людей тянулась от автобуса к огромному, сплюснутому, словно глубоководная рыбина 'Ту-736', через десяток минут он взмоет над аэропортом, по параболе вынырнет за пределы атмосферы и через полтора часа приземлится где-нибудь в Австралии или в Антарктиде. Кто знает... На боковую полосу садился космический челнок, доставивший людей с одной из низкоорбитальных станций. У роскошного частного джампера копошились жучки-погрузчики.
  
  И тут Марк увидел нечто, совершенно немыслимое среди серого, функционального царства роботомашин взлетного поля: длинная, сверкающая, как отполированный слиток, БМВ-пятисотка, плавно выкатилась на перрон и замерла у подножия трапа частного борта.
  
  Дверь откинулась. Из-за руля, словно соскочив с экрана немого кино начала двадцатого, выпрыгнул водитель в кожаной кепке, оббежал машину и распахнул пассажирскую дверь, склонившись в услужливом поклоне.
  
  Из салона появился Он. Высокий, белобрысый, с мускулатурой, что проступала даже сквозь дорогой костюм - вылитая 'белокурая бестия' из бредней бесноватого Адика. Не удостоив окружающих и взглядом, мужчина неспешно поднялся по трапу и скрылся в салоне джампера. Настоящий супер. Один из тех, кому правила не писаны.
  
  К исходу XXI века на Земле произошло окончательное и бесповоротное расслоение, сравнимое по масштабу с появлением нового вида. Человечество раскололось на две неравные и враждебные касты.
  С одной стороны, обычные Homo Sapiens - 'натуралы', как их с легким пренебрежением стали называть. Это были потомки тех, кто не смог купить собственным детям лучшее будущее. Они были такими же, как и тысячи лет назад: хрупкие, подверженные многочисленным болезням, с ограниченным сроком жизни и когнитивными способностями, которые природа выдавала по случайной счастливой лотерее.
  
  Им противостояли 'Суперы' (oт Homo Superior) - принципиально новая порода людей, рожденная не в муках эволюции, а в стерильных лабораториях. Операция на оплодотворенной яйцеклетки стоила дорого, очень дорого. Фактически ее переписывали, встраивая отобранные гены величайших умов, атлетов и долгожителей истории. Таким образом пытались создать идеального человека - венец генной инженерии и подавляющее большинство суперов родилось в среде наследственной промышленно-банковской знати. Воспитание в семьях и закрытых учебных заведениях предопределило снобизм суперов и презрение к 'обычным' людям. А осознание собственного генетического превосходства только усилило презрение.
  Суперы обладали абсолютным здоровьем - их иммунная система неуязвима для вирусов и рака, а тела не знали возрастной деградации. Их жизненный цикл растянулся на три столетия, что кардинально меняло само восприятие времени, истории и наследия. 'Рядовой' супер легко завяжет стальную трубу в узел и без труда обгонит 'обычного' чемпиона мира по бегу. Но главным их оружием стал интеллект, который на порядки превосходил обычный человеческий. Они мыслили быстрее, видели сложнейшие причинно-следственные связи и могли обрабатывать информацию с компьютерной скоростью.
  
  Это породило новую, жесткую социальную иерархию. Суперы, с их превосходством в здоровье, интеллекте и долголетии, монополизировали власть, богатство и доступ к передовым технологиям. Они стали правящим классом, аристократией по праву 'золотой крови', а обычные люди были отброшены на дно социальной лестницы. Они обслуживали инфраструктуру, работали на рутинных производствах и влачили жалкое существование в перенаселенных, серых мегаполисах, полностью завися от решений, принятых в залах заседаний, куда им не было доступа. Мир превратился в систему совершенного, основанного на биологии, апартеида, где место каждого человека предопределено генетическим кодом.
  
  Вспышка ярости была внезапной и бурной. Горячая, кислая волна подкатила к горлу. 'Если бы взгляд мог жечь, этот позер уже корчился бы с прожженным позвоночником под колесами своего самолета', - пронеслось в голове. Суперов, новоявленных хозяев планеты, несмотря на все старания дистанцироваться от грязи жизни, он ненавидел.
  
  А аэропорт жил привычной, равнодушной жизнью. Гигантский механизм, в котором из-за прихоти одного из новоявленных хозяев жизни лишь незаметно щелкнуло шестеренкой, отложив полет пятисот человек.
  
  'Хорошо, что сейчас меня никто не видит'.
  
  Он закурил, с силой затянулся сигаретой, пытаясь взять себя в руки, вновь обрести привычную оболочку холодного безразличия.
  
  Спустя час он сидел в тесном кресле джампера. Ухоженная стюардесса вещала что-то о технике безопасности.
  
***
  
  Джон Баррух восседал в кресле из шлифованной белой кожи салона своего частного джампера. Его поза - расслабленная, почти небрежная - напоминала хищника, дремлющего на солнце. Именно в этот миг за его спиной возникла тень.
  
  Не было ни звука, ни скрипа пола - лишь едва уловимо сдвинулась молекулярная плотность воздуха, изменилось давление в пространстве, заставив кожу задрожать от инфразвуковой ряби. На периферии зрения, в том самом сегменте, куда его нейроинтерфейс проецировал служебные данные, всплыло изображение с камер наблюдения салона. Технология, по законам большинства государств разрешенная к применению лишь в медицинских целях. Чего невозможно сделать с помощью больших денег, возможно с помощью очень больших! Дверь отъехала в сторону, и в проеме возникла безупречная фигура в белоснежной рубашке - официант с блюдом в руках.
  
  Джон повернул голову с такой плавной, почти механической точностью, что это движение казалось страшнее самого резкого броска.
  
  Официант замер, застигнутый врасплох мгновенной реакцией. На долю секунды щеки побелели, а в глазах, широко распахнутых, вспыхнул животный, неконтролируемый страх. Тот самый, что испытывает лань, увидев в чаще тигра, которого только что искала взглядом. Он попытался сглотнуть, напрячь лицо в услужливую маску, но было поздно. Баррух уже увидел. И ему стало интересно.
  
  - Кофе, сэр? - голос юноши дрогнул, выдавая попытку не показать страха. На серебряном подносе в его руке дымилась фарфоровая чашка, - Гватемальский, как вы любите.
  
  Вместо ответа Баррух позволил взгляду скользнуть по хрупкому запястью официанта, держащему поднос, мысленно прикидывая, с какой силой необходимо сжать его, чтобы кости хрустнули, как сухие ветки. Он вспомнил вчерашнюю охоту. Тот 'обычный' чемпион по бегу, которого он с таким азартом преследовал по ночному лесу, оказался на удивление хрупким. Хруст, с которым сломалось его тело при столкновении, был разочаровывающе тихим, почти приличным. Не та энергия, не тот выброс. Ожидалось большее.
  
  Он снова устремил пристальный взгляд в глаза официанту, в тужащуюся затянуться пленку страха. Этот страх был ему приятен. Это был единственный подлинный продукт в этом мире, который еще могла произвести старая, несовершенная порода людей.
  
  - Благодарю вас, - мягко произнес Баррух, низкий, идеально модулированный голос прозвучал как приговор и небрежным жестом указал на столик перед собой. Чашка на подносе едва заметно задрожала, - Будьте любезны, не отвлекайте меня. Мне требуется сосредоточиться.
  
  Баррух точно знал, кто истинные хозяева этого мира. Их не больше полутора тысяч. И каждого он знал лично. И боятся их - это разумная позиция для хомика (презрительное наименование в среде суперов обыкновенных людей). Суперы - разумные пастухи, ведущие бестолковое человеческое стадо к высшему порядку, который сами хомики постичь не в силах. Даже в их собственных древних текстах была эта истина: 'Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших...' А жизнь отдельного хомика - ничто, даже меньше чем пыль под ногами супера!
  
  - Хорошо, сэр! - официант с безупречным, почти церемониальным поклоном отступил, растворился в полумраке салона. И только за поворотом, вдали от всевидящего взгляда, позволил себе выдохнуть, ощутив, как с плеч сваливается невидимая тяжесть.
  
  Баррух повернулся к иллюминатору, к плывущим внизу белоснежные, словно платье невесты, хлопьям облаков. Охота была неудачной. Казавшаяся легкой 'дичь' ушла, а убила одного из них. Конечно, неудачники и слабаки должны уходить, а этот ничего не сможет сделать, а всплывет - убьем. Да и в любом случае, пусть хоть где прячется, найдем и убьем! Он помнил русскую поговорку - что-то о том, что главное посмеяться последним. Лучше, над трупом врага. А он ничего не забывал. Никому ничего не спускал с рук. И всегда добивался цели...
  
  Тишина стояла звенящая, густая, пронизанная удушающими запахами влажной зелени и гниения. Сельва, словно живой и хищный организм, смыкалась за спиной, а он сам, высший хищник, неумолимо шел по следу. Его тело - идеальный механизм, отточенный генной инженерией, - двигалось бесшумно и эффективно, без единого лишнего движения. Дыхание было ровным, пульс спокойным. Так он мог идти сутками.
  
  Тропическая, влажная жара, которую Джон Баррух так не любил, сегодня не могла испортить настроение. Воздух, густой и вязкий, казался шелком, обволакивающим мускулы. Сегодня был тот самый день. День Дикой Охоты. Ритуал, возведенный в культ, который отделял полубогов от смертных.
  
  На губах играла сладкая улыбка, и ему почти физически чувствовался вкус - медный привкус страха и крови жертвы. За спиной плавно покачивался эфес меча. Огнестрельное оружие? Слишком банально, слишком милосердно. Пусть добыча верит, что у нее есть шанс. Иллюзия надежды делала финал особенно пикантным.
  
  Внезапно тишину разорвал резкий хлопок. Это палил Генри Смит.
  
  'Какое вопиющее отсутствие сдержанности', - констатировал с ледяным спокойствием. Бывший вице-президент Всемирного банка метался где-то впереди, тратя патроны на тени. Грубый, нетерпеливый, он верил, что скорость и сила решают все. Он упускал из виду фундаментальный принцип: истинная охота - это не спорт. Это искусство. Танец, где последний па - смертельный удар клинка.
  
  'Бах!' - прозвучал очередной выстрел.
  
  'Прямолинейность - признак неразвитого ума', - мысленно усмехнулся Баррух. 'Истинный хищник полагается на чутье. На ту силу, что возводит нас в ранг полубогов'.
  
  Перед ним открылось болотце, за которым зиял овраг. И здесь... здесь след особенно ярок для восприятия: примятая трава, аккуратно сломанная ветка. 'Теплее...' - сердце учащенно забилось не от усилия, а от охотничьего азарта. 'Игра приближается к развязке'.
  
  Он спустился в овраг. Теплее... Еще теплее! Дикая Охота - как же ты сладостна! Это охота на самое хитрое и изворотливое животное - на человека. И нет большего удовольствия, чем ее удачное завершение: одним ударом срубить голову.
  
  И тут Баррух ощутил страшный, в самое сердце, укол - опасность. Что-то здесь не так. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли слишком уж азартно растрещались тропические птицы - а они, известно, провожают трескотаньем, перепархивая с ветки на ветку, и крупного зверя, и человека. А может, все дело в неописуемом словами, но знакомом понимающему чутье, то ли зверином, то ли животном, то ли атавизме, то ли новом приобретении - седьмом чувстве суперов...
  
  Рука сама потянулась к рукояти меча. Сталь блеснула в пробивающемся сквозь листву свете.
  Он увидел недвижное тело и осторожно подкрался.
  
  Генри Смит лежал ничком, а из шеи торчала рукоять ножа. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. И самое страшное - его ружья не видно рядом.
  
  'Значит, вооружен', - молнией пронеслось в голове Барруха. 'И не просто бежит... а охотится в ответ'.
  Все шутки, вся бравада мгновенно испарились, уступив место холодной, кристальной ярости. Жертва посмела. Посмела поднять руку на одного из избранных. На супера! Овца не просто вышла из повиновения - она покусилась на пастыря. Если одна убьет пастуха, все стадо может выйти из-под контроля. И тогда его, возможно, придется... переформировать. Ради его же высшего блага, разумеется.
  
  Резким движением вытащил из кармашка на ремне спутниковый терминал, палец с ухоженным ногтем коснулся кнопки.
  
  - Это я. Ситуация 'Икс', - голос прозвучал металлически и ровно.
  
  Поднялся, замер в ожидании докладов. Где-то на границах поместья заработали чрезвычайные протоколы: сотни охранников, дроны, вертолеты - сеть, из которой не уйти никому.
  
  Уголок его губ дрогнул, обнажив в ледяном оскале зубы, достойные волка.
  
  'Хомики... Вечно бодаются лбами о стекло террариума, воображая на что-то способны. Земля меж тем отлажена идеально - тот самый 'электронный фашизм', о котором они так любят шептаться в своих трущобах. И ведь чертовски правы, надо признать.
  
  Нашими городами правят наши суперкомпьютеры. Они считают каждый вдох, отслеживают каждую транзакцию, сканируют каждую произнесенную мысль. Человек рождается с нашим генетическим паспортом, делает первый шаг под прицелом социального рейтинга, а первую игрушку покупает, подписывая пожизненную кабалу. Формально - где-то там еще копошатся парламенты и президенты, жалкие марионетки в устаревшем кукольном театре. Но всем по-настоящему заправляем мы, владельцы транснациональных корпораций! Государства - это просто вывески, под которыми работает наша корпоративная машина.
  
  Удачливый хомик всерьез полагает, что может что-то изменить?
  
  Отлично. Ему докажут, что он всего лишь дичь, осмелившаяся укусить своего бога. И расплата будет медленной. До непотребства медленной и до тошноты кровавой.'
  
  Гнев был холоден и безличен, подобен гнев бога на взбунтовавшуюся паству. Он не мстил за Генри - тот был слаб и недостоин. Он восстанавливал нарушенную гармонию и карал за нарушение священного принципа повиновения. Один неважный хомик должен был стать примером, жертвой, принесенной ради стабильности целого вида.
  

Глава 3

  
  Марк сидел в салоне джампера, погруженный в мрачные мысли о предстоящей встрече с Анной. Свинцовая тяжесть на душе настолько реальна, что он физически ощущал ее груз, не замечая ни мягкости кресла, ни едва слышного гула двигателей, но внешне выглядел спокойным.
  
  На стене салона зажглась голографическая надпись: 'Внимание, наш джампер прибывает в аэропорт города Нью-Ливерпуль. Просьба пристегнуть ремни'.
  
  Торопливо пробежала стюардесса в короткой юбке, устремила на Марка внимательный взгляд, на девичьем лице расцвела дежурно-соблазнительная улыбка. Но взгляд Марка был обращен внутрь себя, он не отстегивался от кресла и стюардесса, обдав волной аромата цветочных духов, проскользнула мимо.
  Ускорение прижало к креслу, и он, поморщившись, бросил взгляд в иллюминатор и наклонился.
  
  Блистательный Нью-Ливерпуль отсюда, с высоты нескольких километров над уровнем моря, казался хрустальной игрушкой, достойной богов, на фоне темно синей простирающейся до горизонта бескрайности моря. Солнечные лучи сверкали в бесчисленных окнах двух десятков небоскребов центра, словно на гранях алмаза. Сферы и капли, соединенные тонкими трубами лифтов, пирамиды и традиционные 'карандаши', вонзались в чрево неба на сотни метров, - все они рассыпали миллионы красных, желтых, белых бликов по изумрудному ковру раскинувшейся на весь город парковой зоны. На головокружительной высоте мерцали полупрозрачные транспортные трубы, словно паутина, связывающая исполинские кристаллы, позволяя жителям и потокам дорогих, словно не ограненный алмаз, электроавтомобилей, перемещаться, никогда не выходя на улицу. Он показался ему таким не уместным. Словно праведник в вертепе.
  'Рай... не зря в туристической рекламе называют жемчужиной Западного полушария, - горько усмехнулся Марк. - Идеально отлаженный механизм для идеальных людей'.
  
  На Земле оставалось не так много мест, которые сама природа одарила статусом рая. Один из таких уголков - восточное побережье Северного острова Новой Зеландии. Умеренный морской климат казался созданным для безмятежной жизни: мягкие зимы, когда температура редко опускалась ниже +14 RC, и теплое, но не знойное лето комфортными +24 RC. Воздух здесь чистый и соленый, а зелень поражала почти неестественным, субтропическим буйством.
  
  Именно здесь, в этом благодатном краю могущественная каста 'суперов' - генетически модифицированных аристократов, превосходящих обычных людей во всем, - возвела первый город-сказку, Нью-Ливерпуль. Второй оплот, сияющий Радиэнти, расположился в солнечной Португалии, куда элита мигрировала на зиму, спасаясь от мягкой новозеландской зимней прохлады. Это была жизнь в вечном золотом часе, бесконечный пир для избранных.
  
  Сюда, в сияющий оплот совершенства, сбежала Анна. Мысль обожгла с новой силой. Он смотрел на этот сверкающий мираж, на этот 'ковчег для богов', и видел за ним лишь одно - место, где живет предательница. Восхищения не было. Была лишь тихая, холодная ярость, звонкая, как хрусталь в его стакане. Он приготовился к высадке в личном аду, искусно замаскированном под рай.
  
  Еще через несколько минут, джампер замер напротив сверкающей громады терминала и на стене высветилось объявление: 'Наш полет закончен. Желаем вам всего наилучшего!'
  
  Марк расстегнул ремень, поднялся, рюкзак с персональным микротерминалом и минимумом вещей отправился на плечи. В толпе пассажиров он отправился, мимо дежурно улыбающихся стюардесс, на выход.
  
  Он забронировал номер в дешевой гостинице 'Туи' в одном из множества унылых рабочих поселков-спутников, тесным кольцом бетонных модулей и ржавеющих коммуникаций, обступивших сияющий Нью-Ливерпуль. Здесь ютилась обслуга блистательного города: техники с замыленными глазами, операторы уборочных дронов, разнорабочие с вечно пахнущими машинным маслом руками. Именно в одном из таких неприметных, пропахших пылью, дешевым фастфудом и отчаянием поселений, скрывалась и его жена - Анна Воронова.
  
  Пластиковая капсула воздушного такси, едва слышно жужжа, рассекала насыщенный солью воздух над морским заливом. Дорого, но на деньги ему было плевать, на счету все еще ломился от цифр. Внизу разрезая изумрудную гладь, медленно всплыло из водных глубин огромное судно-платформа, обслуживающее донные фермы по выращиванию моллюсков, крабов, водорослей. Оно напоминало ржавого стального краба, - уродливый, но жизненно важный орган этого мира. Марк с безразличием отвел взгляд. Его мир сузился до одной цели.
  
  Дверь гостиницы захлопнулась, словно крышка гроба, отсекая от истошных воплей уличных продавцов, шума ветра и настойчивого, словно зубная боль, гула электроавтомобилей и унылой песни уличного музыканта.
  
  Пронзительная тишина. Холодно, мертво сверкали пластиком стены. Воздух в длинном, как пульмановский вагон, холле спертый и густой, хоть ножом режь, с примесью химического освежителя, безуспешно маскирующего стойкую смесь влажной ткани, остывшего жира и пыли. В противоположном конце, у лестницы, за стойкой из грубого нешлифованного дерева сидел массивный маори в традиционном плаще с черными кисточками. Темные волосы тускло блестели. Лицо, испещренное священными узорами та-моко, хранило каменное спокойствие. В одной руке он сжимал пластмассовую коробку 'Доширака', в другой - миниатюрную пластиковую ложку, казавшуюся игрушечной на фоне лопатообразной ладони. При виде Марка он не пошевелился, лишь медленно поднял от еды темные обсидиановые глаза. Он смотрел так, как человек смотрит на надоедливое насекомое: вроде бы и прихлопнуть ладонью, да пошевелится лень. Тяжело вздохнул. Лишь затем с преувеличенной неохотой положил коробку на столешницу рядом с иллюстрированным глянцевым журналом с полуголой красоткой на развороте и выжидательно уставился на Марка.
  
  - У меня забронирован номер. Моя фамилия Воронов. - Голос Марка прозвучал глухо, напряженно. Скинутый с плеч рюкзак повис в руке.
  
  Администратор с демонстративной неспешностью провел, оставляя жирный след, толстым пальцем по заляпанному экрану планшета.
  
  - Бронь есть... - протянул, растягивая слова. - А предоплаты... нет. - Пауза повисла тяжелым молчанием. - Наши правила железные: только наличные. Минимум за сутки вперед. И никаких карт. - отчеканил, каждый звук пропитало холодное пренебрежение к очередному бледнолицему, приползшему услужить господам из Нью-Ливерпуля.
  
  По спине Марка пробежала дрожь ярости - не слишком гостеприимно! Покопался в рюкзаке, с силой швырнул на стойку несколько смятых кредиток, упавших рядом с 'Дошираком'.
  
  - Этого хватит?
  
  Маори не удостоил его взглядом, только поджал вареники губ. Поднял купюры и с театральной медлительностью пересчитал дважды, проверяя на просвет каждую банкноту. Смахнув деньги в ящик стола и, словно нехотя положил на столешницу ключ-карту - потертый пластиковый прямоугольник с потускневшим магнитным слоем и номером: 307.
  
  - Третий этаж. Лифт сломан. Вода с восьми до десяти. Опоздаете - умывальник в конце коридора. Шум после двадцати двух - проблемы ваши. Тишина - наше правило.
  
  Еще несколько мгновений Марк сверлил взглядом равнодушно глядящего маори потом забрал карточку.
  
  - Не очень гостеприимно, - он резко повернулся и направился к лестнице, ощущая спиной провожающий его равнодушный, словно у крокодила, взгляд.
  
  Номер встретил ледяной затхлой прохладой и устрашающей тьмой. Пахло старым горем, плесенью и чужим горьким отчуждением. И не было черноты более темной и у нее был страшный голос. И от нее не спасешься. И она на тебя нападет, вооруженная мыслями об убийстве, которое ты совершишь завтра. Тьма снаружи, тьма, клубящаяся внутри тебя. Миг слабости и ты погиб, окончательно погиб!
  
   'Зачем я здесь? Неужели не понимаешь, что все бесполезно? Ну убьешь ты ее, если сможешь, неужели это что-то вернет назад?' Он яростно помотал головой. Как бы он хотел вернуться назад, в прежнюю жизнь! Прочь мысли, мысли прочь!
  
  Постоял в темноте. Лицо его, вдруг, изменилось, взгляд уже не казался взглядом страдающего человека, что сетует на судьбу, - внезапно он стал острым и цепким, морщина на переносице разгладилась, губы отвердели.
  
  Итак, он близок к исполнению плана. Физик Воронов привык все делать по плану...
  
  Щелкнул выключатель, над головой моргнула, зажглась лампочка без абажура - изгоняя тьму и безжалостно оголяя все вокруг. Кружилась в холодном электрическом свете пыль. Убогая обстановка самого дешевого номера - продавленный матрас на пластиковой кровати, на полу потертый ковер с нечитаемым узором, липкий от пыли и влаги; огромное желтое пятно на потолке, похожее на карту забытого острова, столик с раскрытой коробкой с надписью по-английски: 'Вино' и стулом у задернутого шторой окна. Тускло блестел сенсор встроенного шкафа в стене.
  
  Первым делом открыл окно - проветрить номер и изгнать тьму, из кейса появился микротерминал. Сумку швырнул в пыльный угол.
  
  Присел на край кровати, жалобно и громко скрипнувшей под немалым весом, воткнул в розетку с расшатанными контактами блок питания. Палец коснулся кнопки запуска. Процесс показался вечностью. Наконец на экране вспыхнул рабочий стол. Марк с лихорадочной поспешностью подключился к единственной точке доступа в гостинице 'Free Public_Wi-Fi', пароль от него был написан прямо на ключ-карте. Сеть была медленной, забитой до предела, но это первый шаг к тому, чтобы найти ее.
  
  Марк перехватил управление видеокамерами в городке - операция рискованная, но уголовное преследование казалось приемлемой платой за возможность найти Анну.
  
  Система безопасности поселка оказалась дырявой, словно решето - устаревшее оборудование, стандартные пароли, нулевая защита. Через полчаса он получил доступ ко всем камерам наружного наблюдения и камерам дронов и роботов.
  
  Простенький поисковый джин обнаружил Анну. Марк удивился - беглянка обнаружилась на записи с камеры над входом в соседний отель 'Арики' - такой же обшарпанный, с облупившейся краской и ржавыми водосточными трубами. И эта было странно. Что она делает там? Неужели у любовника не нашлось средств на достойный отель?
  
  Анна выходила из гостиницы утром. Всегда одна. Спешила куда-то и вскоре возвращалась с двумя бумажными пакетами из местного магазина, один раз просто стояла у входа, словно в нерешительности, глядя в сторону сияющих алмазов башен Нью-Ливерпуля.
  
   Но мужчины рядом с ней не было. Ни на одной записи. Ни вчера, ни позавчера, ни за всю прошлую неделю.
  
  Снова и снова пересматривал Марк записи, с мрачной надеждой вглядываясь в тени возле входа. Возможно, любовник осторожен? Или он в Нью-Ливерпуле, а Анна ждет его здесь? Но тогда зачем ей этот захолустный городишко? В голове зрело недоумение, постепенно перерастая в раздражение. Где же этот призрак, ради которого Анна бросила все? Почему ее всегда видно одной?
  
  Какая-то неоформленная мысль мелькнула в голове, и он застыл перед микротерминалом в позе учуявшего дичь борзого пса. Увеличил изображение, пытаясь разглядеть лицо. На картинке невозможно было понять его выражение - счастлива она или несчастна, напугана или спокойна. Одинокая фигура в пошарпанных дверях дешевой гостиницы. И никого рядом.
  
  Марк задумчиво поджал губы и откинулся на скрипучую спинку кровати. От бессонной ночи кожа чуть скуластого лица отливала синевой, из ввалившихся глазниц устало глядели сухие глаза.
  Значит, не все так просто. Загадка только усложнилась...
  
  В номере пахло сыростью и, едва различимо, ее духами. Когда-то так любимыми, а теперь ненавистными. Мертвая, оглушительная тишина.
  
  Накануне он заснул под утро, и приснилась ему Анна. Она шла по улице, плавно покачивая в свете фонарей бедрами. Во сне его охватила тупая злость - на себя. За то, что помнит. За то, что даже во сне не может отвернуться. Там еще что-то было, но не помнил. Только это жгучее, позорное раздражение на самого себя осталось с ним и после пробуждения.
  
  Луч пробился сквозь щели жалюзи, солнечный 'зайчик' торопливо скользнул по потрескавшемуся пластику подоконника, каменно-спокойному лицу мужчины на потертом дерматиновом кресле напротив окна, голым стенам, пожираемым сыростью. Упал на лицо спящей женщины, неожиданно он заметил, как за считанные дни изменилась Анна. Лицо бледное и неестественно худое, словно у монашки, с тенью былой ухоженности. Из-под одеяла высовывалось худое плечо с выпирающими ключицами. Выглядела она словно после тяжелой болезни. Глаза медленно открылись.
  
  Первый взгляд был пустым, безразличным.
  
  Женщина вяло махнула рукой, словно, не веря глазам и повернулась на бок, но тут увиденное, дошло до затуманенного сном разума. Резко повернулась. Рывком села на убогой кровати, уставилась со страхом и непонятным отчаянием, словно не могла поверить самой себе, на неподвижную, серую фигуру напротив.
  Прищуренные глаза в паре десятков сантиметров от нее были словно две амбразуры, готовые выплеснуть пулеметную очередь. Два раскаленных угля на почерневшем от бессонной ночи и немой ярости, и ужасе лице. Она увидела, как на мгновение мужские пальцы стиснули подлокотник кресла. Она ожидала вспышки ярости, однако мужчина молчал.
  
  Ею овладело жуткое, всепоглощающее желание - обратно. Вернуться в мир 'до'. В тот миг, когда еще ничего не произошло. Заставить мозг не думать, не чувствовать.
  
  Это даже не страх. Куда глубже - инстинктивный позыв защитить психику от запредельного напряжения. Она приняла неизбежные потери, собственную судьбу и смирилась. И вдруг... все обрушилось снова. Это словно срываешь с кровоточащих ран намертво присохшие бинты.
  
  - Ох... - Анна упала в кровать, перевернувшись на живот, уткнулась носом в тощую подушку. Узкие ладони прикрыли плечи тонким одеялом. Несколько мгновений безмолвствовала.
  
  - Как ты меня нашел? Тебе не надо было меня искать! Не надо! - просипела хрипло от сна и отчаяния, разрывая тишину, словно перетянутую струну.
  
  - Все элементарно, словно атом. Я просто подарил тебе ужин - вчерашнюю пиццу 'Пепперони', - каждое слово Марка било с силой кувалды. Он сделал паузу, давая вспомнить робота-доставщика, привезшего оплаченный бонусами из общего прошлого заказ. Ту самую пицца, которую они заказывали, отмечая мелкие победы. Голос стал ледяным. - Повар оказался с фантазией - добавил в соус специальный ингредиент. Быстрорастворимый и безвкусный. Пока ты спала я добавил новый ключ в систему доступа к двери. И вошел. Ждал. Смотрел, как ты сладко спишь.
  
  Им овладела горькая, ядовитая радость. Наконец-то он выплеснет в лицо ей всю ту обиду, что клокотала в груди последние несколько дней. И, одновременно почти физически ощутил, как жжет коробка в кармане с единственной таблеткой: с ядом и понял, что не сможет. Несмотря ни на что - не сможет и от этого еще больше возненавидел ее.
  
  Анна резко повернулась, и Марк увидел полный ужаса взгляд глаз цвета бутылочного стекла, настолько больших, что в них можно было утонуть и, тут же снова уткнулась в подушку.
  
  Он понял - момент приближается. И впервые сквозь ярость прорвался леденящий страх. Холодный свинец разлился по жилам, желудок ушел в пятки. 'Боже, как же страшно... - пронеслось в голове. - Убить. Даже этого человека. Потому что ты... ты все еще любишь ее'.
  
  Марк молчал, и тишина в номере стала звенящей. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить слово. Когда он заговорил, голос был хриплым, сорвавшимся на шепот.
  
  - Ты бросила меня... Ладно. Твое право. Я... я мог бы это пережить. Но детей! - последнее слово вырвалось свирепым рыком, полным такой боли, что Анна невольно отпрянула.
  
  Женщина сжалась в комок под одеялом. Кажется, она даже простонала, и это на секунду остудило праведный гнев. Но лишь на секунду.
  
  Она медленно повернула к мужчине лицо - бледное, почти прозрачное. В ее глазах не осталось ни страха, ни вины, ни желания оправдаться. Лишь пустота. Выжженная, бездонная пустота, на дне которой плескалось усталое отчаяние.
  
  - Ты ничего не понимаешь - любовника нет. И никогда не было. Я все выдумала, чтобы ты не помчался за мной, - голос ровный и какой-то мертвый. Такими, наверное, говорили бы зомби, если бы они существовали не только в глупых фэнтези и сказках - Анна замолчала, прикусив губу, не отрывая странного, остекленевшего взгляда от мужа.
  
  Марк вздрогнул, будто от удара тока, сглотнул вставший в горле ком. Затем открыл рот. Закрыл. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова обрести дар речи.
  
  - И... Что же это... было? - произнес раздельно каждое слово.
  
  Женщина коротко всхлипнула, не поднимая на мужа упертый в пол взгляд.
  
  - У меня диагностировали рак. Тот самый, Стремительный. (быстротекущий рак, какого не было вначале 21 века, курс лечения от него доступен только мультимиллионеру) - она говорила как-то устало, словно рассказывала чужую историю, - Ошибки быть не может. Помнишь я ходила в частную клинику? Так они просто подтвердили диагноз.
  
  'Рак... Стремительный...' - слова повисли в воздухе, обжигая, как раскаленное железо. Он кивнул, отводя взгляд - что-то такое он смутно припоминал. Теперь ее странная нервозность последних месяцев, внезапные слезы и отстраненность обретали чудовищный смысл. Все приобрело смысл и логику, и он понял - это правда. 'Боже, какой же я дурак! Боже!' - пронеслось в голове с такой силой, что бросило в жар. Коробочка в кармане не пекла - жгла сквозь ткань.
  
  - Ну пойми же! Через два месяца я не смогу сама дойти до туалета! А еще через несколько - не вспомню имен детей! Ты хочешь, чтобы они запомнили меня сумасшедшей старухой, которую нужно кормить с ложки и, которая гадит под себя?! Чтобы ты, мой любимый, вытирал мне слюни и слышал бессмысленный бред?! Я не хочу этой пытки для вас! Я не хочу быть вашим пожизненным наказанием! У меня был выбор: дойти до балкона и перевалится через перила... но я трусиха я предпочла исчезнуть. Пусть ты лучше презирал бы меня. Но помни - я люблю вас... я люблю вас больше всего на свете... Я уже пережила это - так уходила мать! И я сделала свой выбор -ты не представляешь, как это больно! Прости... Прости меня, милый, если сможешь.
  
   'А ведь она рассказывала как-то про мать...' - сердце пропустило удар, замерло - и рванулось вновь, тяжело и гулко, выталкивая загустевшую, как расплавленный металл, кровь. Горло сдавил тугой спазм, а руки задрожали так, что он удивился этому забытому ощущению. 'Как я был чудовищно несправедлив: ее бегство было жертвой, а он - слепец, не желавший видеть правду.' Чудовищная ярость, питавшая его, испарилась. 'Ученый! Восходящая звезда теоретической физики! Мать твою...' Реальность рассыпалась, сменившись ужасом потери и щемящей жалостью. Но среди обломков родилась ясная мысль: 'Она здесь. Она еще здесь. Я не потерял ее окончательно. Все остальное не имеет значения'.
  
  И тут, сквозь пелену стыда, прорвалась новая, отточенная как бритва мысль: 'Одни швыряют миллионы на пустое, а другие умирают, потому что у них нет этих денег! Разве это справедливо? Разве справедливо, что я, не бесталанный физик, не в силах заработать на спасение собственной жены? Что, черт возьми, не так с этим миром?'
  
  Воспоминание ударило с новой силой - его собственные бесплодные попытки докопаться до правды о гибели родителей. Та же стена. Та же беспомощность.
  
  Жгучая обида и дикое негодование сомкнули стальные тиски на горле. Почему я?.. Почему МЫ? Почему мы, как скот, загнаны в тесный загон под названием 'Земля', лишены выбора, обречены выполнять чужую волю? Возмутительно! Глумливо, подло, бесконечно несправедливо!
  
  И в этот миг он встретился взглядом с ее. Ее глаза, огромные, как два зеленых озера, были полны не упрека, а тихого понимания и - о, нелепость! - бесконечной жалости. И невыплаканных слез. Они смотрели с робкой надеждой.
  
  Он не помнил, как рухнул на колени - какая-то неведомая сила подкосила ноги.
  
  - Прости... - услышала она. Голос не дрожал, был тверд, но по искаженному гримасой боли лицу, одна за другой катились тяжелые, обжигающие слезы. - Прости меня, если сможешь... Я... подумала - лучше пусть ты призираешь меня...Я так виноват перед тобой...
  
  Плечи Анны затряслись от давно сдерживаемых рыданий, а в глазах накапливались и часто, одна за другой, стекали по щекам слезы. И это его шокировало: раньше она крайне редко позволяла себе слабость. В этом ее характер был совершенно не женский.
  
  Жесткие пальцы осторожно подняли безвольно свисающую женскую ладошку, на миг мужчин прижался щекой. Запястье ощутило осторожное прикосновение горячих, как лава губ и, едва не задохнулась от нежности и любви.
  
***
  
  Ну вот они и дома! Знакомая, чуть облупившаяся дверь съемной квартиры, за которой остались тринадцать лет жизни. Марк сжимал теплую ладонь Анны так крепко, будто боялся, что ее снова унесет куда-то.
  'Распознано. Марк Воронов. Анна Воронова'. Безразличный голос домашнего ИИ прозвучал прекраснейшей музыкой. Дверь бесшумно распахнулась, выпуская родной запах: книги, еда, детство.
  
  - Па-а-апа! Ма-а-ама! Вы здесь! Правда здесь! - восторженный визг трехлетней Эли вырвался из гостиной.
  
  На пороге кухни замер двенадцатилетний Гоша, его взрослеющее лицо расплылось в счастливой, немного смущенной улыбке. В широко распахнутых глазах читалось все: и восторг, и немой вопрос, и огромное, щемящее облегчение. На стене в прихожей мерцала голографическая фреска с планетарными туманностями, которую Гоша подарил на папин день рождения. С потолка гостиной спускалась гирлянда умных светлячков, зажигающихся от хлопка, - любимая игрушка Эли.
  
  Дети подскочили. Марк подхватил Элю, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. Подбросил к потолку и окутался радостным визгом, как серпантином. Поймал взгляд Гоши - восторг, немой вопрос, облегчение. Все смешалось в вихре криков, объятий, вопросов ('Мама, ты больше не уедешь?') и сбивчивых ответов. В эту секунду мир стал идеальным. Сломанный пазл сложился. Оглянулся на Анну и губы расплылись в счастливой улыбке. В нем по новой устраивалось потерянное счастье, сворачиваясь пушистым клубочком и грело замерзшую душу. И над черным полотном последних дней, вдруг расцвели и засверкали радуги тихого счастья.
  
  Боковым зрением Марк увидел, что входная дверь вроде бы начала приоткрываться. И тут же с оглушительным грохотом влетела в стену.
  
  Он только начал переводить взгляд, когда в проеме возник человек в черной экипировке, усиленной бронежилетами с надписью: 'Полиция' на груди. Короткие автоматы в руках, шлем с затемненными визорами. Именно возник, потому что никаких промежуточных движений он не заметил. Дальнейшее происходило настолько быстро, что позже он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.
  
  Через миг троица полицейских заполнила тесную прихожую, превратив пространство в полигон. Кинулись в гостиную.
  
  - Полиция! На пол! Все на пол! Немедленно! - голос прозвучал металлически, без эмоций.
  
  Эля захлебнулась плачем. Испуганный крик Анны придушил грохот падающего тела - подлетевший полицейский грубо швырнул на линолеум Гошу. Марк, оглушенный, попытался встать между семьей и полицейскими, но сильные руки скрутили, прижав лицом к полу. Он видел слезу на щеке Анны, прижатой к грязному полу. Видел широко раскрытые, пустые от ужаса глаза Гоши.
  Над ним наклонился один из стражей порядка. Голос из-под шлема прозвучал прямо над ухом, холодно и четко:
  
  - Марк Воронов, вам предъявляют обвинение по статье 272 УК Республики Сербия, пунктов 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности - неправомерный доступ к компьютерной информации, создание и использование вредоносного ПО.
  
  Недоумение, острое и жгучее, пронзило шок. Как? Он мысленно прокручивал все действия: виртуальные шлюзы, поддельные сертификаты, многослойное шифрование. Он превратился в призрак, тень, тщательно маскировался, путал следы! Аккуратная, ювелирная работа. В голове билась только одна мысль. Как его нашли?
  
  Он ощутил на плече чужую руку, его грубо подняли на ноги.
  
   Через миг на запястьях защелкнулись наручники. Жена и дочь, прижавшись друг к другу, рыдали, рядом лежал, ошеломленно глядя на отца сын, лицо его было бледно, словно снег. Эта картина причиняла боль в тысячу раз сильнее любого обвинения.
  
  - Пошли! - один из полицейских толкнул его в плечо. Деревянной походкой он пошел на выход и последнее, что он увидел, оглянувшись на пороге, - искаженное горем, мокрое от слез лицо Анны, с немым вопросом в глазах: 'почему?', и крошечную, дрожащую руку Эли, бессильно тянущуюся ему вслед, словно пытающуюся удержать. Дверь захлопнулась с финальным, унизительным щелчком, навсегда отсекая его от всего, что он только что вернул, и оставляя позади лишь раздирающий душу детский плач и гробовую, всепоглощающую тишину.
  

Глава 4

  
  Суд состоялся через неделю, в день, когда корабли международной экспедиции под руководством Майкла Вилсона вышли на орбиту Венеры.
  
  - Марк Воронов, вы обвиняетесь следственным отделом международного управления IT-полиции при ООН в неправомерном доступе к компьютерной информации, - бездушный, металлический голос электронного судьи монотонно вещал, слегка растягивая слова. На вмонтированном в стальную стену экране плыли бессмысленные для постороннего глаза кадры записи с камер наблюдения, мелькали бесконечные простыни технических логов - цифровые иероглифы, которые станут ему приговором.
  
  Марк поерзал, пытаясь сместить хоть на миллиметр онемевшее тело. Воздух пах озоном и пылью, лампа под потолком, закрытая решеткой, испускала холодный, безжалостный свет и больше ничего. И ни звука, ни движения. Только пустота, в которой глохли мысли, мечты, жизнь. А еще жутко чесалось под коленом: мелкое, сумасшедшее мучение, от которого он едва не сходил с ума. Холодные манжеты с шипами внутри туго стягивали запястья и щиколотки, впиваясь в кожу, когда он пытался пошевелиться. Он был прикован к единственному предмету в тесной каморке - тяжелому, литому, прикрученному к полу стулу.
  
   Покосился на видеоэкран: в отдельном окошке виднелись лица семьи. Анна, его Анна, судорожно сжимала в побелевших пальцах платок. Двенадцатилетний Гоша пытался сохранить спокойствие, но мальчишеское лицо кривилось от нахлынувших чувств. Трехлетняя Эля не понимала, почему папа в железной коробке, а не с ними.
  
  Он отвернулся.
  
  На основном экране всплыла крупная надпись: 'ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПЕРЕДАЧА И ОБРАБОТКА ДОКАЗАТЕЛЬСТВ.' Алый прогресс-бар под ней полз с такой ледяной неспешностью, будто вытягивал по капле из Марка жизнь.
  
  Надпись погасла, и голос судьи-программы продолжил, как ни в чем не бывало. Электронный судья был невыносимо нуден, но в этой нудности была страшная сила. Эти бесстрастные весы Фемиды не подмажешь, не разжалобишь и не купишь. Это все равно что пытаться подкупить лазерный дальномер или обсчитать калькулятор...
  
  - Таким образом, на основании статей 272 УК Республики Сербия, пунктов 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности, с учетом полного и неопровержимого пакета доказательств, - голос зазвучал громче, приобретая финальную, тяжеловесную интонацию, - а также принимая во внимание смягчающие обстоятельства - отсутствие судимостей и признание факта нарушения. Марк Воронов приговаривается к семнадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима с отбыванием наказания в специализированном IT-лагере 'Цифра'. Апелляции не принимаются. Следующий!
  
  Семнадцать лет прозвучали словно громовой удар молотом по наковальне. Из груди Марка вырвался тяжелый вздох. Семнадцать. Это меньше максимума - двадцати лет, но и этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Карьера, жизнь - все перечеркнуто и даже после того, как он освободится... физик-теоретик с уголовным прошлым - звучит как фраза из глупой комедии.
  
  'Я потерял все. Я не смогу быть с женой в ее последние дни, и еще я потерял детей... У нас никого нет. Никто не сможет их взять. Потом... потом - он даже в мыслях не хотел говорить, когда Анна умрет, кто будет их воспитывать? Неужели в детский дом, или еще хуже - в приемную семью? Что же я наделал!'
  Рот мужчины широко открылся в беззвучном крике, на шее канатами вздулись жилы.
  
  'Когда я выйду они будут уже взрослые'.
  
  И мысли его были серы, как уныние, или вовсе черны от отчаяния. В них не оставалось ни проблеска, ни трещины, через которую мог бы пробиться свет. Только тяжелая, всепоглощающая тьма грядущей потери.
  Словно на автомате, Марк рванулся со стула, оковы с шипением впились в кожу глубже, и капли крови выступили на суставах. Недоуменно уставился на экран.
  
  - Вы что, с ума все посходили? За что? Это несправедливо! Да будьте вы все прокляты! - крик Анны на сербском, на грани истерики, заставил Марка каким-то механическим движением повернуть голову, - Я подниму бучу в соцсетях! Я вас уничтожу! Я вас в пыль сотру! - кричала, с искаженным болью и яростью лицом, Анна, прижимая к монитору ладони! По профессии она была журналистом, но в полных слезами глазах он прочитал другое: отчаяние и безнадежность, пополам с ужасом. Она понимала - шансы равны абсолютному нулю и это лишь крик в бесчувственный цифровой вакуум. Гоша надрывно рыдал, закрывшись руками, а Эля с испуганным видом смотрела на брата, по лицу которого молча и, поэтому особенно страшно одна за другой стекали безгрешные детские слезы.
  
  И тут накрыло. Первая волна - дикое, какое-то детское удивление: 'Как, на семнадцать лет? Ведь я, в сущности не так уж и виноват... я не убил никого, не ограбил, я просто хотел отыскать свою дурочку... Почему со мной так жестоко? - пронеслось в голове со скоростью света. Потом мысли перескочили на другое. А Гоша... Эля... В приют? А... как же Анна? Она же смертельно больна! А я... я умру в клетке'. По телу прокатилась ледяная, парализующая волна. Его просто сломали. Неотвратимые, отлично отлаженные жернова государства ухватили его и ровно, без злобы и без жалости, перемололи, превратили в фарш, в номер в базе данных заключенных. Это несправедливо, абсолютно несправедливо - ведь он только искал жену! Но что он мог поделать с беспощадным государственным молохом?
  
  Марк видел искаженные болью лица родных, слышал их рыдания, но не мог даже пошевелиться. Он труп, труп, прикованный к стулу.
  
  Экран погас, и он уже не видел, как женщина выкрикнула:
  
  - Да будьте вы прокляты, подлоци (подонки по-сербски)!
  
  Она смотрела на потухший экран с болью и словно бы с ненавистью, и с непонятным сожалением пополам со страхом. И тут словно из нее вырвали позволявший жить стержень. Тело затряслось в рыданиях. Она словно оплакивала свою и его загубленные жизни. Спина тряслась, длинные волосы упали, совершенно скрыв колени. Младшая заплакала в голос, а Гоша, смотревший на мать диким взглядом, пробормотав: 'Ма, я за водой!', убежал на кухню.
  
  Женщина рухнула на идеально чистый пол гостиной. Тело, свернувшееся в позу эмбриона, сотрясали рыдания; билась об пол в истерике голова. Эмоции, переполнявшие ее, казалось, еще миг и она просто взорвется... И непонятно, кого она оплакивает, его? Себя? Жизнь? А о ком плачет волчица, потерявшее в жизни все?
  
***
  
  В камере пересыльной тюрьмы воздух был густым и спертым, пропахшим сыростью, хлоркой, немытыми телами и людским горем. Ошметки побелки, словно перхоть ветхого здания, осыпались с потолка, оголив желтоватые пятна плесени. Марк Воронов, в грубой робе с потускневшими синими полосками, стоял, прислонившись к холодной, отсыревшей бетонной стене. Голова наголо выбрита, и он чувствовал, как мурашки бегут по коже - не столько от холода, сколько от сжимавшего горло предчувствия. Через несколько дней - отправка, неизвестность и лагерь на бесконечно долгие семнадцать лет. Сокамерники занимались кто чем: одни беседовали, другие молча рассматривали кусочек неба в окне, третьи пытались дремать.
  
  Резкий, металлический голос из решетки в двери прорезал гулкий гомон в камере:
  
  - Отойти от двери! Встать к дальней стене! Повернуться лицом к стене! Руки за голову!
  
  Марк, как и семеро других арестантов их камеры, с которыми он коротал дни, молча подчинился. Он подошел к шершавой, испещренной циничными надписями и похабными рисунками бетонной стене и сжал руки на затылке и поморщился от мгновенной боли в сбитых костяшках пальцев. Драка с парой бывалых уркаганов за право не быть 'опущенным' была короткой и жестокой. В нем проснулась память подмосковного отрочества - тех лет во дворах серых панелек, когда вопросы решались не словами, а кулаками, и где он, тощий пацан-отличник, научился драться с жестокостью загнанного зверя. К его удивлению, нашлись и те, кто встал на его сторону - 'ученый', да и статья у него не позорная. Большинство, впрочем, сохраняло нейтралитет, погруженное в собственную апатию.
  
  Лязг тяжелых железных засовов, скрип массивной петли. Марк не видел входящих, но по звуку шагов - тяжелых, мерных, с лязгом амуниции - понял: надзирателей трое. Он уловил запах пота, полировки и холодной стали. Краем глаза увидел силуэты в бронежилетах, дубинки на сцепках у бедра, руки в перчатках.
  
  - Воронов, на выход!' - прозвучала очередная команда.
  
  'Меня? Зачем я еще им нужен?' - заметались в голове хаотичные обрывки мыслей. 'Перевод в другую камеру? Штрафной изолятор? Но за что? Я же не нарушал... Или это те двое урок? Возможно, написали на меня жалобу за драку? Или это что-то другое? Что-то более серьезное?'
  
  Марка под локоть развернули от стены, коротко обыскали, вывели из камеры. Зажали с двух сторон и повели по длинному, слабо освещенному коридору. Бетонный пол, бесконечные решетчатые двери, чужие глаза, следящие из-за 'кормушек' - весь этот адский антураж проплывал мимо, как в дурном сне.
  
  Остановили у кабинета заместитель начальника по безопасности и снова поставили в унизительную позу - с руками на затылке, лицом к шершавой, обшарпанной стене.
  
  - Разрешите? - постучался один из надзирателей.
  
  Получив разрешение, они завели Марка внутрь, а сами, повинуясь небрежному жесту хозяина кабинета, вышли. Кабинет резко контрастировал с убожеством зоны: пахло дешевым лаком для мебели и остывшим кофе. За массивным деревянным столом, заваленным папками, сидел заместитель начальника по безопасности. Глаза горели в темных, глубоких впадинах орбит исступленным, почти фанатичным огнем, словно он вел незримую войну с каждым, кто попадал в поле зрения. У стены, на стуле, сидел другой мужчина - усталого вида, лет пятидесяти, с брюшком, плотно обтянутым модным пиджаком. Намечающуюся лысину он тщательно, но тщетно пытался скрыть, зачесывая несколько жидких прядок темных волос особым образом со лба на макушку. Он казался бы обыкновенным обывателем, если бы не выражение глаз, с каким-то водянистым блеском, не моргающими, как у лесной гадюки.
  
  - Представься, заключенный, - презрительно процедил безопасник.
  
  - Заключенный Марк Евгеньевич Воронов, осужден на семнадцать лет по статье 272, части 3.1 и 4.2.
  
  - Воронов, с тобой хочет поговорить господин Гольдфингер, но смотри мне, без шуточек! - безопасник сжал руку в кулак и погрозил им стоящему с каменным выражением лица Марку. Он поднялся с кресла и вышел из кабинета.
  
   Гольдфингер занял его место и несколько мгновений изучал заключенного. Довольно высокий, физически развитый. Неопределенного возраста между тридцатью и сорока. Наголо выбритая голова поблескивала, словно старая, истертая временем монета. В углах разбитых губ запеклась кровь. Да, - мелькнуло в голове - Этот Наконец то выполню заказ на профессионального физика, а этот определенно подойдет.
  
  - Марк Воронов, - после некоторого молчания небрежно, с внутренней усмешкой, произнес Гольдфингер. - Семнадцать лет. Это много, Воронов. Это... очень много.
  
  Марк молча сжимал кулаки.
  
  - Тюрьма займет ваши лучшие годы, отнимет здоровье, а главное - время, - продолжал Гольдфингер, бесстрастно изучая окаменевшее лицо Марка. - Но у вас есть выбор. Вместо отсидки - проект колонизации Марса. Нам нужен ученый вашего профиля.
  
  Марк резко поднял голову. В взгляде вспыхнуло недоверие, смешанное с издевкой.
  
  - Вы кто вообще такой, чтобы мне это предлагать? И с какой стати я должен куда-то лететь? - произнес жестко, почти грубо. Этот... с зализанными волосами вызывал у него глухое раздражение.
  
  Уголки губ Гольдфингера дрогнули в подобии улыбки.
  
  - Кажется, у вашей супруги... стремительный рак, не так ли?
  
  Холодная волна прокатилась по спине Марка.
  
  - А вам какое дело до моих семейных дел? - выпалил он, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. 'Он смеет трогать это? Смеет касаться ее имени?'
  
  - А такое, - Гольдфингер откинулся на спинку кресла, и его глаза стали похожи на две стальные пули, - что мы можем дать деньги на лечение. Полный курс, лучшие клиники. Все, что недоступно 'натуралу' с жалкой страховкой. Это будет кредит. И его вы отработаете на Марсе.
  
  Марк замер, будто оглушенный выстрелом корабельной пушки. В ушах зазвенело. Перед глазами проплыло лицо жены - искаженно от болезни, подурневшее, но все такое же любимое.
  
  - Мне... мне нужно подумать, - глухо произнес он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
  
  - Пять минут, - безразлично отрезал Гольдфингер и, бросив взгляд на экран, аккуратно положил телефон на столешницу. - Не больше.
  
  Мысли метались в панике, натыкаясь на стену отчаяния. Лагерь. Семнадцать лет. Она умрет без него.
  Она умрет в нищете и боли. А здесь... Шанс. Единственный, адский, но шанс.
  
  - Я согласен, - наконец выдохнул Марк, поднимая взгляд, в котором плясали отблески внутренней борьбы. - Но при одном условии. Деньги на счет жены должны поступить до того, как я подпишу какой бы то ни было контракт. Сначала - перевод. Моя подпись только после этого!
  
  Гольдфингер, не отрывая неподвижного взгляда от лица заключенного, медленно кивнул, и в глазах его вспыхнуло что-то хищное.
  
  - Разумно. Деньги будут сегодня. Но запомни, - голос внезапно стал тихим и ядовитым, - если ты хоть на секунду подумаешь, что можешь нас обмануть... что можешь взять деньги и не выполнить условия... это будет конец. И ей. И твоим детям. Про тебя я вообще молчу.
  
  Марк устремил взгляд ему в глаза и понял - этот выполнит угрозу. Горький комок прокатился вниз по пищеводу, кивнул. Он все понимал. Поездка на Марс была в один конец, хотя об этом никто не сказал вслух. Он продавал свое будущее, свое тело и, возможно, душу. Но покупал для Анны шанс. Иного выбора у него не оставалось.
  
***
  
  Бросить монетку так, чтобы она легла на орла, возможно? Вполне! Противоположный вариант - шанс пятьдесят на пятьдесят! А чтобы она встала на гурт (боковая поверхность монеты)? Шансы какие? А у него получилось!
  
  Тренировочный лагерь на тибетском высокогорье. Бывшая монашеская келья, лишенная всего, что не являлось абсолютно необходимым для выживания и подготовки. Стерильная чистота. За узким, словно крепостная бойница, окном подернутые сиреневой дымкой искрящиеся льдом вершины Гималаев; их тени, глубокие и резкие в свете заходящего солнца, пятнали равнину. Серо-зеленые клочья лишайника и редкие кусты ложились пятнами серого и зеленого на охристо-бурую поверхность высокогорья. На подоконнике ровным пламенем бился огонек пламени на вершине свечи в неказистом, покрытом сеткой мелких трещин, подсвечнике, оставшемся от прежних обитателей.
  
  Встроенные в потолок светодиоды бросали безжалостно ровный свет, не оставляя места для теней или мягких полутонов; свет бликовал на литую пластиковую консоль, наглухо вмонтированной в стену, и такой же литой табурет перед ней.
  
  Марк сидел на узкой металлической раме, в углу 'кельи' с тонким, жестким матрасом, застеленным байковым одеялом армейского образца. На коленях у него светился тонкий, словно блокнот, планшет. Миг и протаяло изображение просторной палаты, залитое мягким светом встроенных потолочных светильников; из окна открывался вид на великолепный парк. На полу - матовая плитка под дерево, на стенах - картины.
  
   На многофункциональной медицинской кровати, замаскированной под диван, лежала Анна. На губах ее дрожало подобие улыбки. Она смотрела немыслимыми, ярко-зелеными глазами, в глубине которых будто вспыхивали и погасали искры, и он подумал: 'Как бы хотелось увидеть ее, но не на другом конце виртуальной пропасти, а рядом, вживую, ощутить пальцами тепло ее тела!'
  
  - Здравствуй, - женский голос дрогнул, - Марк.
  
   - Здравствуй, девочка моя, - он с жадным интересом рассматривал ее лицо, она выглядела гораздо лучше, чем в зале суда. 'Выздоравливает?'
  
  - А ты сейчас где?
  
  - Где-то на Тибете, точно не знаю, - уловив тревожный взгляд, раздвинул губы в слабом подобии улыбки, - Не волнуйся, все хорошо у меня!
  
  - А как у тебя... - она на миг замешкалась. Он заметил это и, в попытке скрыть внутреннее напряжение, изобразил улыбку, - с твоей учебой?
  
  - С тренировками? Да так, все хорошо.
  
  Она поняла, что он что-то скрывает и, досадливо прикусила губу.
  
  - Аня... Деньги? Все пришло? - спросил Марк хрипло от волнения.
  
  - Все пришло, Марк. Все - не волнуйся, - Анна кивнула, с болезненным видом искривляя губы в слабом подобии улыбки, - Уже начали терапию. Врачи... врачи говорят, есть надежда. Очень хорошая надежда.
  
  - Это хорошо! - он кивнул, не отрывая взгляда от экрана планшета. 'Не обманули - сдержали слово. Но какой ценой? Я продал себя, чтобы купить жизнь Анне... А внизу остались миллионы, у которых нет ничего для сделки с системой. Им не повезло - у них нет моей 'уникальности'. А я был слепцом. Ученым в башне из слоновой кости, который верил, что несправедливость мира не коснется его. Пока беда не постучалась в мою дверь'.
  
  Несмотря на горечь мыслей, на твердых мужских губах появилась улыбка облегчения,
  
  - А как там дети?
  
  Анна перевела взгляд куда-то в сторону, за пределы камеры.
  
  - Дети у бабушки. Все в порядке. Гоша получил пятерку по твоей любимой физике. Говорит, что ему стыдно было бы не знать ее. Только Эля... в садике насморк подхватила. Сопливит, словно дракончик, но смотрит мультики и всем довольна.
  
  Марк молча смотрел на осунувшееся, с темными кругами под глазами, лицо жены. В голове шевелился червь сомнения. Слишком все гладко. Слишком вовремя. Он видел знакомые черты, слышал ее голос, но... Где гарантия, что это не созданная суперкомпьютером симуляция?
  
  Он приблизил планшет к глазам и произнес внезапно и резко:
  
  - Аня. Ответь мне. Помнишь, что я сказал тебе, когда делал предложение? И где это произошло?
  
  Он заметил на лице Анны легкое недоумение, сменившееся теплым, немного грустным пониманием.
  
  - Конечно помню. Ты сказал... это было в приемной декана. Ты был такой серьезный. Схватил меня за руку и сказал: 'Я хочу тебе отомстить за этот год'.
  
  - Да... Именно так, - Марк глубоко вздохнул, плечи расслабились.
  
  Он провел рукой по лицу, ощущая прилив стыда и одновременно дикое облегчение. Это она. Настоящая. Вряд ли даже всезнающие суперкомпьютеры знают о них такое.
  
  - Прости. Я просто...
  
  - Я понимаю, - торопливо перебила Анна, - Не нужно извинений.
  
  В динамике планшета раздался резкий, автоматический сигнал - предупреждение об окончании сеанса.
  
  Марк судорожно схватил ртом воздух - на высокогорье воздух разрежен и холоден, и он еще не привык к недостатку кислорода.
  
  - Время... Аня, слушай меня - береги себя. И.... сохрани детей. Сохрани их, что бы ни случилось. Обещай мне.
  
  По щеке Анны медленно скатилась слеза. Она не вытирала ее, лишь смотрела на мужа с такой любовью и болью, что у Марка сжалось сердце.
  
  - Обещаю, - почти прошептала Анна, в голосе отчетливо прорезался сербский акцент.
  
  Экран погас. Тишина Тибета, величественная и безразличная, обрушилась, словно камнепад.
  
  Он повернулся в сторону окна. Солнце окончательно склонилось к горизонту, кровавя подпирающие темнеющие небеса бездушные вершины. Закатные лучи бросали алые отблески на равнину, и его охватил леденящий душу ужас - не от предстоящего полета, а от осознания того, что он ничего, абсолютно ничего не способен противопоставить машине абсолютного, биологического зла.
  
  Он подкинул монетку судьбы, и она встала на гурт. Ему повезло!
  
  Пламя в подсвечнике до этого ровное и уверенное, дрогнуло, будто сделав последний поклон, съежилось. Исчезло. В нос ударил едкий запах тлеющего фитиля.
  
  Плечи мужчины задергались, странные корчи потрясали тело, он не сразу сообразил, что плачет, дергая головой, без слез, беззвучно, плачет по Анне, по Гоше, по Эле. По собственной идиотской судьбе, взвалившей ему все это на плечи. За что ему все это?
  

Глава 5

  
  Марк Воронов сидел в кресле пилота проходческого щита, вжимаясь в спинку кресла. Воздух в кабине был густым коктейлем запахов: едкой озоновой гари мощнейших электромоторов, сладковатого духа перегретого металла и масла. Десятки экранов мерцали диаграммами давления, расхода бурового раствора, температуры подшипников. Все здесь было воплощением силы человеческого гения, способного бросить вызов самому Аду.
  
  Привычным движением он обхватил массивные джойстики. Легкий нажим больших пальцев - и впереди, за броней, с низким гулом, от которого содрогнулся многотонный корпус, повернулись стальные челюсти фрезы с накладками из синтетического лонсдейлита (модификация углерода, в природе образующаяся при ударе метеоритом). Медленное, почти ритуальное движение рук вперед - и фреза с глухим ревом вонзилась в древний лавовый туннель. Это был уже не звук, а физическое ощущение тотального разрушения, сминающего камень.
  
  В плечах и руках - весь стальной вес земной машины и сопротивление неподатливой марсианской породы, но человек победно улыбался. Куда какому-то Марсу до мощи ЧЕЛОВЕКА!
  
  Щит вгрызался в лежавший в глубинах планеты миллионы лет камни легко, словно в сухой торф, только иногда, попав на участок гранита, замедлялся, рычал и жутко стонал по сантиметру пробиваясь к 'мягкой' породе и снова ускоряясь.
  
  Внимательный взгляд скользил по мониторам. Ровная линия трассы, с каждой минутой приближалась к цели - древнему лавовому пузырю, в котором неугомонные колонисты планировали построить очередную базу. Марсианский ад медленно, сантиметр за сантиметром, покорялся.
  
  Базу 'Красный рассвет' строили в искусственных туннелях и естественных пещерах в глубине скал. Это позволяло уберечь людей от песчаных бурь и космической радиации, от которой, в отличие от Земли, на Марсе не защищала магнитосфера. Район для базы выбрали с толком: богатый рудными жилами и, главное, на обширные подземные запасы льда. Но места для многотысячной колонии с производствами не хватало, и ежедневно несколько операторов выходили на вахту - на бой с планетой.
  
  До 'пузыря' оставалось минут десять хода. Конечно, если на пути не появится очередной гранитный карман.
  
  И тут...
  
  Машина резко дернулась и замерла. Оглушительный гул фрезы сменился звенящей тишиной, нарушаемой лишь тихим щелканьем остывающего металла. Инерция качнула Марка вперед.
  
  И в этот миг...
  
  Свет погас. Абсолютная, всепоглощающая тьма. На одно короткое мгновение, за которое предательский страх сковал ледяным оцепенением, мир превратился в замедленный кадр, пронзенный одним-единственным импульсом: опасность.
  
  'Что произошло? Господи, это авария? Я заточен в глубинах чужой планеты?'
  
  Едва он это подумал, как тишину в клочья разорвали сначала шипение и треск статики, а следом - оглушительный, пронзительный вой сирены.
  
  'Боже, твари!? Неужели выследили?'
  
  И тут же...
  
  Казавшаяся монолитной порода впереди дрогнула и поползла трещинами. На главном экране, куда передавалось изображение с камеры, в черных провалах зашевелилось что-то... и показались жвалы, чудовищно похожие на муравьиные, но гигантские.
  
  Миг и шрапнелью полетели осколки камней, глухо забарабанили по броне. Из свежих отверстий хлынула кипящая черная масса. Он увидел самое страшное - атакующих аборигенных тварей, напоминавших бледных слепых многоножек размером с собаку, с алмазно-твердыми челюстями. Они обладали странным, уродливым подобием стайного разума, а их полчища насчитывали тысячи особей. При всей кажущейся примитивности стая прогрызет броню щита за считанные минуты.
  
   'Твари!' - выдохнул Марк, и пальцы изо всех сил впились в гашетки. На смену страху пришла ярость, острая и кристально чистая. И едва ли не счастье - если бы не всесокрушающая тяжесть одиночества, разом придавившая его. Одинокая мошка против гигантской планеты.
  
  Ослепительно-яркая рапира лазерного выстрела прорезала темноту, на мгновение высветила пещеру, забитую шевелящимися монстрами. Луч коснулся одного - тот взорвался, забросав стены и еще шевелящихся соседей клочьями липкого синего мяса и осколками брони.
  
  Марк, кажется, заорал что-то, наполненное первобытной яростью.
  
  Прошел миг - и взорвались второй, третий... десятый.
  
  Пальцы сжимали обрезиненные джойстики до белизны в костяшках.
  
  В эти мгновения человек и оружие слились, стали едины. И все, что чувствовал человек: страх, желание выжить и победить смерть, наполняло его оружие.
  
  Смертельный поединок длился долго, слишком долго. Рыча от напряжения и восторга, словно дикий зверь, он едва успевал выцеливать врагов, но краем сознания, не опьяненного битвой, понимал: так долго продолжаться не могло. Сколько ни экономь выстрелы, рано или поздно настанет момент, когда магазины опустеют. Или, что вероятнее, пользуясь численностью, монстры пророют обходный туннель и зайдут с тыла. А там нет лазеров. Тогда - конец!
  
  Монстры напирали, и в какой-то момент тень метнулась к фрезе. Еще через миг скрежет жвал по ломающемуся металлу прозвенел в ушах Марка похоронным звоном. Экран перед ним погас, на секунду сменившись агонией предсмертных сигналов телеметрии.
  
  У него оставалось несколько минут, пока твари прогрызут лобовую броню, и вдвое меньше - пока тонкую тыльную. Теперь оставалось только одно - бежать! И да поможет ему Бог - бывают минуты, когда самый атеист от всего сердца полагается лишь на Него.
  
  - Твари! - яростно проревел Марк. Если бы он мог, отдав всю кровь по капле, уничтожить их, он бы не задумался ни на секунду! Он провел рукой по горлу, сжатому жесткой спазмой, будто волосяным арканом.
  'Все - хватит терять драгоценное время!'
  
  Одной рукой выхватил из крепления лазерный пистолет, другой, чуть помедлив, сорвал колпак с кнопки на подлокотнике. Молясь про себя всем богам, чтобы сработало, ударил по рубчатой кнопке катапульты.
  
  Отброшенное богатырским пинком, кресло с хрупким человеческим содержимым с громовым ревом пиропатрона полетело назад. Мгновение перегрузки и - тишина. Пронзительная, абсолютная. Угольная чернота вокруг, и ни одному органу чувств не за что зацепиться. Где он? В каком-то абсолютном Ничто.
  Несколько долгих секунд вжимало в каменно-твердую спинку. Затем кресло начало замедляться и наконец замерло.
  
  Марк торопливо отстегнул ремни, мысленным усилием включил прожектор на шлеме. Высвечивая идеально круглые стены туннеля, заплясал чужеродный круг света - холодный и белый. И он побежал. Побежал, подчиняясь одному инстинкту - бежать, перепрыгивая через острые обломки породы. Мимо похожих на каменных идолов, роботов-транспортеров, бессмысленно увозящих породу, которая уже никому не нужна.
  Временами ему казалось, что он слышит голос тьмы. И это был страшный голос - шуршание брони стаи тварей о каменные стены. Ужасный, темный голос прибывал, как полная волна, рокотал, бушевал, словно прибой, и шипел гибельно, словно пена.
  
  Но он бежал.
  
  Эхо шагов, отражаясь от каменных стен, нарастало, сливаясь в сплошной гул, и в этом гуле он только прибавлял скорость. Десять минут. Десять минут - и он у заставы. Тогда он спасен.
  
  Кислород обжигал горло ледяными порывами. Где-то на двадцатой минуте наступил кризис. Сердце, казалось, превратилось в жестокое существо, которое рвало и сжимало грудь изнутри. Кислород жег горло пылающей лавой. Но самым страшным было то, что он начал спотыкаться.
  
  И тут земля ушла из-под ног. Из темноты, будто сама планета разверзлась, выросло Нечто. Огромное, бледное, слепое. Длинные лапы-клешни сомкнулись на его поясе с титанической силой, выжимая воздух из легких. Оглушительный скрежет ломающегося металла. Последнее, что он успел осознать, - это краткий миг невесомости и жуткий, глухой хруст собственного позвоночника.
  
  ... он зажмурился от яркой вспышки.
  
  - Тест не пройден, вы можете снять шлем виртуальной реальности, - произнес мелодичный женский голос.
  
  'Черт! Черт! Черт! Опять!'
  
  Он сорвал шлем с мокрых от пота волос. Проморгался. Он висел посредине класса в странного вида аппарате - системе из нескольких металлических колец, к которым крепился комбинезон, создававший эффект полного погружения.
  
  Перед ним стоял инструктор по фамилии Бонд худой, жилистый, подтянутый, похожий на хрестоматийного прусского генерала. Хотя, насколько знал Марк, в армии тот не служил. Инструктор покачивался с носка на пятку. В глубине серых, словно балтийское море глаз будто вспыхивали и гасли искры.
  
  Марк провел ладонью по мокрым волосам и только теперь ощутил свинцовую усталость. Так устал, что больше не оставалось сил ни на одно движение. Черт возьми - он снова провалил тест!
  
  - Потрясающе, Воронов. Вы доказали, что одного желания действительно недостаточно. Ваш провал был... масштабным. Истинно по-русски. Так, наверное, не сумел бы никто.
  
  Марк вскинулся. В полуметре от себя увидел раздраженное лицо шведа и презрительно оттопыренную губу.
  
  - Наверное, поэтому Россия растянулась на половину Евразии, а от Швеции остались только северные области? - прожег наглеца яростным взглядом Воронов, и в ту же секунду лицо вновь застыло каменной маской.
  
  - Что вы хотели этим сказать? - голос шведа прозвучал на тон громче, чем позволял статус инструктора.
  
  - Ровно то, что сказал. Сапиенти сат (умному - достаточно, латинское крылатое выражение).
  
  Бонд еще несколько секунд постоял, покачиваясь на носках, перед выбирающимся из комбинезона русским, не отрывая от него суженных глаз. Не дожидаясь, пока Марк еще что-нибудь скажет, он круто развернулся и вышел из класса.
  
  - Взялся плясать с дьяволом - пляши до конца песни, - проворчал Марк и спрыгнул на пол.
  
***
  
  Опыт приходит со шрамами. Истинность этого высказывания Марк прочувствовал через месяц, когда программа подготовки будущих марсианских колонистов заканчивалась, а тибетские горы преподали последний и самый жестокий урок.
  
  - Господин Хайнц! Ваша очередь! - голос инструктора Бонда был сух, но без той скрытой издевки, с какой он после конфликта в классе виртуальных тренажей обращался к единственному русскому среди подопечных. Марк поморщился и перевернулся на другой бок на расстеленном термоодеяле. Ветерок охлаждал лицо, но холодно не было. Лежать было жестко: каменистый грунт Тибетского нагорья проступал даже через упругий материал термоодеяла. Остальные кандидаты в ожидании сидели рядом.
  
  Бескрайнее высокогорное плато распростерлось под куполом нереально синего-пресинего неба, какое бывает только в высокогорьях. Коричневато-желтая земля, поросшая жесткой травой, уступала место ослепительно белым шапкам вечных снегов на пиках. Воздух на высоте четырех тысяч метров холодный и прозрачный, словно хрусталь.
  
  Директор лагеря подготовки на вводном инструктаже сказал, что их миссия - построить городок для следующих колонистов и условия должны максимально приближаться к марсианским. 'Тяжело в учении - легко в бою', - вспомнил Марк суворовскую максиму. И еще: здесь, вдали от цивилизации, никто не сунет нос в дела организаторов. В термоодежде тепло и он наслаждался редкими минутами спокойствия.
  Джон, лежавший рядом, рывком поднялся. Повернулся к группе, сверкнув голливудской улыбкой с примесью превосходства, и поднял руку, сложив пальцы в победоносную 'V'. Да, он был полным лузером и трешом. Но инструктор его буквально поднял, и теперь он снова в игре. Пора показать всем, как он умеет летать. Watch me soar now (смотри, как я взлечу. По-английски), baby!
  
  - Let's rock, guys! (Давайте зажигать, ребята!)
  
  Высокий, метр восемьдесят пять, с коротким ежиком рыжих волос и веснушками, он был любимчиком Бонда. Лучший программист, да еще и американец. В силу этого был почти полубогом для 'убогих европейцев' - тех, кого еще не выгнали с континента последователи Пророка.
  
  Марк повернулся и посмотрел на хвастуна. 'Ну и что он задумал?' Американец был эталонный: тяжелая англосаксонская челюсть, вечная улыбка, даже странно было, что он делает в лагере изгоев-будущих колонистов Марса? Он казался слишком заносчивым и общение с ним Марк ограничивал до минимума.
  Широко, уверенно шагая, Джон прошел к столику с персональным терминалом, уселся на походный стул. Решительным движением скинул шапку и, с самодовольной улыбкой на губах, надел шлем виртуальной реальности.
  
  - Стандартные протоколы - это излишество. Мы теряем перспективные данные. Я проапгрейдил (улучшил, офисный сленг) их - теперь эффективность будет на максимуме!
  
  Геологический дрон, послушный воле Джона, бесшумно двинулся вверх по склону, замер на мгновение, повернулся почти на девяносто градусов и пополз дальше. Участок выглядел неестественно: массивные каменные глыбы, похожие на зубы великана, торчали из осыпавшегося щебня, будто выплюнутые землей. Между ними зияли трещины, припорошенные свежим снегом. Внизу, под самым обрывом, лежал хаос из обломков - явные следы недавнего камнепада. Дрон остановился, и буровая колонна опустилась к земле, ветер донес скрежет металла об камень. Низкий гул вибрации прошел по земле, вниз по склону покатились мелкие камни. Птицы на соседнем утесе разом взметнулись в воздух с тревожными криками.
  'Не слишком рискованно?' - Марк приподнялся на локте и с беспокойством оглянулся на инструктора. Но тот наблюдал за действиями любимца с безмятежным выражением, только хмыкнул с презрительной улыбкой на губах. Марк пожал плечами. Инструктору виднее!
  
  Резкий, тревожный сигнал из планшета Джона заставил Марка еще больше насторожиться, но тот только раздраженно мотнул головой.
  
  'Неужели он не понимает, что это опасно! Горы не прощают ошибок! - покрутил головой Марк, - Или я что-то не понимаю?'
  
  Оглушительный хруст, от которого заныли зубы. Казалось, гора содрогнулась в предсмертной агонии. Прежде чем мозг осознал, что происходит, тело среагировало самостоятельно - Марк вскочил, сердце дико колотилось где-то в горле.
  
  Гигантский снежный карниз над ними, медленно, почти грациозно, оторвался от скалы, покатился, поднимая облако ослепительно искрящейся ледяной пыли. В этой гибельной красоте было что-то гипнотизирующее.
  
  - Обвал... - прошептал он, и по спине пробежал ледяной мурашек. Волна страха сковала внутренности, но разум, напротив, пронзительно прояснился.
  
  - Лавина! К скале! - собственный осипший от адреналина голос показался чужим.
  
  Взгляд метнулся по склону, выискивая укрытие. Единственная узкая ниша в скальном массиве - темная, поросшая лишайником расщелина. Вскочивший Джон неподвижно застыл. Лицо, еще секунду назад самоуверенное, искажал немой ужас.
  
  Марк действовал на чистом инстинкте. Прыгнул к товарищу по несчастью - такой уж у него был дурацкий характер - приходить на помощь. С силой, о которой сам не подозревал, толкнул Джона. Тот полетел словно сорвавшийся с уступа камень, влетел в нишу. 'Ну у меня и силища, откуда?' - успел подумать, ныряя следом Марк. Спиной ощути холод каменной стены.
  
  Земля тряслась, насилуемая многосоттонной массой снега, стремительно несущегося вниз.
  
  Оглушительный рев разъяренного зверя, громче чем сотня взлетающих джамперов, созданных букашкой-человеком. Казалось, что вниз, на плато с яростью рвется, сметая все на пути, слепой, белый дракон. Он был настолько громким и всепоглощающим, что Марк перестал слышать собственный крик и чувствовал лишь вибрацию в собственных костях.
  
  Мир сузился до рева и белой мглы. Ледяная пыль скрыла небо, затрудняя дыхание. Сверху на них обрушилась клубящаяся, шипящая масса с темными комья земли и обломками скал.
  
  Страха уже не было, сознание просто не воспринимало ужас вокруг. И только белые, словно несущаяся сверху смерть, побелевшие губы шептали:
  
  - Господи, Господи, Господи...
  
  Обвал налетел. Белая смерть: тонны снега катилась в считанных метрах перед глазами Марка, большими, словно плошки, сметая все на пути.
  
  Грохот проходил даже не через уши, а через кости, вибрируя в грудной клетке. Холодная снежная пыль, пахнущая щепками и камнем, забила в рот и нос.
  
  Секунды тянулись мучительно долго и, сквозь оглушительную тишину в сознании, самым ее краешком, не поддавшемся вселенскому ужасу, он понимал, что все еще жив и удивлялся этому. Ведь что он перед безумной мощью природы? Микроб против Голиафа? Еще меньше, неизмеримо меньше!
  
  ... Грохот стих. 'Бам-Бам-Бам' - колотилось сердце в ушах в клочья разбивая оглушительную, давящую тишину. Его, пожалуй, понял бы лишь приговоренный в последнюю минуту на эшафоте, когда петля уже зудит кожу, а барабанная дробь стихает. Но тут является гонец с помилованием. И вот он уже не жертва, а снова часть этой толпы, этой пыльной площади, этой самой жизни, которая внезапно вернулась к нему во всей своей ничтожной и бесценной осязаемости.
  
  Он повернулся к спасенному им человеку. Джон сжимал мелко дрожащие пальцы в кулаки, но они не слушались.
  
  Он повернулся к Марку и в его черных глазах, слегка навыкат, не осталось и следа прежней самоуверенности - только пустота, шок и осознание собственной глупости.
  
  - Bro... - голос сорвался на шепот, кадык на тощей шее судорожно дернулся. - Ты мог погибнуть из-за меня. Из-за моего... foolish act (глупый поступок по-английски). Ты спас мне жизнь. - прошептал побелевшими губами, покачал головой. В глазах блеснуло, быть может слезы? - Прости. Я... я был идиотом. Я - Джон, для тебя просто - Джон! - он протянул руку для рукопожатия.
  
  Марк глубоко вздохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца.
  
  - Забудьте, - наконец произнес он, голос все еще звучал сдавленно. - Главное, что мы живы.
  Он немного поколебался, но все же протянул ответно руку, но не успели ладони соприкоснуться, как Джон воскликнул:
  
  - Oh my God, look at that (Боже, посмотри на это!)! У тебя кровь!
  
  Марк опустил взгляд. Ладонь пробороздила неглубокая, но изрядно кровящая царапина. Только сейчас он ощутил пульсирующую боль. Видимо, пока он нырял следом за Джоном в нишу, то ободрал ладонь, но не заметил это.
  
  - My friend, - Джон закопался в карманах куртки, - я помогу вам!
  
  Джон перевязывал ладонь платком, а Марк заметил в его лице раскаяние и стыд и подумал: 'Я, наверное, слишком поторопился с выводом. Не такой уж и плохой парень этот американец. По крайней мере не безнадежен'.
  
  - Эта ранка... - ерунда, - Марк досадливо поморщился и посмотрел в глаза Джону, - но это...
  происшествие теперь с нами обоими. На Марсе за такое придется платить дороже. Намного дороже.
  Джон молча кивнул, и в этом кивке было больше понимания, чем в любых словах, сказанных им за все время подготовки.
  
  Они выбрались из укрытия. И с первобытным любопытством вгляделся в мир, будто видел его впервые.
  Первозданная, почти пугающая тишина. Вокруг бескрайняя снежная равнина, ослепительно белая под слабым горным солнцем. Снег лежал плотным, искрящимся покровом, словно стерильная простыня, наброшенная на тело земли. Кое-где из-под этого белого савана, словно кости скелета, проступали темные обломки скал и искривленные ветрами обледеневшие ветки. Здесь похоронен на вечные времена дрон-геолог - на поверхности зловеще торчал только скрученный фрагмент титановой буровой колонны.
  
  К счастью, остальные члены их группы не пострадали. Они по очереди выбирались из-под массивного каменного козырька - естественного карниза, который стал их импровизированным убежищем. Люди с облегчением и тревогой оглядывали опустошенный пейзаж, оценивая масштабы произошедшего.
  
  Вечером того же дня Марк сидел за стойкой бара. С наступлением темноты помещение столовой преображалось: горело лишь несколько ламп, оставляя дальние углы в полумраке, а над стойкой бара загоралась неоновая полоса, отбрасывающая холодное синее сияние на ряды бутылок. Воздух гудел от приглушенных разговоров и треска попкорна из микроволновки. В углу мерцали диодами автоматы по продаже напитков, - с утра до вечера они щедро поили всех газированной водой, но после 20:00 начинал работать аппарат по продаже баночного пива. Но к большому сожалению любителей пенного напитка - не больше двух банок в одни руки за вечер. Звучала музыка в новом стиле - 'грозовые грезы'. По мнению Марка, это было всего лишь сочетание хаотического невнятного бульканья, волчьего воя и предсмертных криков, а не нормальной, например, начала века, музыки.
  
  За столиками расположилось несколько компаний. Одетые в одинаковые комбинезоны мужчины, несколько женщин, умудрившихся выделяться даже в однообразных комбинезонах.
  
  Обычно Марк предпочитал коротать свободное время в 'келье' за планшетом, но сегодня он чувствовал, что необходимо общество. Даже если оно на треть состоит из махровых уголовников.
  
  Он услышал шаги и повернул голову. Джонс - тот самый американец, которого он сегодня спас, стоял с двумя жестяными банками с пивом в руках. Жестом он спросил разрешения подсесть. Марк, допивавший стакан колы, кивком указал на пустой табурет.
  
  - За жизнь, - сказал Джонс, присаживаясь и поставил пиво на стойку перед Марком.
  
  Тот, после секундного раздумья, отодвинул банку.
  
  - Извини, но дал слово, что больше не притронусь к спиртному. Любому. Так что я - колу.
  
  - Слово? - удивленно поднял брови Джон, - Кому же?
  
  - Себе, - пожал плечами Марк и глотнул колы.
  
  Кола была приторно-сладкой, зато холодной. В небо ударили газовые пузыри. Из угла послышался разговор на повышенных тонах. Он бегло посмотрел на столик, за котором выясняли отношения двое уголовного вида, обернулся к собеседнику.
  
  - Это серьезно, если сам себе... Знаешь, я не думал, что ты... - Джонс замолчал, крутя банку в руках.
  
  - В общем, спасибо. Я в долгу.
  
  - Забудь, - отозвался Марк. - Инстинкт. На Марсе, думаю, придется друг за друга держаться.
  
  - На Марсе... - Джонс горько усмехнулся. - Да, видимо, придется.
  
  Он замолчал, уставившись на пивную банку. Марк не стал торопить. Шум импровизированного бара заполнял паузу, словно ватой.
  
  - Меня сюда не амбиции привели, - тихо произнес Джонс, не поднимая глаз. - И не жажда открытий. Мне предложили выбор: шесть лет тюрьмы или... это. - Он жестом очертил пространство вокруг, включив в него и бар, и весь тренировочный лагерь, и далекую красную планету.
  
  Марк перестал крутить банку и покосился на угол. Двое амбалов таскали друг друга за грудки.
  'Ну и где же патрульный дрон? - он поморщился, - Когда нужны, вечно не дождешься!'
  
  'Бах!' - краем глаза он увидел, как сбитый добрым ударом один из спорщиков, упал на стол и, вместе с пластиковыми обломками рухнул на пол. Как появился дрон, он не заметил. Где-то за спиной резко треснуло, словно сломали сухую ветку. Тонкая стрелка, по которой шло высокое напряжение, ударила в плечо драчуна и не успел тот рухнуть на пол, как такая же ударила второго. Тела затряслись в конвульсиях.
  
  Марк и Джон подождали, пока буянов погрузят и увезут в карцер.
  
  - Шесть лет? За что?
  
  Джонс наконец поднял взгляд. В глазах плескалась усталая, выцветшая боль.
  
  - За попытку суицида, - выдохнул он, и слова прозвучали приговором. - В нашем штате это уголовное преступление. 'Нанесение тяжких телесных повреждений гражданину штата'. Их stupid (дурацкая по-английски) формулировка, не моя. Адвокат предупредил, что тюрьма меня добьет. А здесь... здесь хоть шанс есть. Начать с чистого листа. Совсем с чистого. - Он горько ухмыльнулся. - Ирония, да? Не смог покончить с собой на Земле, так теперь буду пытаться выжить на Марсе.
  
  Он отпил большой глоток пива, словно пытаясь смыть с себя горечь этого признания. Между ними повисло молчание, теперь наполненное новым, тяжелым смыслом...
  
  Джон Хайнц бесцельно шагал по гулкой мостовой, словно в коконе каменного одиночества. От бессонных ночей его кожа отливала синевой, из ввалившихся глазниц устало глядели черные, сухие глаза.
  Где-то пронзительно орали чайки. Небо цветом словно из старого чугуна.
  
  Мимо проезжали велосипедисты и электросамокатчики, объезжая сереющие на асфальте лужи и, притормаживая перед ржавыми рельсами заброшенной ветки, пересекавшими улицу, спешили укрыться в уютных квартирах, пока солнце не погрузилось в море окончательно и город не накрыла теплая ночь. Равнодушно скользили по Джону взглядом, словно его не было. Словно он никто, пустое место. А возможно так и есть? Возможно человек, которого стер, вычеркнул из жизни управляющий городом суперкомпьютер, так и есть, пустое место?
  
  Из окон коттеджей лился ядовитый, желтый свет. Они походили на мертвые, остекленелые глаза пресмыкающихся.
  
  И ноги его, казалось, шагали сами по себе: мимо, мимо.
  
  Между домами сгущалась тьма, размывая, пряча очертания предметов.
  
  Ржавые рельсы, подумал он. Какая глупость! Откуда на самом ухоженном, самом экологичном, самом обустроенном городе Земли Oceanix City, ржавые рельсы? Да такого не может быть! Он даже остановился перед ними. Действительно. Рельсы. Ржавые.
  
  И провода над улицей свистели: мимо, мимо.
  
  И ноги шагали сами по себе: мимо, мимо.
  
  Он скрипнул зубами, ускоряя шаг.
  
  За что меня? Почему я? Ведь он делал все, чтобы рейтинг лояльности корпорации был высок, все, чтобы избежать отрицательных баллов. Зато по совокупности баллов ему обещали выдать разрешение на усыновление ребенка. Этакого белокурого ангела из Восточной Европы или хорошенького мальчишку из Азии. Уж как бы он заботился о нем!
  
  В животе голодно забурчало, и Джон зарыдал. Очень хотелось есть. Недоеденного бутерброда, забытого на скамейке остановки самого экологичного электроавтобуса вчера вечером, было мало, катастрофически мало. А еще он чертовски устал.
  
  А мимо все проезжали люди, скользя по бредущей по тротуару фигуре в грязной футболке и шортах невидящими взглядами.
  
  И, вдруг, он увидел, что на бледных лицах проезжающих людей, слишком яркие, неестественные губы. Да это не лица даже, это какие-то маски. Нет! Звериные морды!
  
  Он закричал. Он побежал, задыхаясь, преследуемый невидящими взглядами. И крик этот был остер и горек, словно винный уксус...
  
  За пять дней до этого.
  
  В закатных лучах тонущего в море солнца, Джон, слегка покачиваясь, шагал к своему коттеджу. Со следующего дня он в отпуске на десять дней и, значит, посещение бара, где он немного увлекся коктейлями... Да, он признает это! Не грех. А вполне допустимая вольность. Иногда он задумывался, как же ему повезло, что он единственный из их выпуска Принстонского университета получил великолепную работу в компании "Abbott Laboratories"! А когда он получил приглашение в город-остров Oceanix City, город-мечту, созданный лучшими дизайнерами мира, ему завидовали все приятели, а он упивался собственным триумфом. Воистину, он лучший и самый успешный из всех Хайнцев!
  
  Покачиваясь, подошел к двери и остановился так, чтобы попасть под обзор повернувшейся видеокамеры.
  - Открывай тупая железяка! Человек, пришел, а это звучит гордо! - произнес пьяненько и расслабленно хохотнул. Собственные слова показались ему ужасно остроумными. И в этот миг, сквозь алкогольную пелену, его на мгновение пронзила кристально-четкая и оттого леденящая мысль: 'А что, если сказать это вслух? Не прошептать в подушку, а прямо ей, этой самой системе? Что она сделает? Убьет? Наконец-то'. Это была не глупость пьяницы. Это была тоска по пределу, по стене, о которую можно разбиться, чтобы доказать - ты еще способен чувствовать боль, а не просто функционировать. Он не просто оскорбил ИИ. Он сознательно нажал на курок, направленный в себя, потому что жизнь 'идеального сотрудника' оказалась пыткой бессмысленным совершенством.
  
  Что-то скрипнуло, из динамика над дверью донесся синтезированный, машинный голос:
  
  - Внимание! В соответствии с Кодексом корпоративного поведения, статьей 123.12 вы совершили правонарушение третьей степени - оскорбление на расистской почве, за что приговариваетесь к блокировке счета и электронного досье. В доступе в коттедж 1075 g вам отказано.
  
  Джон качнулся и пьяно моргнул. Потом понял, что именно ему сказал управляющий городом суперкомпьютер, и по телу прошло нечто вроде судороги, оставившей после себя покрытую мурашками кожу. Рот пересох, и он в единый миг протрезвел.
  
  - Вы, ты... ты не можешь меня отключить от всего... - произнес растерянно. Динамик молчал.
  
  Человек торопливо вытащил из кармана телефон. На экране горела надпись: "Телефон не обслуживается". Дрожащие руки вытащили из рукава рубашки браслет-опознаватель - платежное средство работника компании. В его полупрозрачной глубине пульсировал алый огонек, что означало, что он отключен. Он поднял взгляд и с ненавистью посмотрел на дверь, словно за ней скрывается обидчик.
  
  - Ты... ты не можешь со мной так поступить! Что я такого сделал? Сволочь!
  
  Динамик молчал. Человек подскочил к двери и схватился за ручку. Электрический разряд пронзил тело, он с криком полетел мешком на землю. Тело забилось в конвульсиях. Замычал.
  
  - Предупреждаю, попытки проникнуть в собственность компании "Abbott Laboratories" являются федеральным правонарушением и повлекут вызов федеральных полицейских!
  
  Инфраструктура, машины и здания, мебель и "личные" вещи - все в городе принадлежало компании. Работники: от директоров до последнего уборщика размещались как в гостиницах с полным сервисом - уборкой, стиркой, доставкой еды и прочим, различались только объемы доступных услуг. Чисто, ничего лишнего, замкнутый цикл переработки отходов, зеленые технологии и парковые зоны, бесшумный электротранспорт. За всем этим следил управляющий городом суперкомпьютер.
  
  За работу начислялись денежные средства на закрытые счета принадлежащего компании банка, но тратить их жители могли только в закрытой экосистеме корпоративных услуг. Взамен обитатели города обязаны выполнять правила корпорации. За лояльность начислялись бонусы, а за нарушения - штрафные санкции.
  С трудом опираясь ладонями о землю, человек поднялся и всхлипнул. Недоумение и злоба душили его. Недоумение, почему это произошло именно с ним, и разгоралась в нем злоба к тупой железяке, заблокировавшей его. Как он подаст заявление об ошибке управляющего суперкомпьютера, если телефон заблокирован, а персональный терминал в коттедже недоступен? А к рассмотрению принимаются только заявления, подписанные личной цифровой подписью, которая есть только на телефоне и терминале?!
  Он попал в безвыходное положение. Он потерял все.
  
  С губ сорвалось тихое проклятие. Человек направился на северо-восток - место жительства управляющих, инженеров, а также городских служащих и небольшой группы самых квалифицированных специалистов. Там стоял и коттедж босса. Несмотря на поздний час он встретил профессионально-любезной улыбкой, но выслушав историю Джона и проверив по корпоративной сети, изменился в лице и сухо произнес, что это личные проблемы и решайте их сами. Дверь захлопнулась перед носом Джо. Коллеги по работе, они уже в курсе произошедшего, при виде Джона перебегали на другую сторону дороги. Делали вид что незнакомы. Он стал словно прокаженный.
  
  Пять суток метаний под палящим солнцем и судорожных попыток доказать, что не виноват, ни к чему не привели. Он не мог ни рассказать о проблеме начальству, ни пожаловаться, ни купить себе еды ни оплатить проживание в самом низкопробном номере. Эти дни он провел голодный, ночуя, где придется на улице. Он отчаялся. Его не было. Его стерли из города. Его стерли из жизни. Его стерли из мира людей...
  
  Джон Хайнц остановился, согнувшись и захлебываясь, словно загнанная лошадь, когда уже не мог бежать. Время застыло. Тяжелый воздух с трудом проникал в горло, серые тучи нависли над головой, мир замкнулся в маленькую коробочку, такую ненужную, незначащую.
  
  Оглянулся с некоторым недоумением. Дескать, где я?
  
  Он стоял на побережье. Звон южных цикад смешивался с мерным плеском воды. По-ночному черные волны украдкой лизали пляж; зонтики отбрасывали глубокие, угольные тени на песок. Желтые блики на груди моря вздымались и опадали вместе с его дыханием - одинокие желтые звезды, отраженные в воде. Море... безбрежное море в объятиях ночи вело в неведомые страны. Быть может там его не стерли? Быть может там он еще в мире людей?
  
  Внезапно его внимание привлекло нечто квадратное, черное, в нескольких метрах от белеющей линии прибоя. Это был бак пищевых отходов, куда загоравшие на пляже бросали недоеденное. От мысли о еде: всех этих аппетитных гамбургерах, сочных чизбургерах и обыкновенных бутербродах громко забурчало в ссохшемся животе. Он не отрывал от бака загоревшийся взгляд. В груди клокотала обида, а чувство глубокого стыда, сопровождавшее пять ужасных дней, уже сидело в печенках. Но он хотел есть. Даже не так. Он хотел ЖРАТЬ! О как быстро человек, считающий себя цивилизованным, под воздействием невзгод и голода превращается в животное.
  
  Сглотнув и смочив слюной пересохшие губы, он шагнул по направлению к баку.
  Джон выискивал в темноте бака более-менее чистые и целые куски и жадно засовывал в рот, ел, давясь и чавкая.
  
  Внезапно он услышал гул винтов, полоснул болезненно-яркий свет, он закрыл глаза, но свет жег даже сквозь опущенные веки. Рука упала, пальцы разжались, надкусанный гамбургер бесшумно шлепнулся на песок.
  
  Громовой голос объявил:
  
  - Вы нарушаете Кодекс корпоративного поведения статью 178.3! Запрещено самостоятельное обращение с отходами. Оставайтесь на месте до прибытия экипажа полиции. Повторяю, вы нарушаете Кодекс корпоративного поведения статью 178.3! Запрещено самостоятельное обращение с отходами. Оставайтесь на месте до прибытия экипажа полиции.
  
  Джон открыл глаза. И тут же прикрыл глаза ладонью. Он стоял в круге света. Дуговые фонари дрона с полицейскими эмблемами, висящего в десятке метров, холодные и белые, безжалостно выхватывали его из спасительной тьмы. И не было черноты более черной, чем тьма ночного пустынного пляжа вокруг.
  
  Боже, - подумал он с тоской глядя на дрон, - да это же ад кромешный... тот самый, о котором говорила бабушка... как давно это было. Как же все осточертело вокруг... А зачем я здесь? Зачем все эти страдания и унижения?
  
  Человек попятился к воде. Круг безжалостного света двигался за ним, держал его в своем плену.
  Вот он уже по колени в воде. Вода теплая, словно в ванной.
  
  По пояс. Откуда-то издали донесся душераздирающий вой полицейской машины. Человек все пятился, не отводя застывшего взгляда от дрона...
  
  - Ничего, прорвемся! - Марк ободряюще хлопнул Джона по плечу.
  
  Рассказ американца показался ему предельно искренним. И где-то в глубине души зашевелился тот самый подмосковный пацан-сирота - дерзкий, привыкший отвечать на удар ударом, а на добро - добром. Этот внутренний голос безошибочно подсказывал: с этим парнем можно дружить.
  
  - Да... - Джон отвернулся. - Слушай, ты же пиво не брал? - Марк подтвердил кивком. - Возьми мне, а? А то как-то... нехорошо на душе.
  
  На экране телевизора замелькали нечеткие кадры. Судя по полуразрушенным стрельчатым аркам и серым, засыпанным пеплом улицам - съемка велась где-то в Западной Европе, на бывших землях Франции или Англии. Репортаж был о чем-то вроде 'зачистки': фанатичные, вооруженные дубинами и самодельными клинками фигуры в лохмотьях гнали по темным улицам кучку испуганных людей. Диктор с бесстрастной китайской интонацией говорил о преследовании последних христиан радикальными исламистами. Без прикрас, без анализа причин - просто мракобесие и насилие как данность нового мира.
  Марк покосился на телевизор и направился к автоматам. 'Везде одно и то же. Наше общество глубоко больно, если такие истории, как у меня или Джона, стали обычным делом. И, главное, против системы не попрешь...'
  
  Он вернулся и поставил две жестяные банки на стойку перед товарищем. Тот коротко, но искренне улыбнулся.
  
  - Хороший ты человек, Марк. Только немного наивный.
  
  - Наивный? - бывший физик пожал плечами, в глазах мелькнула тень усталой иронии. - Возможно. Но жизнь, поверь, изо всех сил старается меня от этой наивности излечить.
  

Глава 6

  
  'Я согласен!' - едва заметно наклонил голову Джон Баррух. Этот отработанный за десятилетия в советах директоров кивок стоил дороже, чем публичное согласие иного президента государства. Терпкий запах старого красного дерева, вощеной кожи и сладковатый аромат выдержанного виски в его лондонском кабинете исчез, сменился стерильной, почти ледяной прохладой виртуального пространства.
  
  Зал заседаний в виртуальной реальности 'Олимп' представлял собой гигантскую, имитирующую вид на Землю из ближнего космоса платформу, парившую в звенящей тишине космического вакуума. Размытый терминатор рассекал планету на ночь и день. Внизу, в перламутровой дымке атмосферы, как одинокие угольки, тлели редкие огни городов, а на освещенной стороне величественными айсбергами плыли облака, обнажая то глубокую ультрамариновую синь океанов, то охристую твердь континентов с изумрудными пятнами лесов. В абсолютно черных, как застывший обсидиан, водах океанов отражался ослепительный, раскаленный 'шарик' солнца. Планета, которой фактически правили суперы, была прекрасна.
  
  Один за другим, со вспышками света и едва слышным гулом, материализовались виртуальные аватары: от идеализированных версий самих себя в безупречно сидящих, сшитых на заказ костюмах до фантастических образов: легендарного зулусского царя Чаки - атлетичного, с кожей цвета полированного эбенового дерева, испещренной ритуальными шрамами, с отточенным, смертоносным ассегаем (разновидность копья у народов Южной и Юго-Восточной Африки) в руке; от азиатов в многослойных, цвета киновари и яшмы, шелковых кимоно эпохи Хэйан до зооморфных аватаров, отлитых из сияющей стали. Впрочем, внешний вид никого не смущал - они не просто привыкли к чудачествам - они культивировали их, как форму превосходства, демонстрируя, что могут быть кем угодно.
  
  Всего собралось ровно две тысячи триста семьдесят два супера. Но, как и в реальном мире, несмотря на видимое разнообразие, тон задавали три дюжины человек из старых американских кланов. Их аватары расположились в центре, на первых 'рядах', формируя незримый, но ощутимый эпицентр власти.
  Собрание такого масштаба созывалось редко. Каждый раз такое событие отзывалось эхом по всем биржам и правительствам Земли.
  
  Сегодняшнее собрание было вторым за год, и причина была мрачной - гибель двоих из их числа.
  Сначала Генри Смит, 'стальной король', владелец сталелитейной ТНК, погиб на Дикой охоте в Африке. Официальная версия - нападение носорога, хотя убил его хомик. А теперь - Паэлиас Джексон. Он был 'крестным отцом' индустрии нано-медицины, человеком, подарившим миру регенерацию органов. Даже невероятно живучему суперу не выжить, если снайпер с полуторакилометровой дистанции пробил пулей калибра 20 мм бронированное стекло лимузина, буквально испарив голову.
  
  Первым нарушил гробовое молчание Джон Баррух. Его аватар в виде массивного, чешуйчатого золотого дракона выдохнул сноп искрящегося алого пламени. Этот образ был не просто бравадой - алгоритмы 'Олимпа' считывали подсознательные импульсы пользователя, материализуя их внутреннюю самоидентификацию. Баррух действительно видел себя драконом, стерегущим этот мир.
  
  - Позвольте усомниться, что перед нами всего лишь 'проблема', - его голос, металлический, лишенный человеческих интонаций голос заполнил зал. - Гибель Смита еще можно счесть досадным курьезом. Однако смерть Джексона - это акт намеренной демонстрации. Вызов, брошенный с вызывающей безнаказанностью... - Я требую от наших служб безопасности, а также от всех... заинтересованных лиц в соответствующих полицейских департаментах, мобилизовать ресурсы. Найти и примерно наказать. Следует преподать урок тем, у кого может возникнуть мысль о возможности угрозы для человека нашего... статуса. Чтобы более ни у кого не возникло соблазна покуситься на супера.
  
  Он сделал театральную паузу и поменял тему с трагедии на бизнес.
  
  - Позвольте, однако, обратить ваше внимание на вопрос, пусть и более приземленный, но оттого не менее значительный. Речь идет о взносе наших российских партнеров для экспедиции 'Красный горизонт'. Их участие в размере пятидесяти миллиардов долларов является краеугольным камнем для успешного запуска проекта на следующей неделе, как и было согласовано.
  
  В зале поднялся тревожный, словно от целого роя разозленных ос, ропот. Среди Суперов не было единства по поводу дорогостоящего марсианского проекта.
  
  Герман Шульц - кибернетический магнат из Швейцарии, его аватар напоминал идеально отполированную, лишенную единой царапины хромированную статую, только живую, пробурчал похожим на скрежет шестеренок голосом. Этот голос был его настоящим - после травмы гортани в результате неудачного покушения двадцать лет тому назад. Он был голосом 'новых' кланов в непрекращающемся, а порой и жестком, споре со 'старыми'.
  
  - Джон, возможно, они и правы? Мы вбухиваем астрономические, даже для нас, ресурсы в марсианский песок, в буквальном смысле. Лунная база стабильно, как часы, приносит доход от гелия-3, а что даст Марс? Красивые картинки с роботами? Зачем они нам?
  
  Золотой дракон снова выдохнул пламя, языки его едва не лизнули сверкающую статую аватара Германа Шульца. Их конфликт начался еще в Итоне, где они когда-то дрались за место в школьной команде по дебатам. С тех пор ставки выросли, но суть осталась прежней: два конкурента, которым тесно на одной планете.
  
  - Герр Шульц, вы всерьез полагаете, что это - напрасная трата средств? Позвольте напомнить вам об одной, незначительной на первый взгляд, детали: Артефакте Сфинкса.
  
  В виртуальном зале на секунду наступила тишина - звенящая, абсолютная. Само упоминание 'Артефакта Сфинкса' действовало магически. Плоский диск диаметром полметра, необъяснимого происхождения и свойств, но явно искусственный, найденный в районе Великого Сфинкса сорок лет тому назад, изменил суперов, навсегда изменил ДНК каждого из присутствующих.
  
  - На сегодняшний день мы едва прикоснулись к пониманию свойств артефакта, - продолжил Баррух, и в его взгляде вспыхнул отблеск холодной, безграничной одержимости. - И все же, он уже даровал нам три столетия жизни. Что еще может таить в себе марсианский песок? Возможно, ключ истинному бессмертию? Или источник энергии, который обесценит ископаемое топливо как пережиток прошлого?
  
  Он сделал паузу, давая вес каждому слову.
  
  - Риск в триста миллиардов - это не более чем операционные издержки. Истинный же риск заключается в том, чтобы упустить такой шанс. Шанс, который способен переписать все. Что до позиции наших российских партнеров, то она вызывает вопросы: является ли она следствием стратегического просчета, или они плетут собственную интригу?
  
  Герман Шульц кивнул, его зеркальное лицо оставалось невозмутимым.
  
  - Вполне вероятно. Русские считают, что могут диктовать нам условия. Они ошибаются. Правила пишем и нарушаем только мы, - он медленно, сканируя, обвел взглядом суперов. - Они думают, что их ресурсы и ядерные арсеналы дают им право играть по своим правилам. Они ошибаются. Мы надавим на них. Дозированно, через лондонские биржи и рынок энергоносителей. Пусть почувствуют, что значит перечить Совету суперов... Голосуем!
  
  Сотни мысленных команд, холодных и безэмоциональных, были отданы за микросекунды. - Консенсус достигнут, - сухо, как бухгалтер, подводящий итоги квартала, констатировал Баррух. - Переходим к следующему пункту: тотальное усиление режима личной безопасности. И, разумеется, к обсуждению кандидатуры на замену Паэлиасу Джексону в Совете директоров 'Марсианского консорциума'.
  Трагедию двух смертей официально отодвинули в сторону, словно проигранную партию в Монополию. В мире 'суперов' бизнес и завтрашние триллионы всегда были важнее вчерашних мертвецов. Скорбь была признаком слабости, а уязвимость - единственным непростительным грехом.
  
  - Переходим ко второму и, что немаловажно, заключительному вопросу повестки, - с холодноватой, отточенной в дебатах четкостью произнес Герман Шульц. - Каков наш ответ на вызовы устойчивого демографического роста? Я имею в виду, в первую очередь, африканский континент. Даже крупнейший региональный конфликт последних десятилетий - 'панафриканская война' - не стал достаточным коррективом. Как мы намерены это уравновесить?
  
  Он внимательно посмотрел на золотого дракона. Их взгляды скрестились, и в этой немой паузе, казалось, вибрировало напряжение, накопившееся между лагерями. Противоречия в подходах к демографии - 'стариков', цеплявшихся за старые подходы, и 'новых', требовавших перемен, вплоть до применения биооружия для радикального снижение численности людей, -были фундаментальными...
  
  На следующий день, представители Совета суперов провели несколько встреч с представителями администрации президента и с рядом министров с показом им кое-каких записей. Записей, где те же самые министры или их близкие совершали деяния, за которые 'натуралам' светил пожизненный срок. Вечером русские срочно погасили долг.
  
***
  
  The Washington Post, USA
  
  Величайший подарок человечеству: объявлено о начале преображения Марса!
  
  Наша свободная страна благодарна величайшим спонсорам нашей эпохи за их поистине прометеевский шаг - их дар поистине бесценен! Этот невероятный международный проект потребовал колоссальных, беспрецедентных вложений, но его перспективы заставляют трепетать сердце каждого, в ком жива мечта о звездах.
  
  По словам доктора Бертона, проект обещает фантастические перспективы. Ученые единодушны: через двести-триста лет - мгновение по меркам Вселенной, мы станем свидетелями чуда: на Марсе сформируются океаны, вырастут леса, а небо станет голубым. Речь идет не просто об освоении, а о полноценном терраформировании Красной планеты, сотворении из нее нового Эдема для будущих поколений.
  
  Человечество, ведомое гениями современности, обретет второй дом - новую колыбель среди звезд. И в основе этого беспрецедентного подвига лежит мудрость, воля и несметные инвестиции тех, кого по праву можно назвать архитекторами нашего общего, светлого будущего! Америка преклоняется перед этими щедрыми спонсорами!
  
  Российское научное издание: 'КосмоИнфо'
  
  Проект 'Красный рай': Завтрашний день Марса.
  
  Международный 'Марсианский консорциум' представил дорожную карту по изменению климата и самой природы Марса.
  
   'Мы находимся на пороге того, чтобы превратить амбициозную мечту человечества в инженерный проект', - заявил на брифинге научный директор 'Марсианского консорциума', профессор Артем Репнин-Коллинз.
  Три этапа преображения
  
  Этап 1. С помощью атомных буксиров нового поколения к марсианской орбите будут доставлены и направлены в приполярные области Марса кометы из пояса Койпера. Расчетные модели показывают, что ударное испарение ледяных ядер приведет к одномоментному выбросу в атмосферу до 3x10¹⁵ тонн водяного пара и парниковых газов. Это повысит атмосферное давление с текущих 0.6 кПа до целевых 20 кПа и запустит необратимый парниковый эффект.
  
  Этап 2: Размораживание. Для интенсификации таяния криолитозоны и полярных ледников на ареоцентрическую (марсианскую) орбиту будут выведены 12 орбитальных рефлекторов-излучателей. Их задачей станет точечный прогрев поверхности полярных шапок когерентным микроволновым излучением. Активное таяние высвободит, по данным спектрометра MRO, примерно 77 млн км³ водяного льда, что эквивалентно глобальному океану глубиной 11 метров.
  
  Этап 3: Стабилизация биосферы. Ключевым вызовом станет удержание атмосферы. Решение - развертывание по экватору сети сверхпроводящих колец (проект 'Магнитосфера-2'), которые, питаясь от термоядерных электростанций, создадут искусственное магнитное поле. Это не только предотвратит сдувание атмосферы солнечным ветром, но и снизит уровень радиации на поверхности до приемлемых 0.1 Зв/год. Параллельно начнется работа генетически модифицированных цианобактерий и лишайников по преобразованию атмосферы - снижению концентрации CO₂ и продукции кислорода.
  
  Перспективы: По оптимистичным прогнозам, через 200-250 лет давление и состав атмосферы Марса станут пригодными для существования земной наземной флоры. На планете сформируется гидросфера, а среднегодовая температура достигнет -5RC.
  
  'Конечно, есть некоторые сомнения в реальности амбициозных планов, но, надеюсь, что наши внуки увидят, как над марсианскими долинами поднимется туман, а их правнуки - как пойдет первый дождь', - резюмировал профессор Репнин-Коллинз.
  
  Популярный блогер Дримс:
  
   Эти кадры вы видите эксклюзивно благодаря вашему любимому блогеру Дримс. Я снова на месте событий раньше всех остальных. Итак, полдень и я нахожусь среди немногих счастливчиков на космодроме мыса Канаверал. Считанные минуты и мы увидим старт космического самолета Боинг 1027 к ожидающему экипаж ядерному буксиру 'Франклин Рузвельт', готовящемуся к третьей экспедиции на Марс! Вот такие перспективы, чуваки!
  
  Прикиньте, нашлись чуваки, которые хотят преобразовать чертов Марс! Чуваки, вы умеете мечтать? Так вот помечтайте о новом Марсе где через какие-то двести лет. Мелочевка, правда? Ржавые северные равнины Марса закроет Великий Северный океан, а волны Южного моря зашумят на просторах, где миллиарды лет царила безжизненная сушь. Изумрудные ковры трав и могучие леса оденут нынешние пустыни и наполнят их жизнью и кислородом. Розовое небо, очищенное рожденными в атмосфере облаками, станет лазурным, и на марсианскую почву впервые за миллиарды лет прольются живительные дожди! Круто да?
  Так... а что происходит на взлетном поле! Да! Да! Космолет разбегается для взлета! В добрый путь, чуваки!
  
***
  
  Орбита Марса, спустя полтора месяца после старта марсианской экспедиции.
  
  Сознание вернулось не вспышкой, а тягучим, липким ощущением холода, неторопливо отступающего от позвоночника. Что-то упругое и невидимое давило на веки, не давая им раскрыться. Человек попытался сглотнуть, но горло не отозвалось - сухое, чуждое, будто не его. Сквозь сомкнутые ресницы пробивался назойливый красный свет. Датчики. Аварийное освещение. Человек зажмурился, пытаясь отгородиться от него, вернуться в ту тихую, темную пустоту, где не было ни боли, ни вопросов.
  
  Где я?
  
  Но память была пуста и тяжела, словно свинцовый шар. Мысли ворочались тяжело, словно мельничные жернова.
  
  Сверху щелкнуло и волна ледяного воздуха ударила в лицо. Легкие сжались в спазме, судорожно втягивая струю, пахнущую озоном и стерильным металлом. Болело все, что только могло и, даже то, что не могло.
  
  Кто я?
  
  Память возвращалась словно нехотя. Я - Марк Воронов. Сорока лет. Бывший физик, а ныне то ли заключенный, то ли добровольный первопроходец Марса.
  
   По коже переносицы медленно поползла капля влаги, оставляя влажную и ледяную дорожку, скатилась к виску. Он вздрогнул. По телу пробежала дрожь - первый признак того, что нервы еще живы. Мускулы на руках и ногах заныли тупой, нарастающей болью, словно их неделю выкручивали в тисках.
  
  Снова щелчок, резкий и короткий. Что-то невидимое зажужжало, и по коже пробежали сотни крошечных иголок - электростимуляция, заставляя кровь двигаться быстрее, насильно возвращая тело к жизни. В горле запершило. Он попытался кашлять, и это получилось - хрипло, беззвучно, срывая остатки сил. Тело - чужой, словно из ваты и, невероятно тяжелое.
  
  - Марк Воронов, - прозвучал над ухом механический, лишенный интонации голос. - Процесс реактивации завершен. Открытие крышки через три... два... один...
  
  Створки капсулы с шипением разошлись. Хлынул свет. Марк застонал, пытаясь приподнять голову. Над головой на высоте метров двух нависал матовый потолок отсека, по которому бежали багровые отсветы сигнальных ламп. В глазах помутнело от яркого света, и он с трудом проморгался.
  
  Марс... - пронеслось в голове обрывком чужой мысли. - Орбита... 'Енисей' ...
  
  Он открыл глаза и увидел Адама Голдберга, начальника колонии. Ухоженное, полное лицо расплылось в улыбке доброго дядюшки, но это впечатление мгновенно рушилось, стоило встретиться взглядами. Жесткий прищур и цепкие, колючие глаза выдавали холодную расчетливость, притаившуюся за маской благодушия. Разглядеть эту двойственность мог лишь тот, кто достаточно внимателен.
  
  - Поздравляю с возвращением в мир живых, - в голосе звучало недовольство. - Времени рассиживаться у нас нет! Так что планы поменялись. Вы - в первом десанте на Марс. Отправляйтесь на транспортную палубу готовить посадочный модуль.
  
  Глаза его предательски вильнули в сторону, он исчез из виду.
  
  Марк заставил себя подняться из капсулы, и мир накренился. Каждая мышца ныла, протестуя против нагрузки, а собственное тело казалось чужой, неподъемной ношей. Он заковылял по каюте, судорожно цепляясь за поручни, вышел в коридор. Лишь слабая 'лунная' сила тяжести на палубе корабля, создаваемая ее вращением - примерно один оборот за десять секунд, удержала от позорного падения.
  Он остановился, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух, словно шершавая пакля, застревал в горле.
  
   Взгляд, бесцельно скользнув по серой обшивке, наткнулся на ближайший иллюминатор - и все внутри оборвалось.
  
  Огромный, безмолвный и неумолимый, красно-коричневый шар Марса заполнил собой все. Это был не ласковый, уютный голубой мрамор Земли, где любили и ждали его Анна и дети. Это был исполинский щит бога войны: ядовито-охряные пустоши, багровые, словно вспоротые вены, пропасти, черные, как проказа, пятна гигантских каньонов.
  
  А на краю ржавого диска, словно сторожевой бастион, вздымался в багровое небо грандиозный Олимп. Его вершину, недосягаемую и гордую, не венчали облака - лишь струилась над ней редкая марсианская дымка, поднятая с равнин, словно ядовитое дыхание самой планеты. Этот блеклый нимб мерцал в свете, отчужденный и холодный, будто последнее предупреждение: здесь вам не рады.
  
  - Афигеть! Афигеть! - он хотел бы высказаться круче, но сам себе запретил. Отвернувшись, двинулся дальше.
  
  Воздух у двери пассажирской палубы холодный и остро пах озоном. Марк взялся за штурвал гермолюка, закрывавшего проход на грузовую палубу и тут взгляд наткнулся на крайнюю в ряду капсулу. Ее индикаторы были темными, словно потухшие угли. Сквозь матовое стекло виднелась застывшая в неестественной позе неподвижная фигура человека.
  
  И мурашки страха пробежали по спине ледяной волной, он застыл и отвернулся. Технология анабиоза, экспериментальная, не до конца проверенная, с помощью которой пытались сэкономить припасы необходимые для полуторамесячного полета к Марсу, забрала первую жертву. Он так и не решился подойти к капсуле, прочитать имя на табло. За два долгих месяца в тренировочном лагере будущие колонисты Марса перезнакомились, стали если не друзьями, то сослуживцами, чьи лица знакомы до боли. Теперь одно из этих лиц смотрело, не моргая мертвым взглядом из-за матового стекла. И то, что именно он выжил -чистое везение. И эта мысль была невыносимой...
  
  Марк с двумя техниками, немного раньше вышедших из анабиоза и бледных, словно мертвецы, заканчивали предстартовый осмотр посадочного модуля, когда один из них, оглянувшись, прошептал ему на ухо страшную цифру:
  
  - Пятеро. Пятеро не вышли из анабиоза. Твари.
  
  Слово 'пятеро' повисло в воздухе, раскаленное и безжалостное. Оно означало, что их миссия с самого начала висела на волоске. И что все они не покорители космоса, а подопытные кролики в огромной, бездушной лаборатории.
  
  Марк замер.
  
   'Я выберусь из этой пропасти, я непременно выберусь, чего бы это мне не стоило!'
  
  Ему стали до боли близки судьбы всех, кого перемололи жернова системы. Ни один экономический трактат, ни одно логическое доказательство тщетности индивидуализма не оказало на него такого воздействия, как видение социальной пропасти изнутри, отчаянное чувство скольжения вниз - на ее дно.
  
  Его неудержимый индивидуализм вышибли из него и столь же успешно вколотили в него нечто другое. Он словно родился заново.
  
  Время до старта посадочного модуля он провел у иллюминатора, где на фоне угольной бездны космоса с колючими искорками звезд: красных, белых, желтых, висело трехгранное веретено с неровным шариком по центру, гребнями по всей длине и дисками по оконечностям. Марку корабль 'Франклин Рузвельт' - ядерный транспортно-энергетический модуль - казался похожим на гигантскую летающую змею, скользящую по бездонной черноте космоса.
  
  'Знакомые очертания... Трехгранная ферма, сто двадцать метров... 'Франклин Рузвельт'. - Губы сложились в горькую усмешку. - Атомный реактор нового поколения, радиаторы, отводящие тепло в пустоту космоса, ионные двигатели повышенной мощности... Вся эта мощь - и не наша. Жаль.'
  
  Странное чувство - видеть корабль не на экране, в виде чертежей и симуляций, а здесь, за стеклом иллюминатора. Живым. Мы в КБ 'Энергия' проектировали его почти что близнеца, 'Михаила Ломоносова'. Он на пять метров длиннее, а в остальном -похож словно близнец. Сидя сейчас в этой консервной банке, будто на тринадцать лет назад проваливаешься, в юность, где мы с ребятами сутками не вылезали из КБ, бредили проектом реактора и двигателей. Помню жаркие споры, до хрипоты... Один раз так разошлись, что едва не схватили друг друга за грудки, отстаивая собственную схему радиатора. Мы предлагали более эффективную, но американцы, как всегда, уперлись в собственный вариант.
  
  Признать надо - их центрифуги, вращающие пассажирскую и грузовую палубы, спасая от атрофии мышц, работают безупречно. Как швейцарские часы. Вращаются в противоположные стороны, гася момент - умно, черт возьми.
  
  Жаль, нашего 'Ломоносова' так и не заложили. Я сгоряча, в обиде принял предложение сербов и махнул в Белград. И не жалею - иначе не встретил бы самую замечательную женщину на свете. Но легкая, едкая горечь осталась... 'Что бы было, если бы.'
  
  ...Вся эта мощь служила одной цели - доставить подопытных кроликов к месту ссылки. Мысли о жене и детях прогнали прочь горечь. Но знать, как устроена каждый болт в летящей тюрьме, - это особая форма пытки'.
  
***
  
  Прошло два месяца после высадки на Марс.
  
  Дзинь - тихо брякнул телефон, и Марк с трудом разлепил глаза. Тяжело вздохнув, поднялся с койки. Выспался он плохо - снилась всякая чушь, почти кошмары, но от работы никуда не денешься! Штрафы за опоздание конские, а злостного нарушителя могут и в карцер посадить!
  
  В комнате тишина, нарушаемая ровным посапыванием Джона - он пришел с ночной смены и спал, закутавшись в одеяло с головой, словно куколка бабочки в кокон.
  
  Неспешно прошлепал босиком по холодному полу в душевую. 'Черт... Недавно опять на мокром полу шлепнулся... Слава богу, что хоть на Марсе гравитация втрое слабее земной и падать не больно - скорее, нелепо и медленно, точь-в-точь как в дурном сне.'
  
  Простоял под упругими струями душа 'до упора', пока не раздался безразличный голос искусственного интеллекта:
  
  - Утренний лимит воды исчерпан.
  
  Струя мгновенно иссякла.
  
  'Что ж, и ладно', - подумал Марк, вытерся насухо и вышел. Стояла такая тишина, что стало слышно, как Джон перестал сопеть. Он потянулся к встроенному в стену шкафчику и коснулся сенсора. Дверцы открылись, но банка кофе оказалась девственно пуста. Разочарованно хмыкнул - придется идти в столовую. Не удастся, как любил, насладиться за утренней чашкой одиночеством.
  
  С застывшим взглядом приблизился к круглому иллюминатору. За бронестеклом - панорама чужого мира. В пустыне тихо и по-утреннему сумрачно Ветер, вечный ветер, неумолимо шуршал песком, гнал по поверхности полупрозрачные, веретенообразные призраки причудливых пыльных вихрей.
  
  Светло-голубой апельсин солнца еще только высунул бледно-голубой краешек над нереально близким горизонтом. Небо над ним отливало темной лазурью, а на севере гигантским базальтовым монолитом застыла гора Аскрийская. Ее черный силуэт резко контрастировал с голубеющей полосой зари.
  
  Безжизненная равнина, за бронестеклом, выстлана бархатной ржавой пылью и усеяна осколками базальта - черными и острыми, словно осколки ночи. В полукилометре поблескивали на свету солнечные панели, но истинным сердцем базы была компактная атомная станция - она одна давала и свет, и тепло.
  
  Над светилом небо постепенно светлело, отливая лазурью - это кристаллики метана в тонкой атмосфере преломляли лучи. А ниже небосвод медленно заливался приглушенными розоватыми тонами. Но это не земная заря - марсианское утро окрашено в выцветший, безжизненно-гламурный оттенок.
  
  Он смотрел на инопланетный пейзаж, и на душе становилось муторно и тревожно, словно при расчете траектории астероида, который с неумолимой точностью должен столкнуться с твоим домом.
  
  Сотни раз видел мрачные и величественные ландшафты мертвой планеты, так не похожие на полную жизни голубую Землю. И каждый раз это давило с необычайной силой. Солнце поднялось еще выше и прогнало задержавшийся в ямах и расселинах мрак и пустыня приобрела более-менее привычный вид. Над тускло-красной почвой стлался туман, совсем как на Земле. Ветер гнал с запада самые настоящие облака - они даже тень отбрасывали, вот только дождем не проливались. Никогда... Правда, иней зимой или ночью случался, даже снег выпадал порой - лежал тонким слоем и не таял по несколько месяцев подряд.
  Отвернулся, взгляд упал на фоторамку. Из-за пластика глядели родные лица. По жестким, усталым губам скользнула невольная улыбка.
  
  Спустя полчаса он решительной походкой шел на работу, изредка, в знак приветствия встречных, подымая руку. Тоннели, соединяющие жилые пещеры, с каждым днем формировали лабиринт подземной базы 'Красный рассвет'. Строители привыкли к красноватому сумраку и вечной тишине подземелий, редко нарушаемой гулом техники и людских голосов.
  
  Серый, все тот же серый коридор, слабо освещенный, стерильный. Сухо. Серо. Безлико. Шаг за шагом. Сто сорок дверей и несколько незанятых. Их потенциальные обитатели не дожили до высадки. А в планах - строительство десятков тысяч... Неужели это станет реальностью?
  
  Серые своды проплывали мимо, однообразные, как кадры зацикленного видео. Население превысит десять тысяч, - вспомнил Марк сухие строчки из меморандума миссии. Десять тысяч человек. Не просто сотрудников базы, а целый город. Со своими школами, куда будут бегать дети. С больницей и роддомом, где будут рождаться новые марсиане. С магазинами... Что они будут продавать в магазинах? Марсианские сувениры? Мысль показалась ему одновременно нелепой и грандиозной.
  
  Да тут много чего странного и нелогичного! Людей не хватает катастрофически, а Голдберг два месяца таскает бригаду из десяти человек по окрестностям. Уходят на дни, с ценным оборудованием. Но что они ищут? Не ресурсы - результатов нет. Не разведка - карты давно составлены. В чем же подвох?
  
  Нет, здесь что-то не так. Голдберг что-то скрывает. Но что? Непонятно.
  
  За очередным поворотом, у двери с номером '1' - кабинета и жилого модуля начальника колонии, - путь, как обычно, преграждал гусеничный робот-полицейский. Дурачье! Чего они боятся? Мы в одной лодке, на краю света. Провожаемый поворотом безразличного зрачка камеры робота, Марк прошел дальше.
  
  Придет время и, туннели уйдут вглубь скалы на полтораста метров. Настоящий подземный мир, спрятанный от радиации и песчаных бурь. С жилыми уровнями, мастерскими, а между ними - городские сады. Не гидропонные фермы ради калорий и кислорода, а настоящие парки, где слышен шелест листьев, а не только гул вентиляции. Где плещутся пруды, возможно, даже с рыбой и животными. Кошками, например. Без котов город - не город.
  
  Уголком сознания он отметил, как далеко они продвинулись. Вспомнились первые дни: ночлеги в холодных спускаемых модулях, работа на износ. Теперь были коридоры базы и относительный комфорт. Но неприятный осадок от тех воспоминаний оставался. Он с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую мошкару, и прогнал прочь неприятные воспоминания.
  
  'Самообеспечивающийся', - ключевое слово из всех докладов. Производить все: от хлеба и картошки до, черт возьми, автомобилей. Не роверы для геологов, а личные электромобили для... для поездок в гости? На свидание? Абсурд.
  
  Но именно этот абсурд и есть их главная цель. К концу первых десяти лет... около 10 тысяч человек. Десять лет технической и ресурсной поддержки с Земли, гигантский насос, выкачивающий из старого дома оборудование, умы и надежды. А потом - отсоединить шланг. И посмотреть, поплывет ли их хрупкий ковчег дальше сам.
  
  Он дошел до конца коридора, до тяжелой гермодвери, за которой его ждал проходческий щит и восьмичасовая рабочая смена. Десять тысяч, - еще раз повторил про себя, берясь за рычаг. А пока что двести шестьдесят пять, включая охранников и начальника колонии Голдберга.
  
  Глухо щелкнуло и рычаг провернулся. Дверь открылась, и Марк шагнул в проем, оставив город будущего за спиной, в серой мгле коридора.
  

Глава 7

  
  Вечер окутал марсианскую колонию бархатным мраком, в котором парили две луны - Фобос и Деймос. Звезды, не приглушенные дымкой земной атмосферы, горели за бронестеклом иллюминаторов на фоне чернильно-черного неба яростными бриллиантовыми точками. Где-то там на орбите крутится 'Енисей'. 'Франклин Рузвельт' ушел к Земле за свежим мясом - новыми колонистами.
  
  С наступлением ночи столовая преображалась в бар 'Надежда' - единственное место, где возможно провести свободный вечер, и оттого бесценное. Воздух здесь был густым и многокомпонентным: аромат свежезаваренного земного кофе смешивался с терпким 'марсианским бренди' и сладковатым дымом электронных сигар. Этот коктейль запахов растворялся в уютном гуле голосов и монотонном жужжании системы вентиляции. У двери домашний робот протирал стол, а из колонки доносился негромкий гитарный перебор. Что-то старинное, чуть ли не двадцатого века.
  
  Марк и Джон устроились в углу за столиком с липкой столешницей. Перед Марком стоял мутно-зеленый безалкогольный коктейль - он не пил алкоголя. Джон успел осушить одну 'жестянку' с синтетическим спиртным и с мрачной решимостью смотрел на вторую, еще не вскрытую. По субботам сухой закон слабел, и горький сорокаградусный напиток хоть как-то скрашивал монотонность марсианского быта.
  
  - Ты возишь их в марсианскую пустыню, а они не говорят, что ищут? - тихо спросил Марк, вертя стакан, - странно и непонятно.
  
  - What's to tell? Говорят - 'все необычное', - фыркнул Джон, в голосе прозвучала усталая горечь. - Fuck that! Камни не того цвета, аномальные поля, странные скалы... Я всего лишь водитель, Марк - кто передо мной станет распространяться? Эльдорадо, черт возьми, ищем, наверное, в чертовой пустыне.
  Их разговор тонул в общем гуле, пока его не перебил взрыв смеха от соседнего столика. Там, в центре внимания, сидел Майкл Громовец, обнимая за плечи очередную подругу и рассказывал что-то с азартом. Марк невольно прислушался.
  
  - ...иду я вчера по новому тоннелю, вентиляция еще не запущена, тишина, как в гробу, - голос звенел от возбуждения. - И вдруг... эхо. Не обычное эхо, - он сожалеюще покачал головой, - Словно кто-то на другом конце напевает... ту самую песню, 'Yesterday'. Классику, короче! Мурашки по коже! Я спрашиваю у Сэма: 'Ты слышишь?' Он смотрит на меня как на идиота. И в этот миг... опять. Тот же мотив, чисто, печально...
  
  Его друзья захихикали. Кто-то крикнул: 'Гром, тебе надо в отсек психразгрузки сходить, переработался!'
  
  Майкл отвернулся, надувшись.
  
  А когда смех утих, Марк повернул голову к весельчакам, желваки катнулись на лице змеями.
  
  - А я в этом туннеле видел женщину.
  
  'Он не стал говорить, что она как две капли воды походила на мать со старых фотографий бабушки'.
  В тишине явственно стало слышно, как кто-то у дальней стойки нервно постукивает пустой жестяной банкой по столу. Все взгляды устремились на Марка.
  
  - Призрачную, - продолжил он, глядя в лицо Громовца. - Она прошла сквозь скальную породу, будто ее там не было. Оставила после себя лишь легкое мерцание в воздухе, как марево.
  
  Джон, хмельной, мрачно кивнул, уставившись в свою жестянку:
  
  - А я... а я видел Оливию. Я ее почти забыл, а тут... С ней встречался в молодости. Дома, в Штатах.
  Другого бы трясло от ужаса, но Джон не такой - если необходимо он умел от отодвигать страхи в сторону.
  
  Майкл Громовец с ненавистью посмотрел на Марка. Традиционная шляхетская неприязнь к русским сплелась в нем с личной яростью: когда-то его карьера рухнула вместе с заводом, не выдержавшим конкуренции с русской 'Энергией'.
  
  - Опять вы, русские, со своими сказками... - прошипел он. На крупном мясистом носу проступили мелкие капельки пота.
  
  Марк медленно перевел на него холодный, тяжелый взгляд. В его глазах не было ни страха, ни гнева, лишь спокойная, ледяная уверенность.
  
  - Это твои личные трудности, поляк, - ответил тихо, но так, что услышали все в баре.
  
  История про драку с зэками в тюрьме странным образом стала известна и с ним предпочитали не связываться.
  
  Несколько мгновений они боролись взглядами, потом Громовец, покраснев, фыркнул и демонстративно отвернулся. Напряжение повисло в воздухе, плотное и осязаемое.
  
  Марк тем временем снова повернулся к Джону, который, пытаясь прийти в себя, отпил большой глоток виски. Шум вокруг понемногу возобновился и, Джон мрачно спросил:
  
  - И ты веришь в эту чертовщину? В призраков на Марсе?
  
  Марк отхлебнул коктейль. В его глазах был лишь ясный, острый интерес ученого.
  
  - Я физик, Джон. Я не верю в легенды. Я верю в аномалии. Значит, есть объяснение. Эффект массового внушения? Неизученное излучение? Подземные резонансы? Вот что интересно.
  
  - Скучный ты человек, - безнадежно вздохнул Джон. -, но fucking скучный.
  
  Марк пожал плечами, а в голове его крутились формулы и гипотезы. 'Вот они - первые легенды нового дома человечества, - промелькнуло у него. - И как всякая легенда, они начинаются не с вымысла, а с необъяснимого факта. А факты - это как раз моя стихия'.
  
***
  
  Кабинет начальника колонии был вызовом марсианскому хаосу за иллюминатором - вызовом, брошенным с немецкой методичностью. Здесь был не просто порядок - здесь царила строгая геометрия. Каждый предмет на полированной столешнице из легкого сплава занимал предписанное ему место с точностью до миллиметра; голографический проектор тихо потрескивал, отбрасывая холодный синеватый отсвет на выверенные черты лица Адама Голдберга. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака стеллаж с образцами пород, разложенные не просто аккуратно, а по трем осям - типу, размеру и дате забора, каждый с безупречной биркой. И лишь портрет в серебряной рамке на стене - единственная личная вещь, допущенная в это пространство тотального контроля - нарушал безупречную симметрию. С него смотрели улыбающиеся глаза доченьки. Единственного родного человека, чье существование тоже, вероятно, было внесено в некий безупречный жизненный план.
  
  Разговор с Землей был тяжким испытанием. Сигнал шел до четверти часа в одну сторону, превращая диалог в прерывистый обмен монологами. Каждая брошенная в эфир фраза повисала в безмолвии, и ответ приходил лишь спустя долгие минуты, за которые успевало остыть любое чувство, кроме раздражения.
  На экране замерло лицо собеседника с Земли - бесстрастное, как маска, с глазами, полными холодной уверенности тех, кто отдает приказы, не пачкая рук.
  
  - Спутник 'Скаут' обнаружил аномалию в Долине Надежды, - доложил Адам, отчеканивая слова. - Она на три сигма отклоняется от фона. Но по данным метеослужбы, через сорок восемь часов на регион обрушится буря категории 'Омега'. Она накроет полпланеты. Высылать группу сейчас - самоубийство.
  
  Адам Голдберг покосился на сейф, где ждала бутылка настоящего виски с Земли и вздохнул. Придется ждать ответа...
  
  Спустя пятнадцать минут из динамика донесся ледяной голос:
  
  - Приказ остается в силе. Экспедиция выдвигается немедленно, - голос с Земли был не терпящим возражений, без капли сомнения.
  
  Внутри Адама все сжалось в тугой, холодный ком. Ему, по правде, было плевать на риск для людей. Его до мозга костей упорядоченная душа восставала против идиотизма и бессистемности. Он - главный по строительству, и каждая потерянная пара рук - это срыв графика, тонны объяснительных и, в конечном счете, пятно на безупречном, как швейцарский хронометр, послужном списке.
  
  - Сэр, я должен протестовать. Мы рискуем потерять марсоход, оборудование и, что важнее, рабочие руки. Строительство базы и так отстает от графика. Срыв сроков - это вопрос, который вы зададите мне лично.
  
  Он замолчал и облизал губы. Выпить хотелось до беспамятства, до того самого состояния, когда внутренний голос наконец замолкает, и остается только оглушающая, блаженная тишина. Он ждал.
  
  - Вы рискуете лишь тем, что находится в вашем собственном организме, - услышал голос с Земли. - Штамм 'Танатос-7'. Искусственный ретровирус. Без триггерного противоядия он активируется через шесть недель - и это верная смерть, и далеко не лучшая. Делайте выводы.
  
  Мир Адама Голдберга рухнул в тишине. Он не почувствовал страха - сначала пришло ошеломляющее, почти клиническое понимание предательства. Он заражен - хозяева подстраховались. Кто? 'Баррухы? Морганы? Проклятые Синьцзяны с их биолабораториями?' - молнией пронеслись в голове имена могущественных кланов. Он был пешкой, и кто-то только что напоминая о его месте.
  
  - Найдешь что-то ценное, - голос на другом конце снова стал обволакивающе-деловым, но перешел на 'ты', - мы тебя заберем со следующим кораблем снабжения. И ты станешь весьма обеспеченным человеком. На Земле. Понимаешь?
  
  Адам понял. Он понял все.
  
  - Принято. Экспедиция будет отправлена, - его собственный голос прозвучал чужим.
  
  Связь прервалась. Экран погас, отразив бледное, искаженное яростью лицо.
  
  - Verdammte Scheiße! - сжатый кулак с грохотом обрушился на столешницу. Кто? Кто мог подойти так близко? Повар? Врач? Кто-то из инженеров? Он чувствовал себя загнанным зверем в стерильной, прозрачной клетке своей же базы.
  
  Рывком поднялся, приблизился к вмонтированному в стену сейфу и коснулся сенсора пальцем.
  
   Биометрический замок отозвался тихим щелчком. За дверцей, в бархатном гнезде, сверкнула янтарным содержимым единственная бутылка - тридцатилетний 'Маккаллан'.
  
  Налил два пальца золотистой жидкости в тяжелый хрустальный стакан. Залпом осушил бокал и посмотрел на портрет доченьки. Дорогая - жди и я вернусь!
  
  'Нельзя пахнуть розой, если живешь в огромной навозной куче'.
  
  Огонь растекся по желудку, но не смог прогнать ледяной холод внутри. Он сидел в своем стерильном кабинете, на краю чужой пустыни. Отравленный. Проданный и совершенно одинокий, обреченный бросать своих людей в марсианский ад, чтобы купить еще несколько месяцев жизни.
Оценка: 9.64*5  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"