Ель королева моря

по мотивам литовской народной сказки

Теплая морская вода обволакивала, ласкала, убаюкивала. Эгле качалась на волнах, растворившись между водой и небом, бескрайним, бледно-голубым два мира смешивались, проникая друг в друга, стирая границы, вот уже и не разберешь, где облака, а где морская пена. И только сестры, плещущиеся рядом как гусыни, вздымали тучу брызг и возвращали к обычной жизни.

Эй, Эгле, уснула, что ли? Тебя вилы утащат, сестры разразились хохотом, хотя не ясно, что именно было столь смешным.

Мокрые волосы, которые, вопреки современной моде, в косе доходили Эгле до колен, сейчас, распущенные, коконом укрыли ее от обоих миров: старого и нового, водного и земного, прошлого и будущего. Где-то далеко остались все душевные метания: и пора весенней молодости свежо, ветрено и быстротечно, и финансовые проблемы семьи и их скоропалительное бегство из столицы в глушь и даже неоконченное рукоделье, на которое всегда не хватало терпения. Тогда от чего же где-то в горле сжимается ком, а в глазах темнеет от странного предчувствия?

Семья Эгле приехала сюда несколько недель назад, сбежав из Вильни от неопределенности, переждать до лучших времен так объясняла детям мать, трем сыновьям и трем дочерям, увозя их от столичной вольницы в глушь позабытого поместья. Назвать поместьем удаленный уголок можно было лишь сильно лукавя это был доставшийся в наследство и стоявший полузаброшенным хутор. Они сами здесь никогда не жили, лишь за умеренную плату хозяева соседнего присматривали за строениями, чтоб не сгорели подчистую или не унесло половодьем, отчего, без должного ухода и заботы, постройки ветшали год от года.

Эгле, выходи, пора домой, старшие сестры кличут уже с берега. Эгле, младшую, всегда считали не от мира сего, она и не переубеждала, уж какая есть.

Когда Эгле выбралась на берег, сестры были одеты и обе пытались справиться с длинными косами. Мокрый песок пах солью и еловой хвоей, лип к мокрой коже. Младшая подошла к своей одежде, оставленной тут же, на берегу, потянулась к рубашке. В этом захолустье они сменили модные наряды на простые льняные платья, больше похожие на длинные рубахи с кушаками, но так было даже удобнее знойное лето, частые прогулки, домашняя рутина новая жизнь и новая одежда. Прежние туалеты остались в Вильнюсе, вместе с мечтами об университете, долгожданными знакомствами и бунтарскими веяниями, там, где сейчас громыхала недавно запущенная конка символ прогресса. Сейчас любой при наличии платы за билет и штиблет (плата есть плата, а без штиблет постыдись, пошел вон, босяк) мог воспользоваться конкой это ли не признак социального равенства и продвинутого общества? Новый мир, технологичный, механизированный наступал, круша железной поступью старый, с его суевериями и пережитками. Молодежь, опьяненная предвкушением изменений и обещанного прогресса теряла над собой контроль. Край, не успевающий насладиться свободой и независимостью, подобравшись к рубежу нового века опять был раздираем интересами окружающих его империй. Волнения уже наполняли вечно влажный воздух Балтики, как мокрая взвесь оседая в мятущихся умах, и если старшее поколение, умудренное опытом, относилось ко многому скептически, пыталось выждать и взвесить за и против, то молодежь рубила с плеча. Вот чтобы горячая молодежь не ввязалась в какую-либо историю и решили родители увезти их хотя бы на сезон на старый хутор. Особенно родители переживали за старшего, Альгиса, которого отец уже не раз вызволял за неумеренную плату из полицейского участка. Финансовые дела семьи давно шли под откос, а тут еще и такие непредвиденные, но непреложные траты.

Что-то мелькнуло тяжелой черной плотью по светлому полотну, кольнуло глаз желтым пятном и вперилось в Эгле холодными, немигающими глазами. Эгле успела отдернуть руку, услышав, будто со стороны, собственный вскрик, и тут же захотелось спрятаться, прикрыться, скрыть свою наготу, потому что она кожей почувствовала на себе мужской взгляд.

Чего кричишь? сестры обернулись к ней.

Здесь кто-то ...

Дуреха, это же уж, заполз в одежду, гадёныш!

Здоровый какой! Это точно уж? Я таких больших не видала!

Точно, вон, желтое пятно на голове. Вылупился, мерзость!

Эгле, да не спи ты, прогони его, одевайся и пошли, скоро солнце сядет!

Но я не могу, Эгле чувствовала, как глаза наполняются слезами, так неловко ей было.

Сейчас я возьму камень, но если твоя рубаха будет испачкана кровью, не моя вина, сама справляйся

Не надо, не убивай его! Эгле чувствовала, что вот сейчас точно разрыдается, и даже не понятно кого жальче ужа или себя.

Не нужно убивать меня, просто отдайте младшую сестру за меня замуж.

Холодок пробежал по спинам сестер мужской голос слышали все три.

Это он говорит, уж? Беруте, средняя, очнулась первой.

Уж? Маруте, старшая, опять разразилась громким хохотом, абсолютно неуместным. Им было неоправданно смешно, даже не странно в этой глуши поди еще и не такое может случиться, в этом медвежьем углу наверное все твари разговаривают и сватаются к девушкам. Одна только дорога сюда, на старый хутор, далеко под Ковней, заняла несколько дней добирались на перекладных, и даже пришлось ночевать у давнишних знакомых по дороге.

Чего гогочешь, Беруте с силой толкнула старшую, может он из нижнего мира, может он и вовсе дух.

Тоже скажешь, дух! Вон какой толстый, очень даже из плоти, даже камнем не промахнусь, если сейчас же он не уберется и не отдаст рубаху этой дурехи!

Так может отдадим ему эту дурочку в жены, как он просит? Кто ее еще возьмет? теперь обе прыснули со смеху. На самом деле они просто завидовали. Эгле была очень мила, и сейчас, когда она входила в возраст, наверняка появится много женихов, желающих взять ее замуж, даже не глядя на ее странности. Тем обиднее было старшим сестрам, угловатым и мужиковатым, и от того становились они с каждым днем злее.

Ну что, Эгле, пойдешь замуж за ужа? Уйдешь с ним в другой мир? Или я бросаю камень?

Нет, только не убивай его, Эгле вовсе не хотела замуж за ужа, но жалко его, глупого, да и как натягивать на себя испачканную рубаху противно же.

Ну вот и порешили, засылай сватов! глумились тем временем сестры.

А змей будто только того и ждал юркнуло в траву длинное черное тело, сверкнули в закатном солнце искры на чешуйках змеиной шкуры, и раскатилось эхом по берегу:

Ждите сватов! Ты обещала!

С того странного вечера минуло три дня, и все произошедшее уже казалось далеко, да и было ли что-то? Просто на перекрестке миров померещилось трем сестрам, что уж разговаривал с ними человеческим голосом ну не бред ли?

Вот и сегодня семья собиралась заняться своим делом, кто хозяйством клети поправить, сети в порядок привести, огородом заняться, а кто и сбежать к морю до самого темна, но этим планам не суждено было сбыться. В дом вбежал запыхавшийся младший братишка, который успевал быть везде и сразу, и какое-то время лишь молча раскрывал и закрывал рот, тыча пальцем в сторону дороги.

Там, там

Что там? Перкунас спустился на землю? отец ворчал, но старым сердцем уже чувствовал, что отговорками дело не закончится.

Там змеи Много

Чего? Змеи?

Сестры переглянулись. Эгле похолодела руки опустились, сердце остановилось. Это не может быть правдой. Женщины прильнули к окнам, братья выскочили на крыльцо дома.

В худшем ночном кошмаре не приснилось бы никогда то, что происходило сейчас при свете яркого солнца. Невозможно было понять сколько дюжин змей двигалось по улице ком полз, перекатывался, то собираясь в огромный шар, то снова распадаясь. Змеи разного размера от изумрудно-зеленого до аспидно-черного то создавали единую плоть, то на мгновения перетекали в отдельные ленты-тела. Пыль поднималась и опускалась по мере движения змеиного клубка, от того казалось, что это не змеи, а какое-то древнее божество, слепое, бездушное, с ледяной пустотой внутри под летним палящим солнцем крадется по песчаной дороге, и каждый оборот вдох-выдох его мощного дыхания приближает неотвратимое. Сейчас оно распахнет свои веки и заглянут прямо внутрь глаза, лишенные души, жалящие ледяной пустотой. Гады шипели, чешуйки змеиных шкур скрежетали о песок и друг о друга. Во главе процессии ползли, поднимая головы, скручиваясь в тугие спирали и прыгая вперед, три огромных ужа. Зарождающийся утренний зной усиливал удушающее чувство кошмара. Добравшись до ворот дома отца Эгле, змеиный клубок распался, и часть гадов расползлась по округе, спрятавшись. Троица вожаков осталась, показывая, что прятаться не в их привычках.

Сваты пришли! Отдавайте невесту! Морской король делает вам честь и берет вашу дочь в жены с ее согласия и по ее обещанию! Троица стояла, подняв головы, прямо напротив ворот. Оказалось, что за ними скрывается возок: колесами, упряжью и ездовыми в нем служили постоянно меняющиеся местами, перекатывающиеся змеи.

Что происходит? отец Эгле не мог поверить глазам. Может достаточно лишь проснуться, и это наваждение исчезнет? Но глядя на побелевшую как покойница младшую дочь и сжавшихся старших, понимал нет, это явь. Беруте и Маруте как могли рассказали, что произошло на берегу три дня назад.

Это была шутка, никто всерьёз и не думал ему обещать сестру в жены!

А давайте отдадим им белую гусыню, обернем ее в белую одежду, авось они и не поймут разницы!

Нет, белую овечку, она крупнее! смеялись братья. Тогда уж белую телочку! казалось, шутка продолжается, только Эгле все сильнее бледнела. Она уже осела на пол, и почти престала дышать.

Как будто слыша план обмана, а возможно так и было, с улицы донеслось:

Эй, хозяин, мы ждем! И не думайте обманывать короля и злить его подданных! Такого оскорбления вам не простят!

В доме все замерло, время повисло и стало тягучим как патока. Шутки закончились, смешно больше не было. Монотонное, то нарастающее, то стихающее шипение давило на уши, сводило с ума, вводило в оцепенение. К нему примешивался скрежет морских песчинок, принесенных влажными змеиными телами.

Ты же понимаешь, что будет, если вы рассердите нас. Сначала мы изорвем ваши сети, сломаем клети, затем передушим ваш скот, а потом сломаем и ваши кости, и как подтверждение того, что это не пустая угроза, что-то затрещало, зашуршало где-то под домом, на крыше, ухнуло в амбаре. Из темных углов уставились пары злых глаз, где-то в щели мелькнула петля гибкого тела. Или это сама темнота клубится, извивается и высовывает трепещущий язык?

Хватит, еле слышный голос из пересохшего горла невесты, я пойду! Иначе они и правда сделают все это.

Она поднялась, медленно вышла из дома. Ее провожали десятки любопытных пар глаз казалось любая тень скрывает свернувшееся тело аспида.

Все замерли на своих местах: мать, отец, сестры, братья смотрели вслед уходящей сестре и не двигались, молча провожая ее взглядом до ворот.

Да что же это происходит? Эгле, Эглуте, первой заголосила мать, стряхнув с себя морок.

За ними, только и крикнул старший брат, и никто не смог бы сейчас ему перечить, маска такой злобы легла на его лицо. Остальные кинулись за ним следом.

Они выскочили за ворота, сразу следом за Эгле, но пыль на дороге клубилась уже вдалеке. Вскочив на коней, братья бросились в погоню и через какое-то время оказались на берегу моря. Здесь след странной кавалькады обрывался. Лишь белая морская пена напоминала покрывало невесты.

Тишина морского берега не могла обмануть братьев: спешившись, они кинулись в лодки и еще долго бороздили морскую гладь, пытаясь найти хоть какие-то следы пропавшей сестры, но тщетно.

Девять лет прошло с того дня, как пропала Эгле. В родном доме ее оплакали, на вопросы соседей лишь отмалчивались как объяснить стыд такой? Сами не знали, что случилось в тот день, боялись подумать, что сталось с дочерью и сестрой. А ведь надо дальше жить, людям в глаза смотреть. Семья так и осталась жить на хуторе: первые несколько лет мать отказывалась уезжать, в душе надеясь на чудо что однажды утром они проснутся, а Эгле будет дома, и все это окажется лишь страшным сном. Затем они прижились, разрослось хозяйство, Беруте и Маруте вышли замуж и уехали на соседние хутора.

И только для моря время ничто так же волны несут на берег белую пену, медленно, тягуче, преломляя ход времени, заставляя замедляться все вокруг. Так же стоит на его дне замок, вечный и прекрасный, его украшает янтарь слезы древних деревьев. Но что-то незримо изменилось за стенами замка. Прозрачнее стал янтарь? Быстрее бегут ясные воды? Нет, это спокойствие и счастье поселились на дне морском Эгле, жена морского владыки, принесла их в эти стены. Жильвинас, так на самом деле звали царя, в своем мире оказался красивым и статным молодым мужчиной, любил Эгле всей душой. А тот памятный вечер, когда он хитростью получил ее обещание выйти за него замуж, был совсем не первым Жильвинас долго наблюдал за Эгле, полюбил все ее странности, небесные глаза и льняные косы и решился на обман.

Почему ты просто не посватался по людскому закону? как-то спросила Эгле у мужа.

Не пристало древнему королю кланяться людям, даже если это сватовство, таков был ответ. У древних всегда так было хитрить, ловить на слове, морочить голову считалось делом тонким и достойным, не чета неотесанным людям, говорящим все прямо в лоб.

Но понемногу Эгле смирилась. Подумалось, что все, что случилось, скорее дар, чем проклятие. Все чаще она украдкой посматривала на своего мужа сначала с любопытством, потом с теплом, любуясь его статью и достоинством, которые текли в древней крови, а когда пошли детишки, то и вовсе почувствовала, что счастлива. Она подарила мужу троих сыновей и дочь. А так как морской царь безмерно любил свою молодую жену, имена им дали под стать материнского и назвали их Ажуолас Дубок, Уосис Ясень, Бержалис Березка, а младшую, дочку, Дребуле Осинка. Пытливые умом и крепкие телом дети подрастали и все чаще после рассказов матери о верхнем мире, ее родной земле, задавали вопросы, которые заставляли ее грустнеть.

Матушка, а как это, ветер шелестит листвой? начинает Дубок.

А как облака плывут по небу? вторит брату Ясень, с восторгом погладывая на старшего. Всегда в тени старшего брата он смотрит на него глазами, горящими от восхищения.

А как это, яркое солнце? допытывается третий.

А какого цвета небо? вступает младшая сестренка.

Точь-в-точь как твои глазки, отвечает Эгле, и то ли кроткая слеза тоски по родному дому набегает в уголок глаза, то ли обида. Обида королевы, которая чувствует свою нежную власть она любима подданными, боготворима мужем, ей не подвластна лишь последняя ступень блуждать между мирами. И вот уже она просит Жильвинаса:

Отпусти нас погостить к моей родне, обнять отца и мать, вдохнуть свежий воздух, почувствовать солнечный свет на коже. Я скучаю, дети никогда не видели землю, но все больше задают вопросов о ней.

Хмурится и злится Жильвинас, слушая просьбы Эгле:

Разве плохо тебе здесь? Уйдешь, и покачнется наше счастье, всколыхнется наш покой как морская волна, а что она принесет, никто не знает: новое счастье на годы или печаль и несчастья?

Мы вернемся через девять дней и заживем лучше прежнего.

Не день и не два молила Эгле отпустить ее и детей погостить наверх, но и она уже не та пугливая девчонка. Теперь она королева, обласкана мужем и морем, она уже давно отвыкла отказываться от своих прихотей, и здесь ей терпения и настойчивости не занимать. Тает Жильвинас от просьб жены, не может отказать в заветном желании. Но не отпускает смертная тоска из холодных тисков его сердце пугает его расставание с любимой и детьми.

Ходить между мирами непросто и дано немногим, вспомни про древний зарок, который велит пришлой королеве, дабы проявить стойкость своих намерений, вынести сложное испытание. Спроси у старейшин, что выпадает ей. Возможно, узнав про испытание, она сама откажется от этой затеи, советует королю близкий друг и наставник, умудренный опытом.

Надеясь на когда-то мягкий нрав жены, зная, насколько она капризна и непостоянна, чая, что вскоре отступится она от своего, Жильвинас идет к старейшинам, и, задавая вопрос, не скрывает, что будет рад, если выполнить задание будет невозможно. Несколько дней спустя патриархи, перерыв толщу древних пергаментов или просто выдумав, дали ответ. Королева с детьми сможет выйти в свой прежний мир, когда она скинет свою кожу, как змея меняет шкуру по весне. Заведомо невыполнимое задание устроило короля, и, довольный, он передал волю старейшин жене. Но в какие времена, в какой стороне такие мелочи могли остановить уверенную в себе, решившую что-либо женщину? Вот и Эгле нашла выход. Она не знала, как найти разгадку, но знала, где найти ведьму. А мудрая женщина знала ответы на все вопросы, когда-то уже загаданные и еще только задуманные.

Видит нянька королевичей, как Эгле перебирает дорогие подарки мужа, выбирая те, что побогаче, понимает для какого недоброго дела готовит их королева.

Не к морской ли ведьме ты собралась? Для нее дары?

Для нее.

Не ходи!

Ты можешь мне помочь? Знаешь, как решить загадку?

Нет.

Тогда не мешай.

Опасайся ведьмы, старые счеты у нее с семьей Жильвинаса. Она сильная, видит будущее, но, говорят, она какая-то дальняя родственница королевской семьи, изгнанная, и застряла между мирами. Старая история, сейчас мало кто вспомнит, но вроде бы любила она человека и без разрешения к нему бегала, старый король рассердился и проклял ее в наказание.

Не глупи, я ей ничего плохого не делала, меня здесь все любят, королевский ответ. Во властной королеве все еще живет девочка, которая верит, что если не делать худа, то и тебя будут окружать вечные добро и благость.

Жилище ведьмы было далеко за границей дворца, и Эгле, отправившейся к колдунье в одиночестве, пришлось поблуждать, прежде чем она нашла неприметную пещерку, притулившуюся в подножии скалы. Если бы не костерок с чугунком и струящийся от него пряный травяной аромат, возможно Эгле бы вернулась в замок не солоно хлебавши. Из пещерки выскользнула красивая особой красотой, хрупкая женщина огромные миндалевидные изумрудные глаза, острые черты лица. Длинные темные локоны прикрывали лицо и большую часть фигуры, в ней угадывалась какая-то причудливая грация, хотя движения ее были странными плавные шаги сменялись резкими остановками и разворотами. В этой диковинной манере она приблизилась к почтительно стоявшей вдалеке Эгле и застыла в нескольких шагах от нее.

Что привело тебя сюда, молодая королева? Тонкие сухие руки с длинными пальцами словно лапы паука скользнули к пряли волос, закрывавшей лицо. Движение женщины, знающей свою красоту, но позабывшей. Убрала прядь с лица, что-то сверкнуло в искрах костра, отразилось, словно в чешуйках змеиной шкуры? Прядь тут же вернулась обратно.

Соблюдая весь витиеватые этикет водного мира, чтобы выразить почтение, Эгле объяснила суть своей проблемы ведьме.

Возьмешься помочь мне? Что хочешь в уплату?

Да, и не возьму с тебя ничего.

Тогда почему ты мне помогаешь?

А я тебе и не помогаю, тихо прошептала ведьма, потом поймешь, уже громче сказала она. Нравишься ты мне. Даже не представляешь, как нравишься, и как долго я тебя ждала. Я лишь песчинка на дне морском, лишь подтолкну тебя туда, куда ты сама уже идешь. Вы вместе и сами справитесь.

Слова ведьмы влетели в уши Эгле, но не достигли головы радость от того, что все ближе она к своей цели, затмила ясность мыслей, сейчас удобнее было считать их бредом одинокой отшельницы. Ведьма смотрела вслед уходящей королеве откинув волосы с лица и не скрывая ту часть лица, что была покрыта змеиной кожей, потом резко развернулась и поползла к своей пещерке, радостно хлестнув по дороге ветку змеиным хвостом.

И вот никаких жертв: ни изрезанных нитью пальцев, ни стоптанных до кровавых мозолей ног, то ли нам попалась добрая ведьма, то ли она знала что-то большее, заглядывала дальше, но, кажется, абсолютно бескорыстно она помогает нашей королеве. Эгле уже знает секрет, а насколько все это честно неважно.

В ночь накануне испытания Эгле почти не спала. Вот уже раннее утро, и она покрыла себя пылью из миски, которую ей дала ведьма. Розовато-серая пыль или пепел, отчего-то пахла полынью, лесной чащей и мокрым мхом. Королева сама не понимала, как могла поверить в то, что эта пыль ей как-то поможет. Страх сковывал все сильнее, пальцы не слушались, и подхватить легкие, растворяющиеся в воздухе частички пыли становилось все сложнее. Если она не пройдет испытание, ей больше никогда не снискать любви подданных, она навсегда останется для них заносчивой королевой, которая мало того, что чужая, так еще и замахнулась на саму их суть, древнее, святое, то что отличало ее от них, но оказалась настолько бесталанна, что провалилась. Пан или пропал. Кожа покрывалась мурашками как только пыль ложилась перламутровым лиловым покровом. Но Эгле настойчиво продолжала ритуал отказываться от задуманного было поздно. А если все удастся? Кем станет она после испытания? В открытое окно вплывал удушающе приторный аромат подбела изумрудные цветы качались на маренговых ветках в ином мире свои цветы, свои законы. Ну вот, вся, с ног до головы, молодая королева теперь была покрыта волшебной пылью, оставался лишь последний шаг.

В огромном нижнем зале, где проходили все важные собрания, старейшины заняли свои места в высокой нише вдоль противоположной входу стены. Жильвинас уже сидел на королевском троне. Толпа подданных жалась вдоль других стен. Эгле остановилась в самом центре зала. Но сейчас королеву занимала лишь одна персона кто же ей ведьма, друг или враг? Сработает ли порошок?

Вот и наша королева, самый старый из мудрых сверкнул совсем молодыми глазами из-под седых бровей, ну что ж, не будем тянуть с испытанием, все в сборе, начнем. Раздевайся, королева, мы все должны быть уверены, что не будет подвоха.

Эгле остановилась, прервав шаг. Раздеться до нага на глазах у всех такого она не ожидала. Конечно она понимала, что раздеться придется, потому надела лишь тяжелый атласный халат пурпурного цвета с широкими расшитыми рукавами, но думала, что лишь посвященные увидят ее наготу. Это даже не испытание гордости, это унижение. Мудрые, возможно, нарочно придумали этот ритуал поглумиться над дерзкой королевой. Как же она ошибалась ни в были, ни в сказке не бывает, чтобы кто-то был любим всеми. Не враги, так завистники, всегда найдутся.

Эгле все еще стояла, скованная, словно статуя в центре зала. Она посмотрела на Жильвинаса он опустил голову, даже взгляд не перехватить, нарочно не смотрит на нее помощи не жди. Эгле перевела взгляд на старейшин. Эта троица излучала самодовольство, даже согбенные от старости спины расправились. Ну нет, теперь она точно не остановится! Распустила широкий пояс, тяжелый капот сразу соскользнул с хрупких плеч. Лишь резкий взмах расшитым рукавом она успевает глубоко вдохнуть последнюю часть ведьминой пыли. Глубокий вдох, заметный только ей, капот на полу, она стоит нагая, шепот и вздохи вокруг, но Эгле уже все равно, потому что она слепнет. Густая пленка затягивает её глаза, кожа медленно, но безостановочно сжимается, будто становится мала, воздуха не хватает. Она задыхается, хватает ртом воздух, кожа на губах лопается. В рот стекают струйки крови, но вкуса нет, жар сдирает что там кожу, кажется, всю плоть с костей. Это длится мгновения, а Эгле кажется, что она пылает вечность. Но вот она чувствует, как кожа на щеках разошлась, и в несколько толчков она выползает из кожного чулка и предстает новой сияющей королевой. Две верные служанки бросаются к ней и натягивают на нежные, еще незажившие, плечи бархатный капот.

Ровно через девять дней я буду ждать вас назад. На берегу позови меня, Эгле, по имени, скажи заветные слова, и я заберу вас домой, только, молю, никому не говорите мое имя и как звать меня из моря.

Любимые губы шепчут волшебные слова и целуют Эгле в лоб, легко, словно бабочка крылом задела.

Вот уже ноги Эгле и детей ступают по песку берега моря, ветер холодит лицо, а сердце Эгле замирает она слышит родные, почти забытые голоса. Это не наваждение, вдали рыбацкие лодки, там ее братья взрослые, возмужалые, видя сейчас их издали, становится понятно, сколько лет пролетело. Старший, Альгис, оглядывается и видит у кромки моря женщину с детьми. Она одета богато на ней платье из тонкой коричневой шерсти, подшитое золотой нитью, с крученым золотым поясом и широкими рукавами, из которых выглядывают рукава тончайшей белоснежной сорочки, вся кромка верхнего платья украшена янтарем. Волосы убраны в затейливо перевитые нитками жемчуга косы. Что-то знакомое в ее лице глаза сестры, ушедшей в другой мир. Это невозможно! Снова морок? Но нет, вот она жива, краше никогда не была, улыбается, и четверо ребятишек вокруг. Счастье или страх что сейчас заставило опуститься его руки и выронить сеть? Нет, скорее изумление. Младшие братья уже бегут к Эгле, обнимают сестру и детей.

Первые дни Эгле в своем мире прошли как во сне, все было мутным и отстраненным: сперва встреча с братьями на берегу, потом с родителями в родном доме. Услышав новость, приехали сестры, ушедшие в чужие дома к своим новым семьям. Слезы, удивление, а в родных глазах, как на карусели, искренняя радость сменялась неподдельными растерянностью, недоумением. Дошло дело до расспросов, все вечера в разговорах. Потекли дни мирно, ласково. Проскальзывал иногда холодок, так оно и понятно, столько лет не виделись, проводили уже. Будто и не покидала Эгле родных стен, также текла работа, братья заняты делами, подначивали сестры.

Эгле сменила свое дорогое платье на холщовую рубаху с домотканой юбкой, но братья и сестры, подтрунивая, зовут ее королевой. Эгле лишь улыбается, что скажешь, королева и есть. Они поглядывают на белые руки Эгле, не знавшие работы, на таких милых, но странных детей, которые удивляются обыкновенным вещам. Они часами могли наблюдать, как плывут облака по небу, или сидеть под деревом, исступленно глядя, как ветер шелестит листвой. Дети если и не пугали, то настораживали.

И если бы королева ужей попросила своих подданных спрятаться в темных уголках и трещинах и послушать, о чем говорят ее братья и сестры, когда ее нет рядом, то нашипели бы они ей очень неприятные вести.

А покойница-то наша вон какая живая! Одета богато, сыта, здорова, что же раньше не подала весть о себе? Жила припеваючи все эти годы. У нас за это время чего только не было и мор, и горе, ей было плевать.

Так может не могла, она же не сама себе хозяйка, мужняя жена, детишки вон, пытается защитить младший брат.

Это он ее околдовал, нелюдь, эта тварь, это все его вина. А знаете, что соседи говорят? Мол, явилась жена змея, как бы беду не принесла с собой, сам слышал, не унимается Альгис.

И подстегивает его не страх за себя, сестру или детей, а непознанная сила ее мужа, которая так близка, но неподвластна. Что он может? Как измерить его мощь? Чувствует Альгис, что огромная власть у мужа покойной сестры, но ни понять, ни подчинить ее невозможно. А что нельзя подчинить, надо уничтожить, так думал Альгис, ворочаясь долгими бессонными ночами.

И что теперь делать?

Лучше бы ей остаться дома, здесь. И детям тоже. Она должна выбрать этот мир, она отсюда.

Но там ее муж, отец детей, она не захочет терять его.

Значит надо сделать так, чтобы ей незачем было возвращаться.

Пришла пора Йонинес праздника Рос. День Рос это не просто праздник, потому что не праздность царствует в эти дни, а воспевается сама жизнь: буйство лета, полнота силы воды. Самые смелые девки до рассвета купались нагими в росе, чтобы приумножить свою красоту и женские чары. Уже разложен был марьянник на чердаках и в укромных уголках дома, чтобы охранить его и скот от пожаров и мора. А сколько васильков, диких гвоздик, роз, маков, руты и прочей зелени пошло на венки, заброшенные через спину на дерево. Тяжелые, забросить их было непросто, но сил молодухи не жалели, ведь сколько попыток столько лет еще в девках ходить. Венки славили пышность и быстротечность лета, как и жизни, плели их из девяти трав и пускали вечером по воде, возвращая в вечную, незыблемую колыбель.

Медленно опускалась летняя ночь, и ее магия, ее законы вступали в свои права. Ночь на праздник Рос обладала особенным волшебством, и уже не понятно, то ли древние силы, то ли хмельное пиво туманили головы и заставляли сердца плакать: одиноким парням искать ту единственную, которая спасет их в эту ночь, девушкам плести венки, гадая на будущее, замужним молодухам купаться нагими, чтобы мать-вода подарила здорового ребенка. Костры на берегу, факелы в лодках над водой огни, манящие людские души словно мотыльков, пылали сегодня до зари. Сегодня Эгле должна вернуться к мужу, теперь уже не в его, а свой мир. Гуляя по берегу, она с тоской смотрела на тени парочек, вспоминала как жила эти годы. Такова доля человека, всегда найдет о чем сожалеть. Вот и сейчас она с нежной завистью решила, что потеряла, пропустила молодость: взгляды украдкой, шепоты в сумерках, первые чувства, ведь у нее все случилось иначе.

Дети бежали в сторону дома. Воспользовавшись праздничной суматохой и тоской матери, они задержались на берегу и теперь спешили домой в надежде избежать ее гнева.

Эй, Ажуолас, подойдите-ка сюда, из темноты со стороны леса позвал голос их дяди.

Нам надо скорее вернуться, попытался избежать этой встречи Ажуолас. Детское чутье гораздо острее взрослого, оно не искажено ложной надеждой, поэтому дети сразу невзлюбили старшего дядю.

Я поговорю с вашей мамой, она не будет ругать вас, я же ваш дядя, со мной вы в безопасности, подойдите, не бойтесь, Альгис, не дожидаясь ответа растерянных детей, подошел к старшему и, схватив крепко за плечо, потащил в сторону леса. Ажуолас обернулся, одними губами, почти беззвучно, прошептал младшим: Бегите.

Младшим было очень страшно: густая летняя ночь, разбавленная пламенем костров и мелодичными песнями, и вот уже волшебство превращается в страшную сказку, и так хотелось со всех ног бросится к маме, прижаться к ее коленям, вдохнуть родной запах ее волос, почувствовать теплый поцелуй на макушке. Но видя, как дядья тащат Ажуоласа в лес, Уосис впервые почувствовал, что он остался за старшего, и он точно понимал, что сейчас надо бежать к маме, спасать младших братишку, сестренку и себя, но растущему всегда в тени Ажуоласа Уосису показалось, что именно сейчас он может повести себя как взрослый. Он развернулся и уверенно пошел за уже скрывшимися в лесной тьме фигурами. Младшим, Бержалису и Дребуле, ничего не оставалось как потянуться за братом. В темноте он шел в сторону приглушенных голосов, и когда силуэты стали различимы в отсветах далеких костров, холодок пробежал по спине Уосиса. Теперь шепот стал громче, и он увидел, что Альгис сжимает ладошку Ажуоласа в своей руке. Правая щека брата пылала красным, а глаз опух, как если бы он получил несколько тяжелых оплеух, и сейчас крошечная детская ладонь тонула в огромной заскорузлой, покрытой мозолями, жилистой ладони его дяди.

Как имя твоего отца, Альгис выдыхал слова прямо в лицо ребенка, как вызвать его из моря? Ведь он должен встретить вас! Как его имя?

Альгис рычал как зверь, которому нечего терять, но Ажуолас лишь шмыгал опухшим носом и крепче сжимал губы.

Не зли меня, маленький змееныш, ты сам напрашиваешься, Альгис крепче сжал ладонь, Ажуолас охнул сквозь сжатые губы. Только сейчас Уосис понял, что средний палец старшего брата неестественно выгнут между зажавшими его пальцами дяди. Он не услышал хруста, лишь понял нутром, что произошло. Он кинулся на дядю с кулаками, но тот отшвырнул его свободной рукой. Ребенок отлетел как пушинка и ударился спиной о дерево с такой силой, что хрустнули позвонки. Ему показалось, что от удара заложило уши, но нет, это крик брата перекрыл все другие звуки вокруг. Хруст раздался снова. В стороне заплакала сестренка. Уосис поднялся на ноги как во сне. Ажуолас взглянул на него глазами полными слез.

Уходите!

Ах да, остальные змееныши, поговорю-ка я с вашей сестрой, Альгис ухмыльнулся. Он оттолкнул Ажуоласа как ненужную куклу и направился к Дребуле.

Уосис, все еще шатаясь после удара, подошел к Ажуоласу.

Твоя рука, пойдем скорее, найдем мать, расскажем все.

Нет, сестра

Она девчонка и маленькая, они ее не тронут, может только попугают, да и не сладим мы с ними, скорее пошли, мать остановит их.

И они побежали так быстро, насколько им позволяли силы и подстегивал страх.

Они нашли Эгле возле дома. Сбивчиво, размазывая слезы грязными кулаками по синякам на лицах, они силились рассказать матери о том, что происходит, а рассказали о предательстве, о злобе и зависти, о мире, уходящем прямо сейчас у них из-под ног.

Сестренка у них сейчас, что они сделают

Но мать не слышала их. Она не прижала их к груди, не омыла их раны, не побежала спасать дочь. Она уже почувствовала, узнала беду страшнее. Эгле развернулась и, не говоря ни слова детям, бросилась в сторону моря. Замешкавшись лишь на секунду, мальчики побежали следом.

Дети, уже давно выбившиеся из сил этим страшным вечером, потеряли из виду мать, стремительно скрывшуюся в летних сумерках. Когда они добрались до берега, никому не хотелось верить своим глазам. Берег был устлан ошметками кровавой пены, а мать стояла на коленях возле кучи изрубленной плоти. В исступлении, каком-то отрешенном трансе, она медленно и как будто вдумчиво пыталась сложить разрубленные части человеческого тела в целое, повторяя снова и снова одни и те же слова.

В стороне стояли Альгис, младшие братья и еще несколько мужиков с окрестных хуторов с окровавленными серпами и косами.

Тут же на песке сидела, обхватив себя за колени, заплаканная Осинка. Увидев приближающихся братьев, словно очнувшись или почувствовав поддержку, она тихонько подошла к матери и попыталась обнять ее со спины.

Мама, не надо, мама, прости!

Эгле, с силой, на которую не способна хрупкая женщина, оттолкнула девчонку. Та упала, откинувшись на спину и запрокинув головку. Мать развернулась в ее сторону. Весь перед светлого льняного платья, руки до самых плеч были испачканы бурым. Растрепавшиеся косы набухли, пропитались кровью, и теперь свисали как тела двух огромных змей вот-вот изогнут свои тела, зашипят.

Никогда больше не прикасайся ко мне, кровь отца на твоих руках!

Маленькая Осинка, крошечная на этом перепачканном кровавой пеной берегу, захлебывается в истерике, пытается что-то сказать, но только давится слезами.

Твои братья не подвели отца, они не испугались и не выдали его тайны, и только ты, мелкая, дрожащая, ты убила нас всех!

Эгле не могла остановиться ведь смотрит она на Осинку, а видит свою вину. И в последнем отчаянии, собрав все накопленные крупицы умирающего волшебного мира, Эгле обернула себя и детей деревьями согласно их именам. Прокляла она их и себя или спасла, кто знает, но не было им больше места ни в одном мире ни в толще вод, ни под ярким солнцем, с тяжестью непоправимой вины на застывшем сердце. Дуб, ясень и береза могучие гордые деревья, а осинка дрожит даже от легкого ветерка. Прекрасная, стройная ель растет на песке и тянет ветви к морю, но никогда не дотянется до своего потерянного счастья. Миры, эпохи, цивилизации, как ни назови, сменяют друг друга, этот круг не остановить, и людские судьбы трещат, ломаются под ободом мирового колеса, а море и сегодня выносит к новым корням янтарь слезы древних деревьев.