Мы сидели на кухне и разговаривали, вернее, Борька говорил, а я поддакивала и думала о своём. Он конечно, утром уйдёт! Не хватало оставить его в квартире с моей спящей дочкой. Завтра я должна подняться в шесть тридцать, принять душ, позавтракать, причесаться и успеть к семи тридцати встретиться с Джулией - она повезет себя и меня в университет Святого Луиса, где мы обе работаем. Я должна выглядеть свежо, быть в хорошем настроении и решать быстро и качественно возникшие проблемы как при личных встречах, так и по телефону и электронной связи.
- Ты же знаешь, меня не привлекают школьницы, мне нравятся красивые, зрелые женщины, как ты.
Борька допивал третью бутылку пива и отказался от еды.
- Ника, переезжай ко мне, у нас с тобой получится замечательный ребёнок. Я хочу ребёнка.
Он раскрыл чемоданчик со складным компьютером и вытащил из кармана на крышке фотографию собаки своей бывшей подружки и тоненькую книжку своих стихов.
- Это в подарок. Ты разговариваешь с живым классиком, вторым после Довлатова русским Нью-Йоркским писателем.
Я в пол-уха слушала рассказ о его девице, которая посадила его на один день в тюрьму, устроив драку на улице. Зачем мне нужно чужое горе? Своего хватает. Он вышел на улицу покурить, выпил ещё пива, и я постелила ему на диване.
Я прикрыла дверь в свою комнату, раздумывая, поворачивать ли ручку. Мне показалось, что в зале что-то упало, а потом я улышала негромкие голоса своей дочери и Борьки. Разобрать о чём, я не могла... Юля возилась в ванной, а затем прыгнула ко мне в кровать. Её лицо было намазано толстым слоем белой маски - так она боролась с редкими прыщиками, которые кроме неё никто не замечал.
Борька громко и сочно икал, а потом уснул в зале на диване - я услышала его храп и немного успокоилась. Юля дрожала и была холодная необычайно.
- Что там упало?
- Ничего.
- Но что-то упало!
- Тебе показалась.
Она продолжала дрожать. Я растёрла её руки и ноги.
- Принести тебе горячего чая?
- Нет, я хочу спать.
Она перестала дрожать и чуть-чуть согрелась. Про себя я ругала саму себя. Зачем согласилась приютить Борьку, чужого, малознакомого? Мой благорозумный сын (сейчас он спокойно посапывал в своей комнате ) предупредил, когда я сообщила о приезде гостя:
- Никуда он не уйдёт, посмотришь, он будет тут жить.
Я так и не поняла, был ли Борька пьян или трезв, или может быть, болен и болен, потому что трезв... Мой сын ошибся. Он ушёл утром после первого напоминания о вчерашнем обещании. Вечером Юлька призналась:
- Это Боря вчера свалился с дивана. Я подошла к нему, и он пожаловался на боль в сердце. Я предложила ему воды, но он попросил пива.
Я не успела прокомментировать, как Юля заявила:
- Давай договоримся. Если кто-то здесь ночует, то этот кто-то спит или в твоей или в моей кровати.
Это было неожиданно. Я считаю свою дочь ещё ребёнком и как все мамы девочек-подростков, уверена, что она девственница. Она со мной откровенна, иногда слишком. Многое из-того, что она мне рассказывает, я предпочла бы не слышать. Тихий, щуплый Борька был первым пьяницей в жизни моей шестнадцатилетней дочери, с которым она соприкоснулась непосредственно. Она повидала немало наркоманов - каждый второй её одноклассник или одноклассница пробовал "травку", а кое-кто это делает регулярно, но пьяных она видит редко. Это я с детства привыкла к пьяным на улицах, балконах или в подъездах, у многих моих подруг были пьяницы-отцы, шахтёры и строители, и жили они недолго, умирая до выхода на пенсию, положенную им в пятьдесят лет, или в результатет аварий, погребённые под завалами, или болезней, приобретённых от грязного воздуха и водки.
Был уже поздний вечер, когда позвонил Борька. Голос у него был простуженный, но вполне трезвый. Он звонил из Квинса, где нашёл очередное пристанище.
- Приходи в воскресенье в клуб ...
Он сказал, в какой, но у меня тут же вылетело из головы мудрёное английское слово.
Я отказалась, сославшись на билеты в оперный городской театр, занятость домашними делами и необходимость отдохнуть перед началом рабочей недели.
- Ты слишком прагматичная. Я могу спать три-четыре часа и утром быть как огурчик.
У меня не было желания объяснять, что при нашей с ним разнице в возрасте не удивительно, что я не могу (и не хочу) делать то, что делает он. О женщинах не судят по возрасту... Именно из этих соображений я в течение уже почти десяти лет или уменьшаю свои годы или умолчиваю о них.
Жизнь прекрасна и удивительна, но иногда она таки бьёт по голове! Университет, в котором я работаю больше шести лет (слишком долго по американским стандартам) - огромный и бестолковый. Два с половиной года назад я собиралась его покинуть. Моя начальница пригласила меня к себе в кабинет и с заговорщицким видом спросила:
- Что ты хочешь?
Я тогда поскромничала и не потребовала лучший на этаже кабинет со стеклянными дверями (там обитал вице-президент) и личного шофёра - я отвратительный водитель (пропускаю нахалов, не подпрыгиваю на сиденье и не показываю им указательный палец, не ругаюсь в закрытом салоне - всё равно не услышат, не гоню как сумасшедшая по дорогам; всё это, но с точностью наоборот, делает моя американская подруга Джулия). Но все мои просьбы были удовлетворены, и я осталась, о чём не раз жалела после. Народ здесь подобрался особенный - двое русских: бывший сержант советской армии, твёрдо усвоивший принцип "У2" -Угодить и Угадать, и бывший КГБ-шник, ненавидящий и жёлтых, и чёрных, и евреев, и тостых и лысых, главное его достоинство - умение носить костюм; молоденькая смуглая девица-индусска, кокетничающая со всеми подряд (из неё получилась бы неплохая официантка в дорогом индийском ресторане); мексиканец, не имеющий ни малейшей склонности к работе, за которую получает деньги; группа ВЕБ-программистов (все - иммигранты из бывших социалистических стран), сидящих в большой комнате за закрытыми дверями. После того, как мне пришлось переделывать их программы, я предложила повесить на эту дверь табличку - "Бригада Коммуннистического Труда". Я пыталась узнать, кто конкретно это сделал. Мне сказали: "Все". Я предприняла ещё одну попытку, чтобы посмотреть на этого умника или умницу, и услышала тот же ответ. Я до сих пор не знаю, сколько их там за дверями и чем они занимаются... Мексиканец, его зовут Роберто, - очень хороший парень, с чувством юмора и доброжелательный. Ему бы в другое место - в пожарную дружину или в строительные рабочие - цены бы ему не было... Но ему поручили придумать програмный инструмент, который позволяет пользователям создавать свои собственные отчёты исходя их ряда требований. Мне бы не было дела ни до этих требований, ни до его способностей, но эту работу поручили также и мне, как руководителю проекта. Сроки были жёсткие. В начале, я решила выяснить, возможно ли решение проблемы вообще, используя имеющияся у нас средства. Так как Роберто был уже знаком с подобными, но более простыми отчётами (он в течение года работал над изменениями в двадцати-тридцати из них, а для меня эти отчёты были в новинку) я начала с беседы с ним. Он не отвечал на поставленные вопросы, но отвечал на множество других. Чтобы добиться от него ответа на вопрос, который - я была уверена - он знал, мне нужно было задать десяток наводящих. Он говорил не останавливаясь - не по теме. В конце концов, я обратилась к другим программистам. Он в это время с деловым видом сидел за своим столом, аккуратно уставленным папками с бумагами, книгами и двумя компьютерами, и создавал что-то, что не имело смысла, просто копировал кусочки из других отчётов, и выглядело это красиво. Так как я прекратила пока беседы с ним, он обиделся, замкнулся и пожаловался моей новой начальнице Море Вудс.
- Я никогда не видела Роберто таким расстроенным как в течение этой недели, - упрекнула меня Мора.
- Я знаю, что он расстроен. Я задаю ему вопросы, на который мне важно получить ответ, чтобы двигаться дальше. Он не понимает, что я хочу от него, и я вынуждена говорить с другими или тратить своё время, которого у меня в обрез.
- Я не думаю, Ники, что ты можешь работать с людьми. Роберто - человек ограниченный и чувствительный. Люди разные, и ты должна уметь находить к ним подход.
Меня так взволновало это сочетание ограниченности и чувствительности в бедном Роберто, что я забыла поинтересоваться, почему он должен находиться в информационном отделе университета, особенно, когда в городе полно безработных, но высококвалифицированных программистов, менее ограниченных и менее чувствительных. И в самом деле, все люди ограниченны. Я уверена, что и Альберт Эйнштэйн тоже был в каком-то смысле ограничен, и его теория несовершенна и может быть, могла бы быть развита дальше и, наверняка, была... Я продолжаю работать с Роберто, но теперь я подыскиваю подходящие и доступные слова, чтобы не омрачить его восприимчивость, и нахожу ошибки в его работе, когда он заходит в тупик. А он заходит в него всегда. Без колебания я внесла его в мой список коллег на увольнение (никому его не показываю, никто меня о нём не спрашивает, но вдруг спросят - список готов). Роберто занял в нём почётное третье место, оттеснив КГБ-шника и ВЕБ-овцев... Эдвард Сириани - бессменный призер в списке. Эди - смешной крупный мужчина лет пятидесяти-пятидесяти двух с блестящей лысой головой. "A man who sleeps" - так говорят о нём мои коллеги и гости университетского вычислительного центра. Он медленно передвигается, широко расставив ноги, как-будто у него что-то застряло в верху между ног, откашливаясь, шамкая и кряхча. Наверное, у него целый набор всяких болезней, потому что он принимает различные лекарства. Одно из последствий этих лекарств - сонливость. Он спит на рабочем месте, положив лысую голову на стопки толстых книг, большинство из которых для "Dummies" - "Unix for Dummies", Oracle for Dummies", "Java for Dummies" и так далее. Иногда он подскакивает на своём твёрдом деревянном стуле (у него, вероятно, геморой), просыпаясь от телефонного звонка, и книги рассыпаются по столу и с шумом падают на пол. У его начальника с ним никаких проблем, потому что ему не поручают никакой работы. Пробовали раньше, он отнимал так много времени своими дотошными вопросами, что его оставили в покое. Эдик - близкий родственник Фрэнка Ипполито - вице-президента, того самого, который занимает шикарный кабинет со стеклянными дверями. У Эдика что-то не в порядке с желудком, может быть, из-за лекарств или чрезмерного употребления кофе и бубликов. Сидя за столом иди двигаясь медленными шажками по коридору, он испускает неприличные, выразительные долгие и короткие звуки. Некоторые из них настолько длинны, что их начало слышу я (он сидит почти напротив моего офиса), а окончание - Мора (её офис располагается в конце корридора не так далеко от цели Эдиковых прогулок, то есть туалета. Он обычно не извиняется и правильно делает, так как ему пришлось бы извиняться постоянно с утра и до окончания рабочего дня. Впрочем, мужик он хороший, книжками делится и за футбольную и бейсбольную университские команды болеет...
Не везёт мне с друзьями в Америке. Мы все здесь меняемся и меняемся в худшую сторону. Какие именно изменения произошли во мне, мне определить затруднительно, но в других я это вижу отчетливо: равнодушный стал холоднее, глупый - глупее, слабый - слабее, жадный - скупее. Я сбежала от себя на другое полушарие, а если бы туда, где солнце - верх ногами? В главном всё остаётся по-прежнему. От себя не убежишь.
Мои друзья остались там, здесь я прибрела только врагов. Джулия - исключение. Она мой единственный друг, хотя мы разные и по воспитанию, и по-происхождению, и по образу жизни. Она замужем, но с мужем видится редко. Он в тюрьме. Сидит там давно и надолго. Я его знаю - съездила однажды за компанию и из-за любопытства. Я многое делаю из-за любопытства. Я и в Америку приехала из-за любопытства, да из страсти к приключениям. Джулия очень активная и энергичная. У неё много знакомых, большинство из них молодые женщины, с которыми она посещает собрания для желающих похудеть. Кроме этих собраний, она ходит на другие, где объясняют, как тратить деньги людям, зарабатывающим десятки тысяч в год, чтобы жить без долгов. Она уже прекратила бывать на анонимных анти-алкогольных, анти-наркотических и других анти-собраниях, в которых участвуют большинство её "пищевых" подружек. Там учат общению с родственниками и друзьями, пристрастными к наркотикам и алкоголю, помогают избавиться от курения, повышенной сексуальности и других дурных привычек, забыть о всепоглощающей, мешающей жить влюблённости, и так далее. Когда я услышала о последних, то вспомнила трогательноую героиню Стефана Цвейга из "Письма незнакомки". Вот куда должен был послать её автор вместо того, чтобы заставить её безумно любить и жертвовать собой... После полутора десятка лет бездетного супружества (немудрено, она спит с мужем в среднем раз в году, да и редко, кто размножается в тюрьме) Джулия решила, что пора становиться матерью. Замечательная страна Америка! Здесь не нужен любовник, чтобы получать удовольствие - можно купить игрушку и развлекаться! Здесь не нужен мужчина, чтобы рожать. Можно обратиться в банк спермы и тебе пришлют подходящую, выбранную по твоему желанию из каталога, в симпатичном миниатюрном контейнере. Джулия уже выбрала. Наши мнения разделились. Мне понравился рыжий остроносый мальчик-француз (высокий, стройный, сейчас ему за двадцать), но она предпочла низкорослого, как её муж - убийца и вор, светловолосого губастого калифорнийца. Контейнер с его спермой стоит в её холодильнике и дожидается нужного момента. По нашим подсчётам к концу этого года она обзаведётся первенцем. Что с того, что ей тридцать восемь лет! В Америке это ещё очень молодые годы для родов. А я, будучи лет на десят моложе, чем она сейчас, была причислена к старородящим и помечена красной меткой на больничной карточке моим участковым врачом-гинекологом.
Жизнь там я вспоминаю часто и почему-то в белых тонах. Не в чёрно-белых, а в белых. В основном, снег в горах и снежные вершины, потому что дни, проведённые на Кавказе были самыми счастливыми днями в моей жизни. Но иногда я вижу цветные сны о той бывшей жизни не только в горах. Недавно мне приснилась курица - обыкновенная тощая синяя курица, которую я купила в гастрономе "Киев" после двухчасового стояния в очереди. Когда открыли двери магазина, туда хлынула толпа и чуть не сбила меня с ног. Я испугалась и предприняла отчаянную попытку вырваться и убежать. "У меня уже заказаны билеты в рассрочку на три года на самолёт Москва - Нью-Йорк через Рейкъявик!",- хотела я объяснить, но из моего рта, несмотря на грандиозное усилие, не вырвалось ни звука. Погибать из-за какой-то дохлой курицы было так обидно. Вот-вот меня раздавят взбешённые, ожесточенные и ликующие люди, превратят мое тонкое, гибкое тело бывшей гимнастки и горнолыжницы в плоское ничто. Красивая, статная женщина под метр восемьдесят (мы разговорились с ней на улице, и я показала ей книжку, которую я читала, пока стояла в очереди, и пояснила, почему я читаю её на английском языке) схватила меня за руку, на которой был записан четкий трёхзначный номер, и мы обе втиснулись в душный зал гастронома поближе к прилавку к заветным куриным тушкам...
Для отъезда нужны были чемоданы. Чемоданов в магазинах не было. Зато была Ирка Стребкова, моя одноклассница с шестого по восьмой класс, - главный экономист центрального универмага. Она всегда была практичной и целеустремлённой, и поступила в торговый институт, а не как я - в университет, хотя и с золотой медалью. И встречалась она, в основном, с мальчиками-комсомольскими вожками и замуж вышла за партийного функционера, а я хотя и по любви, но за научного работника, да ещё с алиментами на двоих детей. Ирка прекрасно выглядела, правда, располнела. Белая воздушная кофточка из дорого китайского шёлка ей очень шла, и я - худющая и уставшая почувствовала себя в её кабинете неуютно и униженно.
- Я уже доставала чемоданы для Генчика Озерова. Он в Израиле сейчас играет в оркестре. И для Севы Наймарка. Постараюсь, но не обещаю.
Когда я уходила, она добавила:
- Жизнь нужно строить здесь.
Я поняла, что чемоданов не будет, и нужно шить мешки.
Мы уезжали в середине ноября. В Москве стоял лютый мороз под двадцать градусов. Нас ждал маленький физтеховский автобус, чтобы отвезти нашу семью с вещами, моего старшего брата и приятеля брата и моего бывшего неудачного жениха Мишу Крючкова с Курского вокзала в аэропорт. Автобус заказал друг и коллега мужа - работник московского физтеха Володя. Володя и Миша нервничали. Вокруг нас ходили какие-то люди и предлагали свои услуги по перевозке, а муж куда-то запропастился. Он искал Люсю - жену своего американского родственника, которая тоже должна была приехать на вокзал, чтобы проститься с нами и что-то передать её мужу, умирающему в Бруклинской больнице от рака. Люся была инвалид, передвигалась на коляске и прибыла на своем "Запорожце". У Миши и у моего брата лица побледнели как снег, и Миша предупредил, что нужно как можно скорее отъехать с вокзала. Один из кружащихся около нас мужчин со зверской физиономией с шилом в руке сказал, что мы должны ехать с ними, и что у нас лишь десят минут на раздумье, по итечении которых они проколят шины в автобусе. Мой пятилетний сын начал плакать, семилетняя дочка уже громко ревела, вещевые мешки валялись в куче на земле, припорошённые снегом, а моего мужа всё не было. Подбежал Володя:
- Я уезжаю. Прокололи шины, водитель должен успеть добраться до гаража.
Появился мой удивительно спокойный муж и Люся в коляске. Люся предложила свою помощь. Ей нужно было бы сделать две ходки в Шереметьево. Старый знакомый с шилом опять подошёл к нам и обратился к Мише как к приятелю:
- Парень, ты же нас знаешь. Ты бы объяснил им, что с нами не шутят, и что они всё-равно поедут с нами.
Миша жил в Москве лет семь, и его многочисленные родственники, уезжающие в Израиль, Германию, Австралию и Америку с Украины, Минска, Ташкента и других городов через Москву пользовались его гостеприимной однокоматной столичной квартирой и им как носильщиком. Он примелькался.
Мужик со зверским лицом прошептал мне на ухо, но достаточно громко, чтобы услышали дети (их огромные глазёнки расширились от страха):
- Ты уже согласна? Учти - он кивнул в сторону Люси за рулём и моего мужа, с достоинством и самообладанием командующим моим братом, укладывающим полосатые мешки в багажник, - если бы она не была кволая, то мы бы уже взорвали её машину. Пожалели калеку.
После этих слов я была согласна. Они даже галантно помогли нам выгрузить мешки из "Запорожца" и разместиться в их автобусе. У нас не было русских рублей, а украинские деньги они не принимали. Доллары я им давать не хотела (сто десять долларов я спрятала во внутреннем кармане куртки и тридцать два в сумке), и боялась, что они их отберут. Выручил Миша. Он заплатил русскими рублями и успокоил меня:
- Не волнуйся. Они ребята честные. Раз договорились и заплачено - всё в порядке.
В Шереметьево нас ждала ещё одна неприятность, выяснилось, что разбилась единственная бутылка водки, которую муж запихнул в-попыхах в один из мешков. Снова выручил Миша - у него, с собой было... и мы выпили на посошок из толстых гранённых стаканов, раздобытых им же... В самолёте мы успокоились. Отъелись и отоспались. Перелёт длился пятнадцать часов. В Рейъявике потерялись наши мешки, но к несчастью, они нашлись позднее и прибыли в Нью-Йорк через три дня после нас. (Нам было бы выгоднее получить десятую часть страховки за один из них, чем все мешки). Это был специальный медицинский рейс, сопровождаемый внушительной группой врачей и медсестёр. В каждой семье оказались или престарелые, или больные или инвалиды, кроме нас - самой молодой семьи из ста пятидесяти семей, уезжающей на постоянное место жительства в Америку этим рейсом. Поэтому, вероятно, в аэропорту JFK нас вызвали к окошку последними после нескольких часов ожидания, чтобы получить документы. К нам вышла огромная толстая негритянка в спортивных штанах и облегающей её необъятные формы длинной белоснежной футболке. Вначале появилась её грудь, а затем живот и всё остальное. Она произнесла слова приветствия, и мне показалась, что её большой рот набит какой-то дранью, мешающей говорить внятно. Её речь разительно отличалась от прослушиваемых прежде мной кассет и пластинок. Но тем не менее я всё поняла.
- Здравствуй, Америка, - сказала я про себя, - я так сюда стремилась!
Мой муж (уже бывший) - теоретик во всём, после двух-трёх лет, приспособился к жизни в этой стране. Америка - страна богатая и может прокормить его и других, никогда не работавших на её благо. Мой муж весьма красноречив, за что и был выбран мной в мужья - не устояла я перед его речами. На моей памяти он никогда ничего не ремонтировал или настраивал, но щедро раздавал советы по любому поводу и всем направлениям. Лишь однажды он попытался прибить гвоздь на даче у наших друзей (попросила хозяйка дачи), да и то промазал и прибил палец. Его способность быстро справляться с трудностями, перекладывая их на плечи других, и далее шагать налегке с гордо поднятой головой обострилась за океаном до предела. Первые дни в Америке, а может быть, недели, мы оба чувствовали себя как на Луне, особенно муж. Звонят в дверь - он поднимает трубку не подключенного ещё телефона: -"Алёо-о". Денег но четверых (не считая тех, что за билеты) - семьсот пятьдесят долларов долга, а он экспериментирует в китайском ресторане. Я освоилась быстрее - было не до ресторанов, детей нужно было устраивать в школу, учить английский и искать работу. В итоге из-за наших с ним принципиальных разногласий я осталась работающей по пятьдесят пять часов в неделю матерью-одиночкой, а он - теоретезирующим теоретическим отцом "со слабыми лёгкими, а следовательно плохо дышащим, и плохо слышащим, и плохо видящим, но в какой-то степени Америкой обеспеченным".
Дети, учёба - английский и программирование, всякие житейские неурядицы с деньгами, хозяином квартиры, родственниками и так далее поглощали всё моё время. Мне было не до мыслей о себе, как о женщине, и о любви, но в глубине души я , конечно, хотела нежности, преданности и помощи. Встреча с Русланом показалась мне необыкновенным счастьем. Я отдалась нахлынувшему чувству вся, теряя голову и силу воли. Может быть, и мне не мешало бы тогда посетить занятия по рекомендации "пищевых" подруг Джулии. Но с ней я в то время не была знакома.Я посвятила Руслану почти три года, но встречи были редкими, в последний год большей частью по моей инициативе, и наконец, мы расстались. С удивлением (когда способность рассуждать вернулась в мою остывшую голову) я поняла, что разница между моим слабохарактерным и слабым физически мужем и мужественным, широкоплечим Русланом не так уж велика. У обоих отсутствовало чувство долга. Но мой муж никогда не обманывал и не притворялся и делал то, что мог (к сожалению, он мог немного), а Руслан врал, но с такой простотой и искренностью, что я всегда его прощала. Главным преимуществом мужа перед Русланом было то, что он всё-таки являлся отцом моих детей и по-своему любил их, пусть, как игрушек, с которыми можно развлечься, когда скучно и нечего делать и когда не болит голова, но Руслан был к ним абсолютно равнодушен. Я снова попыталась сохранить семью с мужем. Наш сын был особенно счастлив, а дочь насторожена. Но эта попытка вскоре провалилась...
И тут опять появился Лёва. Лёва дружил с Русланом, был его коллегой по работе и в то время жил с ним в одной квартире. Я позвонила Руслану, хотела узнать, что с ним происходит, почему он не приходит, не звонит, как обещал. Его никогда не было дома, а Лёва мне перезвонил, увидев мой номер на авто-ответчике. Мне было так тоскливо и одиноко, что я согласилась на встречу. Его молодость и красота должны были меня оттолкнуть - я всегда избегала красавцев. А этот высокий, спортивный моложой человек с тёмными, грустными еврейскими глазами к тому же был на девять лет моложе меня. Но он держался так просто и был так внимателен и ненавязчив, что я не могла не оценить этого. Между нами долго не было близких отношений; кафе, кино, милая болтовня и его пение в его старом "шевролете". После одной из таких встреч он повёз меня не как обычно - домой, а в противоположном направлении по скоростной дороге.
- Куда мы едем?
- Приедем, увидишь.
Мы остановились около многоэтажного жилого здания в Квинсе на Union Turnpike, недалеко от моего университета. И я поняла, что Руслан жил в черте города, и говоря, что это в Лонг-Айленде, врал так же, как врал о другом, например, о своём дне рожденья (в январе, вместо апреля).
- Так ты живёшь в Квинсе, а Руслан говорил, что это Лонг-Айленд.
- Если наш с тобой общий знакомый считает, что он живёт в Лонг-Айленде, я бы не хотел, что бы ты его в этом разубеждала.
- Ты же знаешь, что я старше, - говорю я ему, гладя его мягкие, волнистые волосы и разглядывая его чистое правильное лицо еврейского бога, когда мы встречаемся. Это происходит нечасто, и тогда, когда я этого хочу. Он нежный, страстный и ласковый, но мне всегда чего-то не хватает...
Я забываю о его существовании на месяцы, и когда вспоминаю, он опять мчится ко мне на скорости, нарушая правила и получая за это штрафы от дорожных полицейских... Он привозит меня к себе в квартиру, где всё в беспорядке, но красиво и дорого, где одна из комнат (бывшая Руслана) занята музыкальными инструментами, и поёт свои песни под гитару или пианино, и я думаю:
- Лёва, Лёвка, Лёвушка! Я хочу любить тебя. Ты лучше всех, ты добрее всех, и честнее и великодушнее....