Аннотация: Ursula K. Le Guin. Elementals. (c) 2012 in Tin House.
I. Ариэли
Никто не знает, как много есть ариэлей – скорее всего, не великое множество – что бы "великое множество" ни означало. Они обитают в атмосфере, обычно на высотах между тридцатью метрами и тремя-четырьмя километрами над землей, очень редко показываясь на глаза человеку и никак не выдавая своего присутствия. Они плавают по воздуху так же, как мы – в воде, но гораздо свободнее, поскольку воздух – их родная среда. Благодаря легким движениям всем телом, или руками и ногами, они могут свободно перемещаться во всех трех измерениях.
Мы дышим воздухом, но совсем другой элемент, земля, дает нам опору. Этим, возможно, можно объяснить явную двойственность человеческой натуры. Ариэлям, подобно рыбам или эмбрионам, опору дает то, чем они дышат, и поэтому у них телесное и духовное совмещаются проще, или совпадают.
Ариэли живут теплом солнца, за счет энергосинтеза, подобного фотосинтезу растений. Они питаются теплотой. Полагают, что самые высокие, самые зыбкие перисто-слоистые облака происходят от результатов их жизнедеятельности, из эфирных отходов, поднимающихся ввысь, чтобы испариться.
Небольшие, легкие, холодные тела ариэлей почти прозрачны. Только с возрастом они начинают делаться туманнее, почти призрачно видимыми. Новорожденные же прозрачны как стекло.
Может, некогда и бывало иначе, но в наши дни в воздухе близ центров обитания человека ариэли больше не появляются. По мере того, как мы множились и распространялись по земле, ариэли расселялись все выше и выше в атмосфере: над океанами, обширными пустынями, тундрой и высокими горными хребтами. Многие из них направляются летом на юг, в Антарктику, где, в безбрежном солнечном сиянии над снеговыми ветрами, могут летать так же свободно, как бывало прежде.
Все увеличивающееся движение наших летательных аппаратов, судя по всему, для них затруднительно или опасно, хотя они избегают маршрутов и высот, используемых самолетами, и остаются незаметными для камер и радаров.
Голоса их чрезвычайно тихи, но слух очень тонок, и если ветер не слишком силен, то пара ариэлей может вести долгую беседу в полете на расстоянии почти в километр. Существует несколько исследований их языка, сделанных людьми, и даже некие неполные словари, но все они основаны на очень отрывочных данных, и – подобно появлявшимся в девятнадцатом веке работам, утверждавшим, что языки северо-американских индейцев произошли от валлийского – в основном выдают желаемое за действительное.
У ариэлей нет полов, или, если угодно, они все – одного пола. Недавно повзрослевшие ариэли короткими теплыми летними ночами в высоких широтах, над морем, образуют пары, играя и резвясь вместе, и в завершение сложных, быстрых воздушных фигур, соединяются в долгом, тесном поцелуе. Спустя где-то семь месяцев, в полете над тропиками, в близком окружении друзей и родных, оба могут разрешиться потомством.
Чуткие и нежные родители, ариэли носят своих новорожденных подальше от любого мимолетного облачка или облачной тени, чтобы те купались и вскармливались в потоках солнечного тепла. Дети начинают летать через день-другой. Спать они продолжают в руках родителей на протяжении около года. Даже научившись спать на лету, ребенок остается вблизи своего родителя еще два-три года. Затем маленький ариэль начинает совершать ознакомительные полеты самостоятельно, и спустя недолгое время родитель уже отводит его поближе к стайке, вскоре после чего смотрит, как тот присоединяется к ватаге и скрывается из виду, не бросив прощального взора.
В стаях десятки или сотни молодых летают вместе – дети живут, учатся и играют сообща лет десять или больше, пока, взрослея, не покидают группу один за другим, отправляясь в свои странствия вокруг света самостоятельно, каждый поодиночке в огромном воздушном океане.
Они встречаются снова и снова, поддерживая долгие отношения симпатии, дружбы и любви, продолжая вести свои тихие, далеко достигающие беседы; хотя ариэли никогда не остаются вместе навечно, также как никогда более не собираются большими группами.
Смерть приходит к ариэлю с ощущениями все растущей теплоты и легкости, как если бы они обращались в огонь, и земное притяжение отпускало их прочь. Они начинают летать все выше, выше чем когда-либо, ища холода и поднимаясь в более разреженный воздух. Пока однажды, где-то в одиночестве, почти в стратосфере, ариэль внезапно вспыхивает и исчезает в легком, ярком, проглатывающем все пламени.
Ни одна из оставшихся от ариэля частиц не долетает до земли.
Ариэли мало внимания обращают на других созданий, хотя сообщалось, что они порой дразнят колибри, и иногда взмывают вверх за жаворонками, подражая их песням. Ранней весной или поздней осенью они часто следуют маршрутами перелетных птиц, проводя долгие, темные, голодные ночи устроившись на спине дикого гуся или крачки, или аиста, в полудреме на перьях меж сильных, плавно машущих крыльев. Птица не обращает внимания на своего почти невидимого, почти невесомого пассажира.
II. Буклетки
Буклеток, или книгочеек, предлагали причислить к видам под угрозой исчезновения. Я полагаю это излишним; их приспособляемость спасет их, как спасала и в предыдущих катаклизмах, когда глина сменялась папирусом, затем пергаментом, после, на Западе – бумагой; и когда на смену свиткам и на Западе и на Востоке пришли книги в переплетах. Римлянам, в конце концов, они были известны как volumenulli, "свиточки". Быть может, и в древнем Вавилоне у них было свое название – возможно, "клинописные таблетки"?
Конечно, многие только приветствовали бы исчезновение всего вида. Они считают буклеток просто надоедливыми вредителями, не обращая внимания на неопровержимые свидетельства их разумных, хотя и неясных, целей поведения, и даже некоторой, хотя и спорной, грамотности. "Тараканы тоже чертовски неглупы", сказал мне один человек. На мое необдуманное возражение, "тараканы не читают", его вполне логичным ответом было: "И слава Богу!".
На самом деле мы не можем утверждать определенно, что буклетки умеют читать. Нам лишь известно, что они некоторым образом реагируют на печатные или написанные слова. Их самые постоянные и досадные повадки – вмешательства в порядок букв и слов – нам редко представляются осмысленными. Один мой знакомый поэт специально оставляет записные книжки на полках, где, по его мнению, водится особенно много буклеток, надеясь потом обнаружить в своих словах чудные или удачные изменения – но я считаю это глупым.
Одно ясно – они определенно предпочитают печатное слово рукописному. Нынче, с тех пор, как единственный природный враг буклеток, корректор, действительно стал исчезающим видом, поэту остается просто издать свои стихи и ожидать появления опечаток – как открывающих некий смысл, так и наоборот.
Без сомнения, буклетки расплодились по мере того, как печатная книга заменила манускрипт. Средневековые копиисты жаловались, разумеется, на membranae pediculi, "пергаментных вошек", что переставляли буквы, подменяли слова и превращали в бессмыслицу целые пассажи в их работе (в особенности – при плохом освещении, или если одолевала сонливость). Однако только бессчетными миллионами буклеток работающих, как представляется, сообща, для какой-то таинственной согласованной цели, можно объяснить все возрастающее число опечаток, перестановок, ошибок и непонятной чепухи, которые мы видим в сегодняшней печати. Отсутствие корректоров может объяснить это лишь отчасти.
Является ли деятельность буклеток простыми шалостями или, как полагают некоторые, зловредными кознями? Презирают ли нас буклетки, или завидуют – нам ли, или нашим книгам – настолько, чтобы пытаться положить им конец? Или, возможно, они пытаются вносить исправления – показывая, намекая и искажая смысл, на изначальную и глубинную бессмысленность, экзистенциальную ошибочность во всем, что мы пишем? Или же они совсем безразличны и к нам, и к тому, что мы пишем, и только пользуются нашими символами, чтобы передавать смыслы совершенного иного порядка, нам недоступного? "Свод обыкновенных опечаток" Джаппера – это солидная, но малоубедительная попытка "перевода" подобного кода или шифра.
Каковы бы ни были их цели, я полагаю, что, скорее всего, буклетки вполне безразличны к нашим устремлениям. Воспринимают ли они нас вообще? Для нас они невидимы и неразличимы, исключая людей с определенного типа мигренями и сопутствующими им видениям ауры.
Подобные свидетельства описывают их одинаково: размером с запятую, цвета страницы, чрезвычайно активные. В 1923 году миссис Дора Браун поделилось со своим офтальмологом таким живым описанием: "Дрожащая, мельтешащая мешанина. По всей странице, по каждой странице. Они в постоянном движении, почти вибрируют – в основном собираются вокруг строчек, пытаясь толкать или тащить их за буквы. Многие из них пробуют такое вместе, так что целое слово трясется, или движется, или немного дергается. А буквы начинают смазываться. Так что слова уже больше не такие четкие и определенные, как полагается печатным словам. Они становятся плохо стабильными (ведь можно так выразиться?)"
На мой взгляд, такое описание напоминает то, что миссис Браун никогда видеть не могла: страницу текста на одном из ранних компьютерных экранов. Технология улучшилась, так что текст, который я сейчас печатаю на своем компьютере, и который вы, возможно, читаете на другом компьютере, выглядит солидным, устойчивым, четким и стабильным. Но это не так. Все это может исчезнуть за мгновение, или же я могу менять каждое слово, снова и снова, всякий раз не оставляя и следа от того, что было; то же можете и вы, если ваша копия не заблокирована. Думаю, что компьютер – который, как полагали многие, мог бы нас избавить от досадных проделок буклеток и превратить их в вымирающий вид – сейчас превращается в идеально подходящую для них экологическую нишу.
Мы знаем, что они адаптируются. Наверное, они воспроизводятся очень часто, как фруктовые мушки. Должно быть, за последние двадцать лет они прошли через значительные изменения, чтобы действовать в электронной среде так, как они прежде действовали в материальной – поскольку буклетки стали э-буклетками. Хотя, вероятно, такие изменения идут в направлении естественного природного развития – подобно тому, как при возникновении потребности возник тип человеческого существа, прежде не существовавший, поскольку его навыки и природные качества ранее нужны не были: очкарик-компьютерщик.
Э-буклетки, которых многие люди беспечно называют багами, совершенно избегают копировальных машин, но зато сразу расплодились в сканнерах, и в большом количестве. Что сулит им будущее воспроизведения и распространения компьютерных текстов, кто знает? Произвольные изменения, пропуски и удаления, перестановки и подмены, лишние детали и ошибки – все эти уловки и приемы с электронными текстами удаются неизмеримо проще. "Нестабильность", для которой в 1923 году пыталась подыскать слово миссис Браун, стала частью реальности. Пиратские копии незаконченных и испорченных текстов, методы "комбинации" несхожих и несвязанных между собою текстов, безразличие к ошибкам – наглядные свидетельства фундаментальной нестабильности электронного мира. По моим предположениям, э-буклетки процветают благодаря деятельности электронных пиратов, информационных компаний, одержимых паранойей правительств и простой человеческой умственной лени, и активно им способствуют, так что все идет к созданию Вселенской Библиотеки, в которой информация, недостоверная информация и дезинформация будут неотличимы, а литературные тексты все будут испорчены так, что не останется ни одного неизмененного оригинала, с помощью которого можно было бы обнаружить характер и масштабы искажений.
Я пытаюсь понять – для чего э-буклеткам такое понадобилось? Возможно, они пытались, еще с тех времен, когда из звали volumenulae, нарушить стабильность записанного слова, чтобы вернуть его к свободной подвижности устной речи. Быть может, неподвижность письма, основа существования исторических культур, для них означает смерть, а живут и развиваются они только в постоянных изменениях, направленных к беспорядку, энтропийной активности – и чем скорее это происходит, тем для них лучше.
Если так, то похоже, что наша возрастающая зависимость от компьютеров имеет и некоторые обратные стороны. Каждому, кто хочет, чтобы его внуки знали, что писали Платон, или Лао Цзы, или Йетс, или Сарамаго, стоило бы хранить копии на бумаге, на греческом, или китайском, или английском, или португальском – в ящике, пропитанном эвкалиптовым маслом, чтобы отвадить буклеток, и ветиверовым маслом от щетинохвосток, взяв с потомков обещание – беречь их как важное наследие: уникальное, незаменимое, драгоценное. Такое, разумеется, каким оно всегда и было.
III. Хтоны и Дракки
Описания внешнего вида и повадок хтонов основываются на легендах, традиции, домыслах и горячих спорах, но подлинных наблюдений либо случалось мало, либо не было вообще. Известно нам о них совсем немногое. Мы знаем, что обитают они в земных недрах, хотя и не знаем, насколько тело хтона отличается от почвы, в которой он живет. Не является ли хтон на самом деле просто землей, несколько более активной, нежели земля в общем?
Конечно, по большому счету это будет верно и в отношении нас самих, как и любого живого организма. Мы произошли от земли, и ее материя – также и наша. Тут полезным подходом будет сравнение с земляным червем. Червь живет в почве, движется сквозь нее, поедает и исторгает ее, в целом – полностью и обитатель земли, и ее создание, но все же ею не является. Все строение неодушевленных минералов и органических отходов, образующих почву – и, в сравнении, их взаимодействие в живом организме означает, что червь находится на уровне существования, где ощущения и направленные действия присутствуют несравнимо отчетливее, нежели в почве.
Земляные черви не только могут ощущать, но также обучаться и запоминать. Вероятно, они не размышляют о великом многообразии вещей, но все же о чем-то мыслят. И общее мнение таково, что хтоны, насколько земляной ни была бы их сущность, будучи по всем свидетельствам значительно крупнее, и, вероятно, намного сложнее, чем земляные черви, также являют признаки осмысленных действий, ведя существование на более высоком уровне чувствительности и сообразительности по сравнению с червями – возможно, на гораздо более высоком.
Но наша излюбленная метафора "высоты", обозначающая размер, сложность, важность, и т.д., не подходит применительно к созданиям, для которых глубина может означать все то, что высота значит для нас. Поэтому, наверное, будет уместным говорить, с подобающим уважением, о том, насколько глубок уровень их существования.
Определенно, они способны жить на большой глубине. Насколько глубоко – мы не знаем. Гигантский кальмар был известен в течение долгого, очень долгого времени только по слухам и странным ранам на боках китов, и еще по непонятным распадающимся фрагментам огромных останков; подобно гигантским кальмарам, хтоны обитают глубоко, держатся внизу и наверх не поднимаются. Мы вторглись в морские глубины и получили фотографии гигантского кальмара – теперь это уже не рассказы старых моряков, а уже нормальная знаменитость, настоящая – видали? настоящая картинка, значит, и гигантский кальмар – настоящий, каким он не был, пока мы не получили картинку. Но фотографий хтона нет. Хотя какие-то и встречаются. Есть и фотографии Несси в Лох Несс тоже. Вы можете фотографировать все, во что вы верите.
Самые глубокие наши шахты едва достигают хтонических областей. Сверхглубокие скважины могут до них добраться, но ведь это очень, очень обширные области – земные недра. Мало надежды, что некий физический объект, который мы бы послали вглубь, случайно повстречается с тамошним обитателем и сумеет распознать, что встретил такового. Камеры, разумеется, бесполезны. Объектив в темноте видит темноту. В камне он видит камень. В магме видит магму – совсем недолго, прежде чем к ней присоединится.
Фактически, нам намного проще посылать аппараты, камеры, телескопы, записывающие устройства всякого рода, даже людей, на десять миллионов миль в космос, нежели послать что-то, тем более – кого-то, на десять миль под нашими ногами. Отправляться прочь всегда легче, чем идти внутрь, а тем более – идти вглубь.
Самый глубокий колодец, что мы проделали в земле на нынешний момент – это примерно от одной трети до одной пятой пути сквозь внешнюю кору. И на этой глубине жар подбирается к тройному превышению температуры кипения воды, а давление сминает стальную балку, как пачку алюминиевой фольги.
Если даже наделенные зрением средства смогли бы существовать в их темном царстве, великие подземные элементали, можно предполагать, так же скрытны и недоступны для обычного человеческого восприятия, как и большинство других элементалей. Однако, отдельные наблюдения могли иметь место.
Описания хтонов, или одного хтона – яркие, хотя и неполные, с мифическими деталями – существуют в разных частях мира, включая Японию и области, где живут индейцы Калифорнии. Огромный земляной змей, говорят они, обитает глубоко под землей. Когда змей шевелится, земля движется у нас под ногами. Японцы и калифорнийцы, особенно хорошо знакомые с землетрясениями, могут легко представить о чем идет речь.
Большинство биогеологов сейчас согласно, что разлом Сан Андреас представляет собой образование земной коры, которое можно объяснить присутствием существа длиной около восьми сотен миль и залегающего на глубине нескольких миль под разломом: это огромный земляной змей, или хтон. Движения его временами неожиданны и резки, как бы от боли или усилий, и тогда они привлекают внимание людей, иногда до возникновения паники. Большую часть времени хтон Сан Андреаса занят тем, что плавно и почти незаметно меняет относительное расположение Тихоокеанской и Североамериканской тектонических плит. Он толкает область к западу от себя в северо-западном направлении, сантиметров примерно на пять в год, так что когда-нибудь Лос-Анжелес по пути к Аляске проедет мимо Сан-Франциско.
Биогеологи определенно не считают этот интересный факт целью перемещения, и могут только предполагать, зачем хтону двигать южное побережье Калифорнии прочь от материка. Возможно, что ему досаждают выводки более мелких хтонов, его братьев или потомков, заполняющих недра почти повсюду под Калифорнией в невероятном количестве. Хтоническое перенаселение приводит к местным соперничествам и ссорам, которые выражаются в бесконечных трещинах и потрясениях, и это может быть причиной того, что величайший из этих хтонов принужден был отправиться в поиск более спокойных мест под северной частью Тихого океана.
Великий земляной змей в глубинах под Японским желобом, возможно, дает о себе знать по той же причине. Или, напротив, три тектонические плиты, сходящиеся к тем подверженным землетрясениям островам, быть может, двигаются из-за того, что три разных хтона желают встретиться... чтобы спариваться? или сражаться? или танцевать? Каковы бы ни были их глубинные побуждения, эта встреча скорее всего неприятно скажется на крошечных созданиях, мельтешащих на коже планеты вдали от их глубин, и полагающих себя вершиной земного бытия.
Имеют ли хтоны отношение к обитателям вулканов – драккам, которые известны лучше – открытый вопрос. Некоторые считают, что дракки – совершенно другой вид элементалей, на что указывает огромная разница в облике и поведении. Другие полагают, что они произошли от общего предка. Первоначальная гипотеза общности предположила, что оба вида родились из магмы. В таком представлении хтоны, рождаясь глубоко в недрах планеты, перемещаются к поверхности очень медленно – остывая, темнея, отвердевая и становясь менее плотными. По мере приближения к поверхности они умирают, и огромные тела их погружаются, возвращая "прах к праху". Дракки, поднимаясь намного быстрее, принимают только очень подвижные формы и сохраняют поразительные, изменчивые качества перегретого вещества под давлением. Их выбрасывает c извержениями, например Этна или Эйяфьядлайёкюдль, так что они умирают в огненных взрывах.
Новая же гипотеза утверждает, что хтоны рождаются от плодородных пород поверхности планеты. Микроскопически маленькие червячки начинают прогрызать ходы прямо вниз. Они неуклонно прокладывают свой путь сквозь землю и скалы, постоянно увеличиваясь в размере. Они не прерывают своего движения вниз и вглубь, пока не удаляются от поверхности на мили. Там, в недрах, в особенности близ границ тектонических плит, они перемещаются так же легко и свободно, как земляные черви в почве.
На следующей стадии своей долгой жизни хтоны направляются все глубже и глубже, без устали пробираясь к центру Земли сквозь возрастающий жар и невообразимое давление, пока не достигают Великого Рубежа. Там, трансформированные, они погружаются прямо вниз, к расплавленному железному ядру Земли. И там же они преображаются, подобно куколке внутри кокона.
Они выходят наружу уже как дракки – изящные, с клешнями и крыльями, телами из огня. Они быстро направляются вверх, сперва через расплавленные каменные породы, затем через трещины и каналы, в поисках вулканических полостей, заполненных магмой. Внутри них они могут жить веками, в нескончаемом танце с себе подобными, среди пространства, раскаленного до свечения. Оттуда они наконец вырываются вверх, к воздуху, спариваясь в кратком, ужасающем и великолепном полете. Им настает конец в таком финальном, экстатическом освобождении от земных тел, но из выпадающего на землю плодородного праха таких великих извержений рождается следующее поколение.
Все это пока что остается предположениями. Хтоны отнюдь не невидимы, но живут впотьмах, в полнейшем мраке, и совсем не очевидно, что их когда-либо мог наблюдать хоть кто-то. Дракков увидеть можно – но живут они в раскаленной добела лаве, так что если их и можно углядеть – то лишь только на один краткий, ослепительный момент.