"Народ, который продаёт своих мертвецов, продаёт и своих живых".
Фукидид
В. Иноземцев употребил термин "смертономика", описав "новацию" Путина, который платит семьям за гибель ее членов на войне больше, чем их заработок за всю жизнь. Это слово превратилось в социальный диагноз. Болезнь очень серьезная. Попробуем описать ее симптомы.
Монетизация отсутствия
Прежде чем смертономика стала экономической моделью, она свершилась как онтологическое событие - переопределение того, что означат "существовать в России в качестве гражданина". Российское государство на протяжении столетий методично упраздняло ценность индивидуальной жизни: крепостное право, ГУЛАГ, коллективизация, афганский цинк, чеченские фильтрационные лагеря, кровавое ухарство ДНР/ЛНР. В 2022 году Кремль определил чёткую рыночную форму давно сложившегося содержания, превратив людей в ликвидный актив ("вторая нефть").
Экономика в классическом понимании - это создание ценностей, сохраненный осадок человеческих усилий. Тысячелетия труда, спрессованные в достояние народа. Мысли инженеров, мускулы рабочих, бессонные ночи конструкторов - всё это отслаивается от живого субъекта и кристаллизуется в объектах: от пирамид и Эйфелевой башни до Tesla и Claude c ChatGPT. Цивилизация и есть перенос живой энергии в устойчивые формы, которые переживают своих создателей.
Капитал овеществлённый труд, а деньги - универсальный медиатор между усилием человека и материальным объектом. Социологи, философы, историки уяснили: цивилизация есть направленное превращение жизни в нечто, что её переживает в форме ценностей, доступных для использования, преумножения и развития другими.
Путин разорвал этот процесс в самом основании. Он не превращает жизнь в ценность - он её уничтожает. Живой человек с его необратимым временем и потенциальным опытом меняется на денежный знак - и, став наемником, исчезает, не оставив ни детали в машине, ни идеи в коде.
Так возникает чистый убыток, замаскированный под финансовую транзакцию, не остается следа - только пустые места там, где должно было вырасти будущее.
Некрополитика, некрономика и инверсия рынка.
Онтология этой системы извращает базовый экономический постулат. В любой функционирующей системе человек производит стоимость через жизнь, труд и накопление опыта, который можно передать другим. Смертономика переворачивает эту логику: человек достигает максимальной рыночной стоимости в момент смерти, а потеря ресурса становится его реализацией. Суверенитет, выраженный не в заботе о жизни, а в праве диктовать, кто должен умереть и по какой цене. Путинская система довела эту логику до рыночного совершенства - смерть не просто санкционирована сувереном, она им тарифицирована. Это даже не извращение рынка, а рынок, доведённый до экзистенциального предела. "Смерть становится наиболее экономически эффективным способом использования человеческой жизни" - эта фраза Иноземцева настоящий приговор путинско-дугинской цивилизации, которой так гордится Кремль.
Последствия катастрофичны. В каждом обществе существует сакральная зона, изъятая из товарного обмена: достоинство, неприкосновенность тела, невозможность денежной компенсации жизни. Это несущая стена гражданского порядка. Смертономика эту стену сначала оценивает, затем выставляет на торги. Как только семья принимает выплату, мораль меняется необратимо. Общество становится носителем альтернативной чести, в которой человек официально является сырьём с биржевой котировкой. Так сегодня называется патриотизм.
Цифровой суррогат и эстетика распада
Неслучайно похоронная индустрия в РФ превратила смерть в потребительский продукт: выставки гробов, шоурумы катафалков. Впрочем, смерть эстетизировалась в России задолго до войны - чёрные кожаные пальто и униформа Штирлица, колорадские ленточки и украденный у создателей "Бессмертный полк", "Старые песни о главном". Сначала смерть изобразили красивой. Потом патриотической. А уж потом - выгодной, бухгалтерским итогом затянувшегося спектакля.
Возникла и новация: цифровой след транзакции. Смертономика не просто забирает тело, она превращает утрату в контентный поток. Семьи, записывающие видео-благодарности за "белую Ладу" или отсуженные чаевые за утилизацию мужа или сына, создают извращенный цифровой суррогат присутствия. Так смерть россиянина монетизируется дважды - сначала как государственная выплата, затем как пропагандистский кликбейт, конвертирующий горе конкретных людей в лояльность всей аудитории, ликвидируя интимность смерти, и окончательное превращая в публичный актив режима. И ему, конечно, все это в плюс.
От смерти в ГУЛАГе к рынку смерти
Смертономика укоренена в ГУЛАГе не метафорой, а экономической генеалогией. ГУЛАГ был ядром сталинской экономики, где смерть была встроена в производственный план амортизационным коэффициентом. Путинская модель инвертирует даже эту логику: человек сгорает, не создавая ничего материального. Сталин хотя бы имитировал строительство цивилизации - каналы, заводы, рудники... А Путин не создает ничего, кроме краткосрочного потребления своих выплат за смерть. В РФ орудует лагерный девиз "умри ты сегодня, а я завтра" - квинтэссенция этики выживания за счёт другого, где настоящее обедает за счет будущего. Варлаам Шаламов понимал, что главным продуктом лагеря была ликвидация "внутреннего свидетеля", потому как человек, выживший через соучастие или молчание, теряет способность свидетельствовать против системы. Семья, принявшая выплату, закрыла не только рот, но и вопрос о смысле, поскольку гробовые купили согласие, сделав совесть неудобной.
Демографический каннибализм и исчезновение политического контекста.
"Война превратилась в частное дело немногих" - пишет Иноземцев и видит в этом политическую победу Кремля. Но за этой победой скрыто исчезновение общей судьбы. Когда смерть становится частным договором между государством и подрядчиком, упраздняется пространство совместного существования - то, что греки называли "полис". Смертономика заменяет политическую волю рыночной транзакцией, делая коллективный отказ структурно невозможным, занимаясь демографическим каннибализмом. Выплачивая миллионы здесь и сейчас, государство "шортит" собственное будущее. Экономист Липсиц показывает, как смертономика изымает из экономики 30-40 лет потенциального труда, налогов и инноваций каждого убитого, заменяя долгосрочный человеческий капитал краткосрочным инфляционным спросом и превращаясь в финансовую пирамиду с уплатой процентов жизнями тех, кто ещё не родился.
Арбитраж как приговор
Система обречена, так как держится на временном арбитраже - Кремль платит за смерть больше, чем стоит жизнь. Но этот ресурс исчерпаем. Рынок труда перегрет, зарплаты в тылу растут, пока пул тех, для кого контрактные выплаты больше, чем возможность заработать за всю жизнь, тает. Путин попал в ловушку эскалирующей субсидии: снизить выплаты - обрушить вербовку, поднять - ускорить бюджетный крах. Цивилизационная трагедия не в том, что эта пирамида рухнет, а в том, что останется после неё. Общество переживет смертономику и будет жить дальше с переписанным моральным кодом - цена жизни известна, внутренний свидетель упразднён. Значит, постпутинизм будет не новым путиным-демократом, а абсолютной властью спецслужб над населением, отучившимся быть людьми.
И вот что еще: смертономика - не причина экономической катастрофы. Она - воплощённое "умри ты сегодня, а я завтра": счёт, выставленный столетиями системного обесценивания личности, предъявленный к оплате, который обязаны погасить ещё не родившиеся поколения. Это и есть подлинная цена недоимперии, не хотевшей ценить живых.