Аннотация: Глава "Ирисы" Радченко и другие его сюжеты. Глава Иосиф Шевелёв. Гений среди нас Глава.Виктор Бочков Глава. Виктор Игнатьев
Глава первая. "Ирисы" Радченко и другие его сюжеты
О жизни и смерти Евгения Вячеславовича, о творчестве гобеленщика и работе ткача, о потерях как стимуле творчества; интерлюдия, в которую я как автор соскользнула нечаянно - из-за чувства, оказавшегося не до конца прожитым
Искусствовед Виктор Игнатьев в своих записках так характеризует Евгения Радченко: "Художники-живописцы говорят, его творчество высоко живописно. Прикладники утверждают, он декоративно богат, а графики находят, что чёткость линий в его работах удивительно выразительная. А сам себя он считает художником по тканям - прикладником. О себе говорит редко и скупо. О творчестве других судит доброжелательно-прямо, в душе сопереживая, но бывает резок, когда заходит речь о лжи, о фальши, о халтуре"...
Ирис для него цветок космический. И потому вмещает космос человека, признающего за высшие ценности труд, память, долг, совесть, любовь. Триптих - импровизация на тему ирисов, посвящённый художникам Юрию Мочалову, Ярославу Штыкову, литературному критику Игорю Дедкову, радиожурналисту Николаю Попову, краеведу Виктору Бочкову. "Ирисы" - признательность этим людям и память о них.
Есть и другие сюжеты, связанные с близкими по духу людьми. "Ефимов ключик" - посвящение Виктору Игнатьеву. "Дом, в котором родился художник" - Николаю Шувалову. Единственное окно светится в потемневшем от времени двухэтажном доме. Золотой надеждой освещает оно будничную, обывательскую жизнь, - ведь это окно в мир правды, таланта, совести. Пространство над домом художественное чутьё Мастера обращает в луковицу, внутри которой и помещается дом. И луковица тоже, приглядитесь, непростая: это же купол храма, соприкасающегося с космосом...
Ирисы
Дом художника Форт Фишер
37-й год Соловки
Из окна кухни Игоря Дедкова, когда тот жил ещё на улице Советской, Евгений Вячеславович увидел прямоугольник тюрьмы. Зарисовал и, казалось, забыл. Всплыл сюжет в другое время - когда мастер читал о тюремных мытарствах академика Вавилова... Из тюремного колодца вырастает в небо фигура тощего, безволосого узника в смертном балахоне, беззвучный крик его исполнен муки. Гобелен "Год 37-й" стал центральным в триптихе. По бокам обступают его "Покров на Нерли" и "Нередица". Параметры трёх гобеленов образовали крест - напоминание о крестном пути России, об ужасе её тюрем и красоте храмов.
- Гобелен этот я посвятил бабушке, Анне Петровне Радченко. Работала она медсестрой в госпитале, получила срок, 12 лет отбыла на Колыме. Не забуду, как в первый раз увидел её в 1956-м: маленький морёный сучок... Конечно, позже она была реабилитирована...
Вызревший сюжет дался автору не просто: пока работал "Год 37-й", испытывал животный страх. И неудивительно! Запрокинутым в небо криком узника мастер напрямую заговорил с Богом. Потому что подошёл к черте, которую провёл Господь, допуская человека к творчеству.
Посмотрите "Натюрморт" с кувшинами и рушниками, "Водопад", "Форт Фишер" - поверхности не существует, есть голографический объём. Обман такой крайний, как пишет Ксения Котляревская, хоть глаза протирай. А "Зимний ручей"? Как можно сотворить такое? С помощью цвета, конечно. Конечно, Евгений Вячеславович тончайший колорист, а нитки красит собственноручно, достигая нужных оттенков. Но как недостаточно это объяснение!
Техника гладкого плотного ткачества, близкая классическому гобелену - вот способ создания тканных метафорических картин. Мастер, думается, слегка лукавит, говоря, что все его приёмы давно разработаны в деревенском половике, но свои гобелены так и обзывает: половики.
Многоголосая тайна цветов и оттенков, или тайна явленного в плоскости объёма - результат десятилетий труда и вдохновения. Оказавшись лицом к лицу с его тканными полотнами, подозреваешь, что без волшебства тут не обошлось. Однако созидание имеет свои законы, и они познаваемы, считает Иосиф Шевелёв. Заветные сюжеты обеспечены волей мастера к обретению смысла. Цветовые гаммы не воздействовали бы так, если бы не вплетал в них душу.
Как полно впечатление от его храмов, дорог, домов, городов и сёл, осенних букетов, тоненько звенящих подснежников, дремлющих под тающим (у вас на глазах) снегом. Каким подлинным, правдивым смыслом обеспечена картина затерявшейся в космосе неба и космосе снега деревеньки! Какая радость проникаться замыслом художника, поражающим силой ума и понимания, сопереживания и памяти.
"Если не помнишь ничего, не знаешь, знать не хочешь, - написал Игорь Дедков, - до чего же свободно и легко жить; чья-то давняя ноша, даже твоих отцов, твоего народа - чужая ноша, даже след её тяжести чувствовать - зачем, с какой стати?"
Радченко ношей знания и памяти обременён вполне. Об этом его гобелен "Боль", об этом "Тюрьма Соловки". Чёрные кресты могил на земле и белый, сияющий крест на осиянном небе над "Соловками"...
Нет, это не декоративная публицистика и не сюжет "на политическую тему". Проще и страшней: это жизнь человеческая, где одни гонят, травят, убивают других по праву силы, это крик Узника с гобелена "Год 37-й": "Когда это кончится, Боже?!" Смотрю на гобелен "Моё озеро". Тёмная глазовина, запрокинутая в чистоту священной бездны, так жаждущая этой чистоты и света, и думаю: кончится. Когда-то это кончится. Не напрасен начатый Мастером разговор с Богом.
Из записных книжек Игнатьева о Е.В. Радченко (1983-87 годы)
Как сказал герой повести Валентина Распутина, работа - это то, что остаётся после нас. Работа Радченко многосложна и трудоёмка. Сама технология предполагает большие трудозатраты. Чтобы эскиз-картина превратилась в ткань, нужны усилия многих, вплоть до ткачей.
В отличие от скульптуры или театра ткани в быту живут неброско, тихо творят свою поэтическую радость. В рисунке декоративных тканей последнего времени при плотности композиции появляется то, что есть в гобелене - воздух, страстность и музыкальность. Раньше была только графика.
Беседуя с Радченко, понял: смысл его творчества - красота, в основе красоты - доброта. Планета людей и на ней Маленький Принц с глазами художника и сердцем поэта, душой музыканта. В этом Евгений Вячеславович весь.
Гобелен "Белые ночи. Боль". 1983 год
1962 год. Белые ночи в Ленинграде, очарование городом. На Невском поразившая его надпись: "Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна. Ленинградцы сохранили эту тяжёлую надпись. Улица в опасности, в опасности город, в опасности жизнь. Слова отзываются болью, взывают к памяти. Да, мы хорошо помним пикирующих чёрных птиц, вой сирен и снарядов, дробь пулемётов. Помним, чтобы не забывали те, кто это хотел бы возродить.
В ту войну жили с матерью в Клину, а родной город Клинцы на Брянщине был в руках оккупантов. Там остались дед и бабка Евгения. Слёзы матери, когда в 1943 году узнали об освобождении города. "Помнится главная улица в Клинцах, когда возвращались домой - чёрные стены и зияющие разбитые окна, в которых холодная синева неба и холодные звёзды. Холодные щупальца страха. Огня нигде не было... Хорошо, когда в окнах есть свет...".
"Ненавижу фашизм, эта ненависть во мне с детства. Не хочу, чтобы подобный ужас пережили мои дети". Живая память остерегает. Дерево на гобелене, которое он увидел на кладбище в Ленинграде - обгорело, почернело в событиях тех лет, память сердца. Как разрез драгоценного камня, в пастельной дымке - город. Он как природа в своей красоте для нас вечен. И диссонансом звучит чёрный цвет. Несовместимость величественной красоты и чёрного кошмара.
Гобелен "Край костромской" 1985-86 годы
Двухэтажный дом-изба, за ним другой такой же и дальше - улица. Зима и тихо на этой улице. Но дом - крепость человека, построившего его. Деревня - родина малая, как любят говорить писатели, вырастает в широкую панораму - гобелен-картину. Художник созерцает, любуется, радуется простору. Он как бы поднялся на высоту птичьего полёта - видны разливы рек, поля и перелески, широкие поля на холмах, деревня, и город - на горизонте. Всё наполнено жизнью. Вечной, прекрасной без каких-либо внешних эффектов.
Радченко стилизует, сохраняя схожесть. Стилизация диктуется самой техникой. Образные приёмы - традиционные, славянские. Вновь переосмысленная традиция.
Областная выставка к 70-летию революции
Бродил по залам в надежде увидеть что-то новое, свежее - не получилось... И только Радченко не утомляет - наоборот... удивительно многообразие, богатство - первое, что осознаёшь, глядя на гобелены. Такое бывает, когда видишь живопись большого количества авторов. Но здесь богатство иное - полнота жизни... Восхитившись миром, художник взял из него самое главное: красоту и доброту, воплотив в красках и образах. Создал свой мир. Его творчество не требует академического разбора. Оно самостоятельно, как жизнь природы.
Гобелен "Моя земля"
Его любовь, явленная в гобелене, исторична. Эта картина зрела в нём, когда ездил по городам и монастырям. Всматриваешься в цветные нити как в тонкую живопись художника-станковиста. А нити-то сам красил, создавал цветовую гамму с её переливами, нося в душе картину, предвидя её. Колористическое решение могло быть условным, в два-три цвета. Но: "Тут продолжение живописных принципов, которые я пытался воплотить в своём первом гобелене "Водопад", - поясняет Радченко.
Рассвет. Встают люди, в избах зажигаются огни, выскакивает из тумана председательский газик. Хозяйство: заготовленные на зиму дрова, восстановленные сани. В тени, в сумерках молчаливый колодец. Состояние покоя. Утро, осень, именно осень - пора самая напряжённая пора в жизни крестьянина
.
Вот ведь и я, как Виктор Яковлевич, видела на этом гобелене председательский газик, "выскакивающий из тумана". Помню его очень! А куда ж он делся?.. Уехал, наверное. Уверена, когда вы будете смотреть, вернётся.
"Моя земля" и некоторые другие панорамные гобелены чем-то напоминает европейскую шпалеру. Намёк на давнюю любовь к ней автора. Но художественное высказывание корректно: смеси костромского с французским не допускал...
Когда Радченко приехал работать в Кострому, местный декоративный текстиль вяло вращался в сетке кроков, сделанных с давно изживших себя образцов, пишет Ксения Игоревна Котляревская. Работали по шпаргалкам, столичное начальство привычно утверждало привычные образцы. Технологические возможности фабрики были невелики; ещё не снилось бесчелночное ткачество и синтетическая пряжа. Но ещё хватало льна и приличных красителей...
Одиноким воином творец Радченко не остался. Коллеги прислушивались к нему. В условиях промышленного производства удавалась не просто авангард или ретро, а ткань-память, ткань-признательность, воспитывающие вкус. Глубина цвета соперничала с бархатом... "Раньше повесить новый рисунок на станок для ткачих было чуть ли не трагедией; потом каждые два-три месяца сами требовали чего-нибудь новенького".
Идиллической пейзажной ткани предстоит долгая разнообразная жизнь, её используют в павильонных интерьерах декораторы нескольких именитых фильмов. Созданные ткани приобретали имена. Есть дисциплинированно-энергичная графика "Букета". Есть тканопись "Заката" и "Костромского": пленительна их цветовая гармония, причудливы пластические формы. Есть тональная изысканность "Завитка". А вот ещё: сложно организованная игра геометрических фигур, отзывчиво зажигающихся друг от друга. Или "Бабушка": мальвы и табаки палисадника, тёплые кирпичи печки, шашечки старинной шали, окна родного дома... В 1991 году Радченко - участник выставки российских текстильщиков в московском Доме кино получил, кроме диплома, приглашение показать работы в Стокгольме. Приглашением не воспользовался: пожалел тратить время на организационные хлопоты. А время он измерял потерями. Один за другим уходили друзья, поэтому понимал: надо спешить. Он много путешествовал, повидал много: Прибалтику, Украину, Алтай, Карелию, Псков с Новгородом, Соловки... Это был процесс накопления.
- Сейчас многое я достаю из прошлого. Хочется сделать то, о чём мечтал, додумать, что не додумал. Друзья уходят. Значит, и мне надо спешить... А прошлое без стука является. Бывает - как заноза. Бывает - как кость в горле. И пока не вытащишь - не сделаешь вещь, ничто другое в голову не идёт.
Интерлюдия
Успел ли ты сделать всё, что хотел?..
Мы виделись последний раз летом 2011-го, когда я приезжала в Кострому в отпуск, а в день отъезда вдруг рванулась на проспект Мира... Хотя не планировала... Ты был откровенно рад встрече. Твой станок выглядел по-прежнему, всё также напоминая большую арфу из-за натянутых под новый гобелен нитей. А ты выглядел иначе: похудел вдвое. Рассказал о сыне и о том, что произошло из-за него: пришли, за "долги" сына избили и ограбили тебя...
Говорил о дочке, и ваша любовь меня утешила - ты не одинок...
Помню, высоко оценил обложку моей казанской поэтической книжки "В стране родной". Помню, не споря, взял те сто тысяч, которые мы с Леоновичем задолжали тебе миллион лет назад. Помню, сказал: я тогда был дурак... Помню, как я промолчала, а уходя, сказала: после любви к тебе у меня были ещё две, одна - счастливая! Ты стоял на лестничной площадке, провожая меня, и улыбался. Ты всегда так улыбаешься, когда тебе больно.
Больше живым я тебя не видела.
Хотя в Кострому вернулась 2014-м. Сначала часто думала, что завтра или на днях пойду к тебе. Не вышло. Вторая жизнь в Костроме оказалась не про это. Она не пускала. Ни к тебе, ни к кому, с кем была связана первая. Точно также не навестила я знала, навестила Шевелёвых, хотя знала, что Ирина и Иосиф Шефтелевич будут рады. Внешне ничто тому не мешало, как ничто не мешало прийти к тебе.
Легко и часто выезжала за пределы Костромы: в Кологрив, Арханово, Питер, Казань, а вот проспект Мира, где вы жили, до которого было рукой подать, стал для меня местом словно заколдованным - обходила стороной. Не могу это объяснить никак.
В дни сходящего на нет сентября 2016 года - когда ты избывал своё последнее время на земле, я вернулась из страны Израиля, ещё не зная, что туда не вернусь. В начале октября поехала по делам на такси в неизвестную мне окраину города, где была нужная контора, а возвращалась непрямым автобусным маршрутом. По незнанию его пропустила остановку, где следдовало было пересесть на автобус до дома. Шагая назад, вышла к Шаговскому пруду... Увидела магазинчик - маленький деревянный домик, в котором ровным счётом ничего мне не было нужно. Магазин был пуст, даже продавец находилась где-то в подсобном помещении. Что заставило перешагнуть порог и какое-то время разглядывать витрины? Надо было уходить, почему я не уходила? Радиоприёмник, стоявший у кассы, вдруг перестал транслировать музыку и сказал женским голосом, что умер заслуженный работник текстильной и лёгкой промышленности РСФСР, лауреат муниципальной премии имени Д.С. Лихачева... ну и так далее, ты знаешь... умер - ТЫ.
Приёмник сообщил, в какой церкви завтра тебя отпоют, и где потом похоронят. А если бы не это, я бы узнала о твоей смерти только когда тебя уже засыпали бы тремя кубами земли...
Сложноорганизованную "случайность" с моей дорогой из конторы домой я тоже не могу объяснить никак. Я ведь планировала съездить туда-обратно на такси. И вообще не хотела ехать именно в тот день...
Мои четыре белые розы легли на гору других цветов. Обернувшись, увидела Сулеймана Кадыбердиева, твоего соседа по мастерской: "Вера!.." Сулейман не плакал, просто слёзы его неостановимо текли сами, чего он, кажется, даже не замечал... Может быть, ты видел, как плакал Сулейман и как сухи были мои глаза. Ты ведь ещё был с нами, и твоё тело лежало рядом. Сулейман рассказал, что видел мои публикации в журнале "Казань", те, что о Леоновиче, и НЕ ПОКАЗАЛ их тебе.
- Почему?
- Я думал, ему будет больно, а последнее время у него итак был мрачный, печальный разум. Он был очень раздражённый последние два года...
Длинная вереница людей к твоему гробу.
Ты лежал тихий, каким не мог быть в жизни - ты же звучал, даже когда молчал, звучали все твои "половики". А тут - ты был тише самой тишины. Возможно, я слишком долго стояла над твоим восковым лицом, над твоей тишиной, пока не решилась лбом прикоснуться к твоему лбу - вернее, к бумажному церковному венчику... Стояла как приклеенная. Однако отойти было надо, хотя это - как перестать дышать.
На кладбище я не поехала. Увидеть, как тебя опускают в могилу, было выше моих сил. Шла домой и вспоминала твой взгляд... и твой рассказ о том, как однажды где-то около Ораниенбаума, пожилая женщина говорила: "Он и поглядел всего только раз, а мне так легко, так хорошо сделалось - будто на воду всплыла".
Глава вторая. Иосиф Шевелёв. Гений среди нас
О золотых числах учёного Иосифа Шефтелевича, о блеске его мысли, обгоняющей время и сознание современников, о подвиге Шевелёва-архитектора, о бесстрашии, которое не изменяло ему ни в годы войны, ни после
Писать о Шевелёве занятие отчасти приключенческое. Ибо когда слушаешь Иосифа Шефтелевича, то скорее всего понимаешь, что ты против его учёной и личностной величины по слову героя известной чеховской повести "всё равно что Каштанка супротив столяра". Хотя говорит он доходчиво - у него большой, длинною в жизнь, опыт общения с людьми, почти ничего не смыслящими в том, во что он может нас посвятить.
Но, как бы там ни было, а пришлось, преодолевая робость, написать в газету о нём, как об участнике выставки костромских шестидесятников.
Надежда Гераклита живёт в Костроме
Кого вы считаете своим современником? Того, кто живёт рядом и его можно даже подергать за рукав, или того, чьи идеи нам понятны? В этом смысле современники порой отстоят друг от друга раньше, чем люди разных эпох. Не каждый из нас понял бы, возьмись Иосиф Шефтелевич Шевелёв объяснять, как библейский рассказ о шести днях творения записать... формулой. Даже если бы показал механизм творения: мировое начало, умножаясь само на себя и суммируя результат, создаёт единицу - Вселенную, и в ней бесконечное множество единиц, среди которых человек...
Понимать перестаёшь почти сразу, и слушая Иосифа Шефтелевича, думаешь о постороннем. Например, о том, что внешне он немного напоминает Эйнштейна, или - как хорошо, что тогда, 27 января 1945 года, он переложил револьвер из кармана брюк за отворот шинели, поэтому осколок снаряда только смял курок - как пластилиновый...
Великая Отечественная застает кочующую семью Шевелёвых в Гомеле. 17-летний Иосиф становится добровольцем народного ополчения. Тяжёлое ранение 19 августа 1941 года позволяло сказать: отвоевался. Но он сказал другое: "Раз я еврей, я должен быть на передовой".
Стрелковый полк под Вязьмой - передовая. Далее лейтенант Шевелёв становится командиром миномётного взвода десантного батальона 220-й танковой бригады резерва Главного командования и в этой части проходит войну до взятия Берлина. Сокращая в угоду газетной площади рассказ о военной биографии Шевелева, скажу лишь: скоро сказка сказывается...
А демобилизованный старлей-десантник в 1947 году поступает в Киевский инженерно-строительный. В 1953-м он уже в Костроме, ведь именно здесь находятся архитектурные реставрационные мастерские.
Оседлый отныне образ жизни не означал остановки её внутреннего движения. Напротив! И в построении бесконечных цепей "почему" ему ни разу не отказало бесстрашие десантника, так же, как и в ситуациях так называемой мирной жизни, справиться с которыми можно было лишь на уровне личностного подвига.
На месте взорванного в 1933 году Успенского собора власти в 70-х надумали поставить обком КПСС. Логика по тем временам безупречная: на лучшем месте, так сказать, лучшее, наиглавнейшее здание. И построили бы, когда бы не Шевелёв. Аргументы его поначалу никого не убедили, особенно первого секретаря обкома Баландина - "родителя" идеи. Шевелёв считал, что непропорциональность наиглавнейшего многоэтажного с древними одноэтажными Торговыми Рядами не украсит Кремлёвский холм, и вообще - зачем строить, если всё равно когда-то придётся ломать, чтобы восстановить собор?.. Проект-то Шевелёв подготовил, но предложил строить здание обкома в другом месте. Ознакомившись с планами архитектора, партийный секретарь выразил своё мнение языком мафии: "Бобик сдох!"
Бригаду Шевелёва разогнали, а за дело взялся было варяг из Москвы, лауреат по мемориалам (история шутит изящно!). А ведь говорил ему Шевелёв, что не стоит за это браться... В результате проект отправили "на доработку", то бишь, забыли о нём.
Иосиф Шевелёв (снимок из Википедии) Документ, сохранившийся в моём архиве
Правда, пришлось Шевелёву доказывать свою правоту в Москве, в ЦК. Орали там на него не менее грозно, чем в Костроме. Но он почему-то не боялся. Костромские страшилки типа "надо разобраться", "враг народа" не действовали. В одной газете написали: "Страх ему ампутировала передовая". Может быть. Но осмелюсь утверждать и другое: мысль бесстрашна по своей природе. Так что Кремлёвский холм остался ждать того часа, когда костромичи будут в силах восстановить собор.
Шевелёву мы обязаны и возникновением музея народного деревянного зодчества под открытым небом в 50-х годах - с переносом бесценных памятников с затопленных земель Волжского водораздела. Тогда же Иосиф Шефтелевич фиксирует любопытные наблюдения: приём рубки крыш по курицам, пропущенным под слеги; разворот бревен плотный, северной стороной наружу, рост диаметра их снизу-вверх в срубах. А когда при реставрации церкви Богоявления в селе Красном перед Шевелёвым встала задача воссоздания утраченных её частей, он открыл теорию парных мер и закономерности взаимопроникающих подобий древнерусского зодчества.
И всё-таки кто такой Шевелёв, нам объяснили американцы. После доклада "Золотые числа и биосимметрия" на международном симпозиуме Иосиф Шефтелевич становится действительным членом Нью-Йоркской Академии наук - в 1995 году.
- Центр тяжести у меня в науке, а не в архитектуре. Всю жизнь я работал как исследователь-одиночка, окунаясь то в одну, то в другую сферу знаний. Вначале это страшно, - сказал на открытии выставки Шевелёв - человек, чувство страха которому, казалось, неведомо. Но и этот страх преодолевался. Исследователь оказался в мире, где стыкуются зодчество, философия и математика, а мысль его выросла до космического масштаба. От неё захватывает дух...
Московская профессура МГУ нынче на Татьянин день была повергнута в изумление: формула начала Бытия, выведенная Шевелёвым на основе математического алгоритма целостности, в котором закодированы важнейшие фундаментальные эмпирические обобщения естествознания, доказывает существование высшего разума, а значит, у фундаментальной науки, господствующей 2,5 тысячелетия, есть альтернатива!
Не знаю, как справятся с потрясением современные учёные, но вот дух Гераклита из Эфеса, сказавшего во времена оные: "Из одного - всё, всё - из одного", наверняка, вздохнет с облегчением: "Наконец-то человечество перестанет считать моё изречение красивым афоризмом!" И это тоже к вопросу о том, кто кому современник.
4 апреля 1998 года, "Северная правда"
Этой статейкой мои опусы в газете о нём не ограничились. Через три года редактор поручил "быстренько" написать о его новой книге "Метаязык живой природы", презентация которой прошла в Художественном музее, а я, занятая другими темами, на ней не присутствовала. Великолепно оформленное научное издание вышло в Москве по инициативе Международной академии информационных процессов и технологий в государственном издательском объединении "Воскресенье", профилем которого был выпуск русской классики. Понятно, я книгу не то что не читала, но не видела в том смысла - сферы, в которых вращалась мысль костромского учёного, для рядового журналиста-газетчика недоступны. Пусть Шевелёв сам скажет то, что нужно и понятно массовому читателю.
Я позвонила Иосифу Шефтелевичу, но оказалось, он в Москве. Его супруга Ирина Часовникова отнеслась с сочувствием к срокам исполнения редакционного задания, но ускорить возвращение мужа, конечно, не могла. Поэтому я решилась прочесть книгу. Ирина Александровна предложила её, и я поехала на проспект Мира. Перекинувшись несколькими фразами, мы почувствовали интерес и приязнь друг к другу, однако я спешила приступить к делу, но мы договорились встретиться позже "подробней".
Иосиф Шевелёв и его золотые числа
"Из одного - всё, всё - из одного", - сказал Гераклит Эфесский 25 веков назад. "В единице абстрагировано мироздание", - выразил своё предположение итальянский учёный Галилей в середине второго тысячелетия от РХ. "Первое - мера всего, оно есть свёрнутым образом всё, что может быть", - согласился средневековый немецкий философ Николай Кузанский. А вот уже голос нашего современника Иосифа Шевелёва: "Формы живой природы, если понимать их как единицы бытия, и числа, определившие эти формы - ключ к тому, что недоступно опытному познанию. Непостижимым для нас Промыслом всякий живой организм свернут в семени. Раскрыть эту свёрнутую сущность наша задача. Закон становления живых организмов - в числах".
Ах, свести бы его, нашего современника, костромского исследователя-одиночку, живущего и мыслящего в мире, где стыкуются зодчество, философия, математика и естествознание, с этими людьми!
В 1953 году он приехал в Кострому, где много сил отдал реставрации старинных зданий. Его первым объектом была древняя церковь с перестроенным верхом. Ей надо было вернуть первозданность. "Тайна утраченной формы сохранена уцелевшими частями постройки" - это утверждение Шевелёва просто, как всё гениальное.
Он создает теорию парных мер системы двойного квадрата, которая подтверждается и археологическими находками, и античными философскими трудами, и библейскими текстами. Статья "Геометрическая гармония" и монография "Принцип пропорций", "Логика архитектурной гармонии" опубликованы, и в 70-х годах ХХ века Шевелёв создает осуществлённый ныне проект реставрации кровель дворца Меньшикова в Санкт-Петербурге. Пожалуй, не реставрации - регенерации...
- Для меня откровением было обнаружить числовой закон симметрии пар. Он, во-первых, соединяет число золотого сечения с числом "пи", а ведь это - ключевые числа формообразования в живой и неживой природе. А во-вторых, он является числовым символом закона любви, которая, как известно, правит миром. Закон симметрии пар показывает, что гармония - это не борьба противоположностей, а их взаимная необходимость.
Статья "Золотые числа биосимметрии" приносит Шевелёву мировое признание в виде действительного членства в Нью-йоркской академии наук в 1995 году. Лишь через год он становится заслуженным архитектором России.
Русский сюжет... в котором до их пор существуют ежемесячные приглашения на международные симпозиумы, принимать которые наш гений не может. Компьютер у него не личный - арендованный. А уж поездки за границу и вовсе не по карману. И должность в местном вузе, дарованная недавно, тут не подмога. Это должность... младшего научного сотрудника. Кажется, нечто подобное произошло с Пушкиным при дворе императора...
Но суть не в этом. А в том, что пишущие сегодня о золотом сечении без ссылки на Шевелёва не обходятся. Суть не в том, что Иосиф Шефтелевич пристраивает к уху ладонь раковиной (следствие военной контузии), если забывает дома свой слуховой аппарат. А в том, что есть числа, в которых пульсирует Бытие, и Шевелёв этот пульс слышит:
- Золотое сечение и золотые числа - частицы благородного металла в песке, из которого возникают, а потом распадаются все формы живой природы (из монографии "О формообразовании в живой природе" - В.А.).
Он много занимался этими удивительными величинами, являющимися как бы узлами сетки, из которой сплетена колыбель, где растет всё, рождённое в нашем мире. В его последней книге "Метаязык живой природы" много таблиц, с помощью которых золотые числа можно выращивать. Занимаясь этим, он обнаруживает новые созвучия гармонии в нашем мире и ещё раз доказывает - мир, в котором мы живём, не случаен. Его развитие запрограммировано, как генетически запрограммировано развитие любого живого существа. Мир строит себя по законам красоты и симметрии.
Кажется, Иосиф Шефтелевич в самом себе несёт принцип целостности. Ведь и в науке он регенерирует не дошедшую до нас полную картину бытия, как это делал он и архитектуре, воссоздавая целостное здание.
...Я не застала Иосифа Шефтелевича дома, когда хотела поговорить с ним перед написанием этой статьи. Он уехал в МГУ. Супруга Ирина Александровна сказала - муж в Москве - опять сделал какое-то открытие.
Когда-то Шевелёв считал, что открытия делаются до тридцати лет.
24 апреля 2001 года, газета "Северная правда"
В эти последние мои доказанские годы было светлое начало дружбы: приходя, сначала общались с Ириной, с их внучкой Таней, а собравшись уходить, видела приглашающий жест Иосифа Шефтелевича из приоткрытой двери кабинета и шёпот: "Если Вы не очень торопитесь...". Куда можно торопиться от самого непостижимого в моей жизни собеседника?!... Он садился за большой чертёжный стол, занимавшим львиную долю площади небольшого, точнее, маленького кабинета, а я свободно располагалась на худенькой кушетке, притулившейся справа от двери, в углу. Передо мной появлялись коньяк и рюмка. По знаку Иосифа вставала и наливала коньяк ему: в чайную ложечку, который с ложечки он выливал в рюмочку - допустимая доза. О чём говорили? Всего не помню, но третья моя статья о Шевелёве в "Северной правде" - глубже предыдущих, тех, что писала, не пользуясь привилегией беседовать с гением непринуждённо, без ограничений во времени.
В том числе меня очень интересовали подробности того, как удалось уберечь костромской Кремлёвский холм от постройки на нём здания обкома КПСС? Иосиф Шефтелевич рассказывал. Я старалась запомнить, чтобы по возвращении домой вкратце переложить на бумагу... Через года, просмотрев свои записки, корила себя за то, что не выстроила рассказ тогда, сразу, пока в памяти не стёрлось остальное, незаписанное (казалось, никогда не забуду!). Почему я оказывалась без диктофона, приходя к Шёвелёвым? Почему не включала, если он был со мной? Думается, потому что меня принимали в этом доме не как журналиста.
Случайно я сыграла какую-то маленькую, не до конца мне понятную роль в жизни Шевелёвых... Во вторую (или третью?) встречу с Ириной она играла для меня на пианино. Я-то не нашла в этом ничего необычного - на то и музыкант, чтобы играть. Я ещё ничего о них знала. Но пришёл Иосиф, неслышно встал на пороге с потрясённым видом. Эту сцену он пояснил потом: я несколько лет не слышал, как она играет... Я так благодарен Вам за это...
Причину драмы я знала. Браков без драм не бывает, чаще они глухие, тайные, оберегаемые. А Ирина словно ждала человека, которому могла её рассказать. Этим человеком оказалась я. Мою старую записную книжку храню - там прекрасные, печальные стихи Ирины. Но... большего не скажу. Могу надеяться, доверив свою личную историю, свои стихи и сев за инструмент, Ирина вышла из своего молчания, и дальше всё у них наладилось. Но наверняка ничего не знаю. И это незнание меня устраивает.
Сюжет моей жизни в те годы напоминал вихрь, стремящийся оторвать от всего, что было её фундаментом - от дома в вишневом саду, от родных, друзей; оторвать от дела, превратив место, где я работала, в то, которое можно покинуть без сожаления. Проснувшись однажды утром, я поняла: отъезд неизбежен - то, о чём допрежь даже думать боялась. Но завязывались какие-то другие отношения вне Костромы, судьба предлагала варианты, один из которых я выбрала. Отъезд - другой реальности не стало. И я поняла, что чувствовали те люди, которым пришлось покинуть Кострому, когда сами того они не планировали.
Что же касается рассказа Шевелёва о несостоявшейся постройке главного партийного здания на Кремлёвском холме, то к концу второго десятилетия нового века я обнаружила его в интернете, в открытом доступе. Ещё раз просмотрев свои конспективные записки и этот подробный, стройный текст от первого лица, я решила не изобретать велосипед. Пересказывать смысла нет, как нет нужды дополнять или сокращать что-то. Прямая речь в данном случае много лучше для понимания подвига архитектора, благодаря которому новые поколения могут видеть на Кремлёвском холме не здание обкома, а один из шедевров Золотого кольца России.
В начале
Я хочу рассказать правду о Кремлёвском холме. Об истории воссоздания здесь соборов и колокольни. Начать придётся издалека. В 1971 году костромской обком КПСС возглавил выходец из аппарата ЦК Баландин Юрий Николаевич, вскоре ставший членом ЦК. Восходящая звезда потому и звезда, что блещет внезапными инициативами. На двухэтажной в недалёком прошлом главной улице города Советской по его воле возникла коробка кондитерской фабрики: панель и стекло, и её гигантская, от самой земли труба с дымком. И вот его осенила мысль, что главному зданию Костромы, обкому КПСС, расположенному в бывшем епархиальном женском училище ("Красный дом" на Муравьёвке постройки 1904-06 гг.) недостает величия. И Костромагражданпроект получает задание спроектировать новое не где-нибудь, а на месте соборов Успенского и Богоявленского, взорванных в 30-е годы - на самой высокой точке центра старого города, на Кремлёвском холме. Контора Облпроект в начале 50-х уже предлагала именно здесь поставить Дом Советов и, заодно, снести историческую застройку центра города. Это было в середине 50-х. Мысль Ю. Н. Баландина оказалась не оригинальна.
Обстоятельства, позволившие в 70-е годы сохранить Кремлёвский холм не застроенным наперекор железной воле властей, мне известны детально. Я в Костроме с 1953 года. 17 лет, с момента окончания Киевского инженерно-строительного института занимался реставрацией памятников архитектуры Костромы и области и созданием Костромского музея народного деревянного зодчества. А в августе 1970 г. перешёл на работу в Костромагражданпроект. Директор института Петр Петрович Щербинин - мы одно поколение, - знал мои работы и доверял проекты в историческом центре, в охранной зоне. Работы парадоксальные мне доставались нередко. Вслушайтесь. Здание Управления внутренних дел построено и смотрит сегодня сверху вниз на весь наш город. Его крыло на главной улице - следственный изолятор, проще сказать, это - тюрьма на улице Советская! Или: ликероводочный завод и при нём часовня Святого Бонифация. Это угол улиц Ленина и Князева. Владелец водочного завода и строитель часовни - отставной секретарь обкома КПСС. Фантастические словосочетания!
Проект башни Щербинин поручает мне, главному архитектору проектов, и руководителю группы Леониду Константиновичу Постникову. Лёня родом из Сургута. Приехал, защитив диплом архитектора в Ленинградской академии художеств. Мы уже работаем вместе. Проектируем и строим крытые павильоны внутри Мучных рядов. Это Центральный рынок, центр города. Новая задача: установить на месте соборов и колокольни вертикаль административного здания, как бы хороша башня ни оказалась - деяние глубоко порочное. Исполнителям, мне и Постникову, это было ясно. "Сердцем Костромы был её Кремль. <...> Обращенная к Волге, видимая за десятки вёрст, соборная группа определяла внешнюю панораму города. Её величавая колокольня служила своеобразным маяком проплывающим судам. Кремль был славой Костромы, гордостью её жителей", - писал архитектор Леонид Васильев. Поставить точку в его уничтожении акт тёмный. Подобный взрыву, уничтожившему исторический образ города в 1934 году. Очередной и последний шаг.
Стройная колокольня Богоявленского сбора, завершённая необычно, придавала архитектурное единство ансамблю, его храмам и площади. Её пластика человечна. Она масштабна торговым рядам с их своеобразными пилонами, арками и колоннами.
И рядам, что вдоль Молочной горы плавно спадают к Волге. Мы предчувствовали, что высотное административное здание сотрёт самобытность исторической Костромы. Его форма и сугубо современная функция, службы и транспортные развязки не смогут органично войти в существующее окружение. Единственно возможным считали мы не трогать холм, не прикасаться к фундаментам соборов, в надежде на будущее их восстановление.
Здесь обнаружилось ещё одно важное обстоятельство. В конце 70-х я работал с группой петербургских архитекторов над проектом реставрации кровель Меншикова дворца. Это набережная Невы. Консультантом-искусствоведом был замечательный знаток архитектуры Юрий Михайлович Денисов. Показывая свою прекрасную библиотеку, он неожиданно сказал: "Взорванная колокольня костромского Кремля почти буквально повторила надвратную колокольню Смольного монастыря. Чертеж проекта, созданного Растрелли в 1748 году и отклонённый императрицей Екатериной II, хранится в библиотеке музея Альбертина в Вене". Эти слова Юрия Денисова (не Ю. Данилова, как ошибочно значится в костромских монографиях) произвели на меня впечатление сильнейшее. Денисов подарил мне эту драгоценную фотографию. Копию её я тотчас передал Л.С. Васильеву, в ту пору увлеченно работавшему над проектом восстановления Богоявленского собора.
Сложилась уникальная ситуация. Стало ясно, что мастер-строитель и крупный подрядчик из посада Большие Соли под Костромой Степан Воротилов, несомненно бывая в столице, видел и держал в руках чертежи Растрелли и осуществил в 1790 г. в камне образ, поразивший его красотой и ставший со временем впечатляющим символом Костромы. Воротилов воспроизвел общий силуэт, структуру и порядок ярусов, форму карнизов и оригинальное барочное завершение колокольни Растрелли - насколько это возможно и нужно было в масштабе провинциального города. 145 лет стояла над Волгой эта колокольня: образ, задуманный Растрелли и воплощённый иным талантливым мастером. Использовать идею другого мастера так, как это сделал Воротилов, - чтобы "обокраденный" ничего не терял, а напротив, умножил славу свою - святое дело. Угадать и перенести образ, способный объединить и осветить всё вокруг - нужен великий художественный дар. Нужно прикипеть сердцем к тому, что заимствуешь. Это - сопереживание, радость, любовь, вдохновенный труд, - это искусство. Это творчество. Так складываются стили и традиции. Так создаются история и культура.
Итак, 1930-е годы стерли с лица земли - казалось бы навсегда - соборную группу зданий Кремлёвского холма. Воссоздать уничтоженный памятник архитектуры почти пол века спустя взялся по личной инициативе архитектор Л.С. Васильев. В столичном архиве сохранились чертежи: копия первого авторского варианта Богоявленского собора начала XIX века; проект его реконструкции, выполненный в середине XIX века. Был и обмер, выполненный накануне взрыва собора московскими художниками Чудаковым и Чижовым. Он - единственное свидетельство о размерах и пропорциях колокольни реально существовавшей. Если не считать множества фотографий. Но обмер выполнялся наспех, говорят, за три дня. Он местами явно противоречив, не точен. "Критерием истины были натурные фотографии, снятые с разных уровней, с разных точек удаления... Корректирующим началом была та система мер, что применялась строителями старых времён, - писал Л. Васильев, - проект условно назван эскизным. По степени разработки он приближается к рабочему. Наша цель - облегчить работу будущим реставраторам". Задачу воссоздания ансамбля костромского Кремля, в 1970-80-е годы решали реставраторы Костромской реставрационной мастерской: Л.С. Васильев, А.П. Чернов, А.П. Нечаев, Л.П. Матросова. Все чертежи собора переданы в 2015 г. московским архитекторам реставраторам.
Бобик сдох
Но вернёмся в год 1976. Реставраторам ещё предстояло решать свои задачи. А мы решили свою. Выход нашёлся. Мы выполнили макет нового здания обкома не на холме, а поблизости, на откосе, в квартале между переулками Мельничным, Коротким и улицей Дебринская. Под застройку шёл квартал с редко стоящими ветхими деревянными домиками. Предлагалось в ритм вертикалей набережной, восстанавливаемых и утраченных навеки ввести новую вертикаль, прочно увязанную с ансамблем исторического центра Костромы. Новое здание обкома торжественно открывалось на Волгу, с отметки, поднятой заметно выше Нижней набережной. Представить на рассмотрение первому лицу непрошенный им вариант Петр Петрович согласился не сразу. Мы убедили его. И рассмотрение состоялось. В кабинете главного архитектора города Натальи Рыбниковой тесно. Впереди Петр Щербинин и главный архитектор реставрационных мастерских, председатель костромского отделения Союза архитекторов Калерия Тороп. Она также была против застройки холма, да и многие хотели избежать её. Многих деталей рассмотрения проекта я не помню, прошло 45 лет. Но ясно помню финал. Доклад мой Ю.Н. Баландин оборвал. Сказал коротко и убедительно: "На главном месте должно стоять главное здание". А что - главное? Кто - главный? Грозно спросил: "Кто - над партией? А это что? - последовал жест, обращённый к макету. - Да если мы не овладеем этим холмом, народ просто в реку нас покидает!" И в звенящей тишине сквозь зубы уронив два слова: "Бобик сдох", - уехал.
Вскоре Постников переселён был из квартиры трёхкомнатной в центре в двухкомнатную подальше. Мне год-полтора поручалась только привязка типовых проектов. А проект стометровой башни на Кремлёвском холме власти заказали Москве, институту ЦНИИЭП зрелищных зданий. Автором назначили архитектора-лауреата Константинова Михаила Пантелеймоновича. Встречался я с ним дважды. В первый раз, когда приезжал он в Кострому и второй - на заседании Госстроя, когда рассматривался его проект и принималось решение о строительстве. Об этом памятном заседании Госстроя СССР стоит рассказать.
Алпатов и другие
Судьба соткана из случайностей, но у случая глубочайшие корни. Случайности неслучайны. Тому пример обстоятельства, сделавшие возможным воссоздание Воротиловской колокольни. Это рассказ об искусствоведе Михаиле Владимировиче Алпатове. Об археологе и историке Борисе Александровиче Рыбакове. Об архитекторе и литераторе Георгии Борисовиче Борисовском и градостроителе Андрее Владимировиче Бунине, лауреате Госпремии СССР 1976 года. И, конечно, о председателе Методсовета общества охраны памятников истории и культуры Министерства культуры СССР Князеве Константине Федоровиче, действовавшем мудро, тихо и эффективно.
Случайности сплелись необходимым и фантастическим образом. Реставратор обязан знать методы, которых придерживались мастера, строя храмы. Тайна эта связана со строительной метрологией. Она свела меня в 1968 году с академиком Борисом Рыбаковым, директором института археологии Академии наук СССР и теоретиком в этой именно области. Я имел к нему доступ. И ещё. В трудный час, когда "бобик сдох", в доме отдыха архитекторов Суханово я встретил драгоценного человека. Мне с женой в тот год места достались в малой столовой, где столики на 6 человек. С Ириной рядом усадили старушку. Супруг её сел напротив меня. Интеллигентные хрупкие люди весьма преклонных лет. А справа сел разговорчивый собеседник. Заполняя заказ, я наткнулся глазами на выведенную колеблющейся рукой фамилию старичка - Алпатов. Это был всемирно известный знаток живописи, ревнитель древнерусской иконы и фрески, академик, равновеликий знатоку российской словесности академику Лихачёву. В моём представлении два эти имени были не просто символы мировой культуры, но и соединение учёности, благородства и честности. Вторгаться в жизнь человека лет 80-ти - незнакомого, знаменитого, хрупкого, на отдыхе и оберегаемого женой, казалось мне невозможным. Но обстоятельства требовали поступка. Я понимал, что, зная о наших делах, промолчать он не сможет и вызовется помочь. На следующее утро, когда все сидели за столом, не глянув даже ни разу в сторону Алпатова, затеял я беседу с соседом справа и свел её к рассказу, как и почему исторический центр Костромы безвозвратно и скоро погибнет. Говорил я вдохновенно. А в полдень мы с Ириной шли по освещённой солнцем, местами затенённой листьями лип, аллее. Эта деталь крепко запомнилось - я вздрогнул от неожиданности, когда плеча моего вдруг коснулась чья-то рука: "Я слышал ваш разговор. Я хочу вам помочь. Я академик Алпатов".
Мы решили тогда обратиться в ЦК, на самый верх. Я надеялся, что кроме Алпатова письмо подпишут академики Рыбаков и Лихачёв. Но Лихачёв, я об этом ещё не знал, недавно был избит в Ленинграде, и чтобы не тревожить его, Алпатов или Рыбаков, не помню кто, предложил Бунина. В Суханово в эти дни отдыхал Георгий Борисовский, теоретик архитектуры. Мы знакомы с 1972 года. Он - мой идейный противник, автор книг "Красота и стандарт", "Парфенон и конвейер". Блестящий публицист. 2 августа 1972 г., в Мытищах, дома у Борисовского, мы говорили о пропорциях и тектонике Парфенона долго и горячо. Красота мысли древних, предъявленная в рукописи моей "Логика архитектурной гармонии" произвела сильное впечатление. В письме издательству, три года мариновавшему рукопись, Г.Б. назвал её исследованием, которое "впервые в науке о пропорциях раскрывает тектоническую и композиционную структуру сооружений и так же реконструирует метод мышления древних зодчих, опираясь на прямые свидетельства и археологические находки". Он добился быстрой её публикации. Книга издана в 1972 году. Это ли не подвиг? Отказываться от собственной философии, от себя самого - в науке и искусстве не принято! В Суханове Борисовский вернулся на круги своя. Сказал мне: "Если даже вы правы, если в Парфеноне всё именно так, как вы пишете - Парфенон прекрасен не благодаря этим числам, а вопреки им!" Но драться за Кремлёвский холм взялся! Стойко и умно защищал нашу позицию в Госстрое.
Вчерне "Письмо четырёх" написано в Костроме. Когда я привёз его Алпатову, он взял его и на свой лад набросал письмо в ЦК на имя Суслова.
Рыбаков
Я ждал в Костроме. Наконец, письмо подписали Алпатов, Бунин и Борисовский; оно у Рыбакова. Еду, чтобы передать его в ЦК, в дом на Старой площади. И вот я у Рыбакова. Ленинский проспект, институт археологии. Второй этаж. Вхожу. Стол у большого окна просторной приёмной пуст. Вправо - дверь в машинописное бюро. Там начальник Марина Сергеевна, с ней я уже знаком; влево дверь к директору. Там иностранцы. Б.А. уходит с ними. Я долго-долго жду. Наконец-то он свободен. Я приглашён в кабинет. Он стоит у большого стола. Долго молчит. И наконец говорит: "Вы знаете, мы тут делали ремонт, всё перекладывали. Письмо затерялось. Найти его не могу". Я буквально окаменел. А он спокойно ждёт. Вышел я от него, закрыл дверь за собой в трансе. Но столбняки проходят. Смотрю на часы. За полдень. Вспоминаю, как Алпатов писал черновик. Соображаю. Алпатов живёт рядом с ипподромом Жолтовского. Я далеко-далеко, в конце Ленинского проспекта. Но вариантов нет. Мчусь к остановке. Еду. Пересаживаюсь. Еду. Пересаживаюсь. Иду. Поднимаюсь лифтом на пятый. Открывает Алпатов. Рассказываю, как есть. "Погодите", - уходит и приносит черновик, тот самый. Пишет заново, быстро и старательно. Вручает мне текст "письма четырёх", вместе с чистым листом отличной белой бумаги, на котором, в нужном месте, стоит его подпись. "Отпечатаете у Рыбакова?" - "Конечно!". В просторном холле жду лифт, наконец, вхожу... и вдруг голос Алпатова: "Стойте, стойте!" И он - в холле. И вслед - жена его суёт мне в руки деньги. "Не теряйте ни минуты! Берите такси! Скорей. Торопитесь".
К счастью, в приёмной Мария Сергеевна одна; Рыбаков где-то здесь, в институте. Я отдаю ей печатать письмо, подготовленное Алпатовым, вместе с чистым листом, им подписанным. И тороплю: Рыбаков, мол, ждёт. Выхожу в коридор рассматривать висящие фотографии крымских керамик; замер лицом к стене, опасаюсь быть замеченным раньше времени. Но Рыбаков, проходя к себе, меня заметил. И не обрадовался. Ведь выпроводил меня в полдень, а сейчас близко к шести. "Вы ещё здесь?! Что Вы здесь делаете? Ведь я сказал, письмо потеряно. Найти его невозможно!" - "Письмо нашлось - отвечаю я, - Алпатов его уже подписал, его печатает Марья Сергеевна, и я передам его Вам сейчас". Теперь окаменел он. Секунд на пять. Ничего не сказав, ушёл в кабинет. Минут через десять я был у него с письмом в руке. На этот раз он предложил мне сесть. В считанные секунды, едва бросив взгляд на письмо в ЦК КПСС, подписанное Алпатовым, он подписал его не читая! Это сказало о многом. Текст был в голове. "Потерянное" лежало, вероятно, в столе. (Здесь я заплакала. - В.А.). Подписав письмо, Б.А. словно сбросил гору с плеч и заговорил по-человечески. Рассказал, как трудно сохранять памятники культуры, как погублен подобным образом Кремль в Нижнем Новгороде. Сказал и то, что услышал я от умных людей вскоре не раз: "Если ваш Баландин из молодых, из новых - шансов у нас почти никаких". На следующий день письмо подписали Борисовский и Бунин. Я отвёз его на Старую площадь... Уезжая в Кострому, попросил Алпатова чтобы на совещание Госстроя СССР, где будет рассматриваться проект здания обкома на Кремлёвском холме, меня пригласили бы персонально - от Союза архитекторов Костромы. Я понимал, без приглашения мне несдобровать. Алпатов пообещал это устроить.
Развязка
Я выздоравливал от простуды дома, когда узнал, что нужно ехать в Москву. Оставалось два дня. На работе решил не показываться. Щербинин звонил раз шесть, утром, днём и вечером, категорически запрещая ехать, но я к телефону подходить перестал и поехал. Рыбаков на это сборище не пошёл. Сказал: это формальность, решение уже принято. Но телеграммой своё несогласие подтвердил. Так же поступил Алпатов. Председательствовал Баранов, председатель Госстроя СССР. Выступил автор проекта. Критиковали проект Борисовский, Бунин, Тороп. Выступил от властей области зампредседателя Костромского облисполкома, не помню фамилии. Сказал, что проект высотного здания обкома, разработанный ЦНИИЭП зрелищных зданий, был выставлен в Костроме на всеобщее обозрение и получил всенародное одобрение. Это была грубая ложь, - обсуждения не было. Проект выставлялся только в обкоме, вход в который по пропускам и через милицейский пост! Я тотчас встал и сказал это. Не успел рта закрыть, как вскричал Баранов: "Да вы кто такой? И как сюда попали?" И рявкнул: "Садитесь!" Я сел, лишь сказав, что я здесь по его личному вызову. Далее всё шло как по нотам. Впрочем, выступить мне всё же дали. А критика Бунина и Борисовского базировалась на том, что строить обком на Кремлёвском холме - идея превосходная, верная, но проект - ужасно плох, потому-то и потому-то. Его нужно в корне переработать. Так и постановили.
Все встали и поговорили ещё с полчаса. Автор проекта Константинов уверенно заявил: мы получили Ленинскую премию за мемориал в Ульяновске; и за проект костромского обкома получим вторую. Глава костромской делегации, зам. пред. облисполкома, торжествовал. Он многозначительно и веско сказал Баранову: "Ну, а с этими мы разберёмся дома!" На что Баранов заметил: "Нет уж, не разбирайтесь... Люди заботятся о городе, профессионалы. Разбираться не надо". На том и разошлись. Но закончилась дискуссия лишь за полночь, в общем вагоне поезда Москва-Кострома. Вагон переполнен. Вижу Щербинина. Он на верхней полке, рядом с купе проводника. Моё место здесь же в проходе, внизу. Не знаю, каким это чудом П.П. не в мягком спальном вагоне. А рядом со мной, внизу, через человека сидит почему-то Игорь Дедков, прославленный на всю страну костромской литератор. Он слышит наш диалог. Щербинин был красен, требовал чай, и ему принесли среди ночи. Он выпил и подвёл всему черту. Произнёс беззлобно, но с великой досадою: "Ты - мудак! Ведь нам с Ним долгие ещё годы работать!" Поступки мои казались ему идиотизмом.
Второй Ленинской премии Константинов не получил: Методический совет по охране памятников (Князев) возвращал проект на доработку, полагаю, не раз, и дело как-то заглохло. Кремлёвский холм не застроили. Цепь неслучайных случайностей затормозила "красное колесо" истории. Так сохранился Кремлёвский холм. Строительство Богоявленского собора уже идёт. Новое поколение увидит возрожденный силуэт Кремля с Воротиловской колокольней, я надеюсь, не искажённой. Творить, знать и хранить Историю без прикрас - требование разума и души человеческой. Когда Костромская телекомпания "Русь" попросила меня, очевидца и участника тех далёких событий, дать интервью, я отозвался с радостью. Меня привезли на место строительства. Вопрос был задан один: как удалось уберечь кремлёвский холм от застройки? И кое-что я там рассказал. А вечером 30 июня передача о реставрации соборов на Кремлёвском холме состоялась. Я увидел красивый макет колокольни и узнал, что он создан усилиями московских реставраторов. Увидел вырастающий из земли остов Богоявленского собора. О том, как на самом деле был сохранён холм, о многолетнем вдохновенном и бескорыстном труде костромичей, воссоздававших его историю и его образ не было сказано ни слова. Почему?! Ведь завтра из участников тех событий полувековой давности в живых не останется никого. Сохранит ли история правду и имена героев? Безразлично ли всё это потомкам? Какую Историю мы пишем? То, что я видел и слышал было смонтировано людьми, мало осведомлёнными о фактах. Людьми, не стремящимися знать - лично пережить, поведать другим, сохранить навеки - дорогую нам всем правду о рождении, гибели и воссоздании одного из шедевров "Золотого кольца" России.
Иосиф Шефтелевич Шевелёв
Кострома, июнь 2017 г.
Ясность приходит на закате
29 августа 2003 года, газета "Северная правда"
Перед тем, как написать о почётном гражданине города Костромы, заслуженном архитекторе РФ Иосифе Шевелёве, делаю запрос в Яндексе. Журнал "Форум" публикует интервью Валерия Бабкина. Отвечая на вопрос журналиста, тот говорит: "...человеком ХХ века я могу назвать нашего современника и земляка Иосифа Шефтелевича Шевелёва. В России он неизвестен, лишь в Костроме, и кое-кто знает его в Штатах. Из всех людей ХХ столетия он ближе всех подошёл к разгадке бытия. Скоро о нём узнает весь мир. То, что он сделал, не менее значительно, чем труды Эйнштейна".
А вот ещё полезная информация с другого сайта. "Отмечен боевыми наградами: орденами Красной Звезды и Отечественной войны 1 степени, медалями "За победу над Германией", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина", "За трудовую доблесть", и другими, а также орденом Святого князя Даниила Московского 3 степени, знаком Святого благоверного князя Александра Невского, знаком преподобного Геннадия костромского и золотой медалью почёта Американского биографического института".
Рассказывая, как в 1941 году семнадцатилетним мальчишкой записался добровольцем в Гомельский истребительный отряд, дойдя в итоге до Берлина, о своих наградах Иосиф Шефтелевич умолчал.
Зато признался, что выхода в Интернет у него нет. Да и древний компьютер пожалован на время горадминистрацией. Можно бы его модернизировать, но вкладывать средства в чужой компьютер из основного финансового источника - пенсии - такой роскоши он себе позволить не может.
О компьютере говорит страстно: я без него жить не могу. И добавляет:
- Когда два года назад пришли бандиты и унесли процессор (я уж не говорю, что получил по зубам и тому подобное, но процессор!) - там было большое количество начатых работ. Ящик-то нашли, а работы погибли. Восстановил. Если бы сейчас случилось такое - была бы трагедия. Не восстановил бы.
Дело в том, что за последние три года он сделал огромный шаг вперед ("я и в молодости не делал столько"). Опубликованы четыре статьи в серьёзных научных журналах, написаны две книги: "Метаязык живой природы" и "Что такое золотое сечение". Первая издана, вторая скоро выйдет в свет.
- Знания накапливаются медленно. Это происходит независимо от человека. Вдруг появляется простое и очень ясное понимание места в общей картине каждого элемента, каждой части твоего знания. И тогда становится все ясно и просто. Целостность всего собранного материала открывается на закате - вот в чём дело. Когда открылось триединство - обнаружилось много и внутренних закономерностей золотого сечения. Половина сведений о нём была неизвестна, хотя этой проблемой занимались такие учёные как Леонардо да Винчи, Кеплер. Но многие его математические свойства, связанные с законом симметрии, открыты мной в последние годы. Поэтому чувствую себя очень мощным. Потенциально. Но нет условий чтобы освободиться для этой работы, посвятить всё время завершению научных исследований.
Кстати, о триединстве. Читая в журнале "Полигнозис" работу Шевелёва "О целостности, зеркальной симметрии и числе "единица" избавилась от непонимания тройственного образа Бога. Это противоречие и абсурд с точки зрения формальной логики объяснила наука... Единица математически точно и корректно представила ТРИЕДИНСТВО. Возможно, поняла бы я многие другие важные вещи, но... начались непостижимые для меня уравнения - пришлось отступить. Однако "трофей" был таков, что явилась храбрость задать вопрос, на который не решалась раньше: правда ли, что существование Высшего разума доказано Шевелёвым математически?
- Для меня это бесспорно. Расшифрованная мной система алгоритмов (это и есть структура числа золотого сечения) может быть понята как код формообразования, наблюдаемого в живой природе и при взаимных преобразованиях элементарных частиц - в физике. Эта система представляет собой не цель причинно-следственных отношений, как это имеет место в логических построениях человеческого разума, а кольцо, в которых причины и следствия меняются местами. Мир бесконечно разнообразен, но универсальный язык математики приложим к его самым разным проявлениям. Я не претендую на окончательную истину, но эта гипотеза - стройная теория, раскрывающая логику, по которой строит себя природа.
Иными словами, мир и человеческая логика разноустроены. Мы идём по цепочке причин и следствий, но движение к первоисточнику бесконечно. О проблеме "дурной бесконечности" писал Лейбниц. В реальности её не существует. Мы вырываемся из кольца, когда заменяем один вопрос другим: откуда это взялось? Какая там амёба родила этот алгоритм, закон, по которому сама возникла?! Абсурд. Есть высший разум, который применил закон причин и следствий для миротворения.
Когда-то Шевелёв опубликовал всего одну работу на английском языке в итальянском биологическом журнале "Форум" и вскоре получил предложение Нью-йоркской академии наук стать её членом. С тех пор он постоянно получал приглашения на международные конференции и симпозиумы. Понятно, приглашающей стороне в голову не приходит, что учёный такого масштаба не имеет финансовой возможности выезжать из страны. Более того, не имея компьютера (он был пожалован горадминистрацией позже) семизначные цифры крутит на арифмометре. ("Дело не в этом, - слышу голос Шевелёва, - надо иметь ЧТО считать. Знать - что".)
Я бы не согласилась с господином Бабкиным в том, что Шевелёв неизвестен в России. Российский научный мир относится к нему с уважением и признанием. Об этом говорит количество и содержание писем, которые он получает от учёных, ссылки на него в российских и зарубежных учебниках и лекциях, его сотрудничество с научными журналами и высшими учебными заведениями. Другое дело, что денег за это не платят, лишь, приглашая на очередную конференцию, делают приписку: взнос можно не высылать.
А в Костроме его действительно знают все или по крайней мере слышали, кому обязаны существованием музея деревянного зодчества на территории Ипатия, Свято-Тихоновской церкви в Волгореченске, церкви "Всех скорбящих радость", жилых корпусов и Дома творчества в Щелыкове. Да всего не перечислить. Были проекты далёкие от деревянного зодчества, есть ещё проекты неосуществленные. А ещё построить бы часовню на въезде в город...
Много практических замыслов у учёного-теоретика, автора девяти монографий и множества статей в научных журналах.
Впрочем, Иосиф Шефтелевич тут непременно бы добавил, что в науку он пошёл от практики: началось увлечение, которое открыло мир и полностью изменило жизнь.
Восстановление утраченных частей архитектурных сооружений - сложнейшая проблема теории и истории архитектуры. Он создал свою теорию парных мер системы двойного квадрата и опубликовал её. Теория получила подтверждение в археологических находках - мерных тростях и пропорциональных циркулях, в разрезке камней античных сооружений, в античных философских трудах, рядных записях, библейских текстах. Она взята на вооружение МАРХИ и ленинградской академией художеств.
В 70-х годах ХХ века Шевелев участвует в создании осуществлённого ныне проекта реставрации кровель Меншикова Дворца в Петербурге. Соотношение целого и части - сколько идей родила в голове Иосифа Шефтелевича эта профессиональная проблема! Так что - всё от практики.
Однако и теоретические научные труды вновь обретают практическое значение. Книга "Что такое золотое сечение?", которая скоро выйдет в Москве, состоит из двух частей: "Мир и число" - об отношении числа и абстракции к реальности, и "Золотое сечение в искусстве" - о том, как эти математические закономерности могут работать.
Компьютер может не только решать технические задачи, но облегчить человеку творческий процесс, предлагая на основе новой программы с чрезвычайно изощрённой изобретательностью различные варианты, а дело человека, каким путём он пойдёт. Не только в архитектуре, но и других сферах. Не надо думать, что результаты можно получить исключительно математическим путём. Нужна большая творческая одарённость, говорит Шевелев, умение связать пропорциональный строй с композицией. Нужна душа, волнение, внутренний огонь. Нужно иметь, ЧТО воплощать. Если человек наделён острым чувством мировосприятия, он сделает не то, что может, а то, что хочет. Преодоление границы меж своим чувством и воплощением - вот та черта, у которой часто всё гибнет. Многим творческим людям эта драма знакома. То, чем занимается Шевелёв, поможет человеку подняться до уровня самого себя, но не выше.
По отзывам учёных, Иосиф Шефтелевич наработал за свою жизнь столько, сколько целый отдел НИИ, не говоря уж о том, что идеи-то рождались именно в его голове. И это без финансовой базы для исследований, за счёт своего личного времени, в своей квартире, которая, скажем прямо, могла бы выглядеть и побогаче. Ну совсем обычная квартира даже по провинциальным меркам. Сегодня, на пороге своего восьмидесятилетия полный сил продолжать работу, он смущённо произносит:
- Было бы естественно, если бы человек, доказавший своё умение вести научные исследования, имел возможность вести их не за свой счёт. Как инвалид войны, я получаю повышенную пенсию, на неё живу и веду научные исследования. Публикации помогают, но, если бы у меня была лаборатория, которая ежемесячно, пусть незначительно, финансировалась, это бы облегчило и ускорило работу. Есть проблема выхода в Интернет, обмена информацией...
В этом месяце исполнилось ровно 50 лет, как Иосиф Шевелёв приехал в Кострому, поселился в келье Ипатьевского монастыря и поступил на работу в реставрационную мастерскую. С этим мы и поздравляем костромичей в День города. Жить в одном городе с гением лестно.
P.S. Рожденный в 1924-м году в Витебске, этот человек одолеет жизненный путь длиной почти в сто лет, совершит уникальные научные открытия, обретёт международную известность и умрёт в своём рабочем кабинете в 2023-м году. Его монографии содержат учение о гармонии формы, о законах Божественного замысла, действующих непрерывно в материальности Творения.
Глава третья. Виктор Бочков: Историю обмануть не удастся