27 декабря 1994 года в Москве ушёл из жизни литературный критик Игорь Дедков. Узнала об этом от сотрудницы, которая в редакции выполняла разные общественные поручения, а потому пришла меня навестить - я была в трёхлетнем отпуске по уходу за ребёнком, до него проработав в областной газете всего год с небольшим.
Гостья сообщила, что "вся Кострома" переживает известие о смерти Дедкова, но рассказать о нём сумела немного: в конце пятидесятых приехал из Москвы выпускником журфака МГУ, тридцать лет прожил в Костроме, из них восемнадцать работал в нашей газете "Северная правда", далее в местной писательской организации, а семь лет назад вернулся в столицу... Остальное сводилось к восклицательным словам.
Не коснулись бы меня ни жизнь Игоря Александровича, ни уход из неё, не выйди я замуж за костромича и не переберись поэтому из Набережных Челнов в Кострому... Но думается, всё было предрешено - по выходе из отпуска была назначена заведующей отделом культуры в областной газете. Отдел появился в бытность Игоря Александровича и, надо полагать, под него... Заняв ту же должность, я была обречена на знакомство с богатейшей костромской культурой, ближе всего приняв к сердцу судьбы и творчество костромских шестидесятников. Эта "тематика" была лишь частью моей работы в газете, но заветной, повлиявшей на личностное самоопределение и судьбу.
Кострома времён краткосрочной оттепели и последовавших заморозков представляла из себя шедевр в плане характеристики поколения. Здесь жили люди, украсившие его и внесшие ценный вклад в ту сферу деятельности, в которой подвизались. Под сенью Костромы случился редкостный, как парад планет, парад личностей, который кто-то назвал созвездием. Созвездием костромских шестидесятников... В маленьком губернском городе жили и творили люди, чьё правосознание было шире разрешённых в 60-е годы представлений. Некоторые из них просто не вмещаются в видовое определение 'шестидесятники' в силу необъятного масштаба личности и широты интеллектуальных горизонтов.
Можно ли доверять мемуарному жанру? Думается, не вполне, когда воспоминания не подтверждены документально. Память о прошлом вещь причудливая. Что-то уходит из неё бесследно, а кое-что через годы видится иначе... Поэтому рядом надёжный соавтор - бумажный архив, на основе которого пишу с большими, увы, перерывами, роман о жизни в Костроме девяностых-нулевых годов, стараясь точно отображать происходившее. О жизни провинции, связанной, в первую очередь, с именем Игоря Дедкова и других костромских шестидесятников, чья деятельность во второй половине ХХ века составила культурное содержание того времени.
Выдающийся российский литературный критик Игорь Дедков, создавший качественно новую литературную критику, прожил в Костроме 30 лет (1957-1987 годы). Игорь Александрович знал, что критика должна "договаривать" за писателя и добывать из "распахнутых им недр" долговременные, необходимые обществу идеи. Что касается собственно критики - неприкасаемых для него не было.
Он чувствовал необходимость настоящей критикующей критики для настоящей литературы. Несомненно, что слово "провинция" литераторы в столицах начали писать с большой буквы, лишив унизительного периферийного смысла, благодаря ему... Уже в конце 90-х годов уроженец Костромы поэт Владимир Леонович выразился в том смысле, что "если родина сегодня ещё думает, то думает словами и образами десятка людей, которым так не хватает Дедкова".
Краевед-архивист Виктор Бочков, продолжатель корневых линий отечественной исторической мысли никогда не путал историческую истину с конъюнктурой. "Инакомыслие" потомка двух дворянских родов, сына репрессированного военного инженера помешало ему реализоваться в масштабах, адекватных его великолепным дарованиям. Но полтора десятка его книг и огромное количество работ в периодике убеждают в том, что факты истории и культуры Костромы суть факты истории Отечества. Здесь в 50-х годах прошлого века оказался он, человек невероятной работоспособности, владевший не только методами советской исторической науки, но и опытом отечественной и зарубеж?ной историографии. Бочков возвращал из небытия имена краеведов и сотни других деятелей в самых разных сферах в то время, когда в Костроме боялись даже говорить о разгроме краеведения в 1929 году. Его внутренняя и нескрываемая внешняя свобода приводила в ярость гонителей, неспособных жить и мыслить честно.
В должности зама по научной работе, а по сути руководителя музея-заповедника А.Н. Островского "Щелыково" близ Костромы, за пять лет Виктор Николаевич не только возродил музей, но создал островок вольности, резко контрастировавший с атмосферой в стране. Он дал кров и заработок нескольким вольнодумцам. Самым известным из них был опальный учёный лингвист К.И. Бабицкий - участник акции против ввода советских войск в Чехослова?кию. После нескольких неудач?ных попыток найти реальный повод к увольне?нию В.Н. Бочкова устроили провокацию: на экспозицию подбросили крамольный журнал "Континент".
Непререкаемый авторитет в вопросах теории золотого сечения архитектор Иосиф Шевелёв планомерно работал над исследованием архитектурных пропорций, открыл теорию парных мер древнерусского зодчества и закономерность "взаимопроникающих подобий". Под его руководством реставрированы многочисленные памятники архитектуры, гражданские и культовые объекты. Как ведущий архитектор Костромской специальной научно-реставрационной производственной мастерской Шевелёв был руководителем экспедиций по выявлению памятников народной архитектуры в Костромской области, одним из создателей Костромского музея-заповедника деревянного зодчества под открытым небом с переносом бесценных памятников с затопленных земель Волжского водораздела.
При этом учёный Иосиф Шевелев, действительный член Нью-Йоркской Академии наук, математически доказал существование высшего разума. Да, признать правомерность шевелёвской Формулы Начала Бытия - значит признать, что Бог существует, а у фундаментальной науки могут быть альтернативы.
Художник-философ Николай Шувалов, чьё творчество вобрало в себя весь спектр художественных исканий ХХ века, считал, что никакая власть несовместима с искусством, кроме власти самого искусства. Ему приходилось бороться за возможность думать и писать по-своему, спорить с воинствующей посредственностью. Его талант вошёл в открытое противоборство с нормами и стандартами, которые культивировались в среде официального Союза художников. Творчество его многогранно, смело и свободно - от символики, свойственной монументальному искусству, до конкретной убедительности станкового произведения, от утонченной изысканности до гротеска и сатиры. Костромской мастер и его творческая деятельность находились в постоянном конфликте с идеологами официального искусства, что в итоге привело к трагедии.
Шли своим, непроторённым путём в живописи Владимир Муравьёв и Алексей Козлов. Они, "приверженцы антинародного искусства" (по мнению партийных боссов и послушных им собратьев-художников) в конце пятидесятых уехали в Москву, где выполнили свою уникальную миссию в искусстве. А в начале шестидесятых подался в северную столицу историк литературы Николай Скатов, известный в мире как директор Пушкинского дома... Отъезды эти были вынужденные. Продолжать жить и работать в Костроме им просто не дали.
Исход из Костромы творческих людей явление достаточно массовое, во всяком случае, заметное, получило свою оценку в конце 90-х годов. В первую очередь на выставке творчества костромских шестидесятников, идею которой выносил и осуществил искусствовед Виктор Игнатьев, создатель Костромского художественного музея, героический собиратель его бесценной коллекции. В чём заключался героизм? Например, сохранил картины великих авангардистов 20-х годов, вопреки приказу министра культуры СССР сжечь их. А в экспедициях по непроезжим закрайнам области спас костромскую икону, доказательно преодолевая в сознании партийных чиновников отношение к ней только как к культовому предмету. В результате в музее появился отдел древнерусского искусства.
Игнатьев со товарищи открыл миру Ефима Честнякова ("русского Леонардо", как сказано в публикации французского журнала "Фигаро"). А в запасниках Солигаличского музея открыл не просто портретиста Григория Островского, но недостающее звено в развитии русской живописи, явленное в его работах. Сенсацией русского искусства назвал эту находку итальянский журнал "Леонардо". Всё это происходило на фоне нерядовых выставок в музее: ретроспективной выставки работ 14-ти репрессированных художников, чьи имена были нарочно забыты и ряда других, не менее "нерядовых".
Игнатьев знал, что случившийся в Костроме 60-х "парад" личностей - явление российского масштаба, которое необходимо не просто вспомнить, но осмыслить, представить, преподнести... Он успел сделать это перед тем, как его "ушли" из музея. После разлуки с любимым детищем жить получилось недолго - всего год с небольшим.
К созвездию костромских шестидесятников, без сомнения, принадлежит гобеленщик и потомственный ткач Евгений Радченко, поднявший текстильную промышленность на небывалую высоту, а также большой русский поэт Владимир Леонович, публицист и переводчик (в первую очередь грузинской поэзии). Поэзия его принадлежит к поэзии духовного опыта, пишет в своей энциклопедии известный славист Козак. Многие её представители при жизни не опубликовали ни строчки. С ним, к счастью, этого не произошло. Хотя сам поэт не хлопотал об издании своих книг. Это делали за него другие - при его жизни и после.
Ряд имён, составивших славу Костромы, можно продолжать... В областной научной библиотеке - солиднейшем книгохранилище, усилиями его сотрудницы Рогнеды Апатовой открылся первый в СССР отдел искусств... Реставраторы Альберт Кильдышев, Гимн Губочкин, Евгений Ильвес, Вячеслав Федоров, Евгений Марев, Вадим Андреев, Евгений Кудряшов, Александр Малафеев во главе с Калерией Тороп в те годы составили знаменитую костромскую реставрационную школу. Благодаря их самоотверженному труду мы можем восхищаться фресками Гурия Никитина в Троицком соборе Ипатьевского монастыря, росписями храма Воскресения-на-Дебре в Костроме, и не только. Этих людей знали в дальних уголках области и за её пределами. Не будь их, внутреннее убранство многих памятников архитектуры представляло бы собой убогое зрелище - обвалившаяся штукатурка, еле видимая стенная роспись, выцветшие иконы.
Важно, что невоспроизводимый вклад в культуру создавался шестидесятниками в условиях, максимально приближенных к боевым. Указы и директивы следовали один за другим: как надо понимать искусство и каким оно должно быть. Местные заградотряды тоже не дремали. Скандально закрывались выставки, изгонялись из города те, кто мог улучшить и очеловечить систему. Шестидесятники работали в условиях, которые творчеству явно не благоприятствовали. Но они показали, что жить в условиях несвободы достойно - возможно, хоть и трудно...
В середине 90-х годов я с восхищением и горечью начала знакомиться с судьбами творцов, содержанием и смыслом их трудов. Тогда ещё живы были Виктор Игнатьев, Иосиф Шевелёв, Владимир Леонович, Евгений Радченко, а также Николай Скатов, наезжавший в Кострому; Владимир Муравьёв (в Москве). С этими людьми (кроме Муравьёва) имела счастье сотрудничать в рамках своей профессиональной деятельности и не только.
Что касается ушедших раньше - признательная память о них, на мой взгляд, прорастала медленно и неохотно - из завистливой неприязни одних, равнодушия других и осторожной оглядки на них третьих, понимающих масштаб и значение творцов. Иные просто работали по заданиям всесильного ведомства, которое держало творцов "под колпаком" при жизни, не выпуская из-под надзора и их посмертные судьбы.
Кто-то не оглядывался, делал что мог чтобы ускорить нарочно замедленный процесс признания. Например, в городской администрации в 1998 году открыли выставочный зал Николая Шувалова усилиями того же Игнатьева и мэра Костромы Бориса Коробова. В 2010 году по инициативе Татьяны Ёлшиной, завкафедрой культурологии и филологии местного университета был создан Межрегиональный научно-просветительский центр им. И. А. Дедкова. А в 2015-м году на набережной Волги рядом с беседкой Островского открыт сквер имени Виктора Бочкова - по инициативе группы горожан - через 24 года после его ухода. С ракурса исторического времени - пустяк, но жизнь отдельного человека слишком коротка, чтобы столько лет ждать, как акта справедливости, увековечивания памяти гонимого подвижника. "...Живое чувство противится, желает перемен сейчас, а не после нас". (И.А. Дедков). Тем более, на фоне того, что примеров другого рода больше.
Формируя политику отдела культуры главной газеты костромской области в середине 90-х, я, что называется, в лоб столкнулась с тем, что память, например, о Дедкове, нуждается в защите. В частности, попытки группы писателей устранить литературную премию его имени безобидной не назовёшь. Как и воспрепятствование тому чтобы назвать его именем библиотеку, которую Игорь Александрович считал своим "вторым домом". Недостоверная версия причины гибели Николая Шувалова в ночь на Татьянин день устраивала всех, кто знал и кто не знал правды. Моё повествование и о том, почему и как происходили такие вещи.
Кстати тут будет цитата из письма Владимира Леоновича Василю Быкову (1998г.): "...Посмертная жизнь Дедкова в Костроме не слаще той, что была в течение тридцати лет до этого события. Вышла наружу зависть людей малоодарённых, которым досталось от Игоря в своё время: "Все творческие силы Базанкова ушли на проталкивание в печать его творений". Примерно так. Михаил Базанков и ныне первый секретарь костромских писателей. В их Союзе, в газете "Северная правда" не могут спокойно слышать имени Дедкова - оно производит мгновенный раскол... Вам лучше многих известно, что в провинции их две, провинции, и одна как болото верховое, жизнетворное, а другая - болото гнилое. В "Северной правде" горой стоит за Дедкова Вера Арямнова, зав. отделом культуры. На моих глазах эту женщину съедают. Подавятся, но съедят...".
Суть не в том, что съели ("Люди и получше нас жили похуже нас", сказал как-то Владимир Леонович); а в том, что в мою бытность завотделом культуры на страницах главной областной газеты со скрипом, а всё же постоянно публиковались статьи о жизни, судьбах и творчестве шестидесятников, что само по себе являлось официальным признанием их вклада в культуру в городе, где иных изгоняли, замалчивали, не давали работать. В общем, укорачивали жизнь, как могли. Костромичи узнали, как велик и важен был труд, в большинстве случаях не снискавший одобрения при жизни творцов. Какой непомерно дорогой была порой плата за противостояние идеологическим установкам и требованию им соответствовать.
Но так или иначе, а самоопределение их талантов произошло в Костроме.