Самиздат:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь|Техвопросы]
|
|
|
|
Аннотация:
Очень альтернативный вариант Сарьера, где сама Реальность зыбка, словно сон. Впрочем, и здесь Йаати Линай спасает мир.
|
Йаати Линай, 16 лет.
Ночной бродяга, мечтающий о Тай-Линне.
Йаати не герой. У него - не сухая мускулатура спортсмена, а жилистая, кошачья ловкость обитателя крыш и задворков. Он не качается в зале, а часами лазает по пожарным лестницам, ржавым каркасам старых рекламных щитов и парапетам городских крыш, где, как шепчутся, можно поймать "дикие" радиоволны, оттачивая равновесие и бесшумность шага. Эта привычка родилась из скуки, но стала навязчивой потребностью - видеть спящую Лахолу с высоты, когда она принадлежит только ему и ночным ветрам.
Мечта о Тай-Линне - его священный, почти еретический культ. Он хочет поступить в Академию Изящных Искусств, но не затем, чтобы научиться рисовать идеализированные портреты Сверхправителя и голограммы Твердыни. Он мечтает о запретной секции столичного Музея Изящных Искусств, доступной для её студентов. По слухам, там хранятся довоенные работы: неидеальные, полные страха, гнева, отчаяния и дикой, животной чувственности - всего того, чего нет в "бестревожном" каноне. Он хочет научиться рисовать тень, падающую от Твердыни, а не её сияние. Уловить выражение лица человека в момент, когда он думает, что за ним не наблюдают. Это желание он скрывает даже от себя, облекая его в мечту о "совершенстве формы".
Ночи Йаати - его настоящая жизнь. Днём он - прилежный, чуть рассеянный ученик лахольской школы ! 4. Ночью - тень, исследующая пределы дозволенного.
Именно ночью он видит Их.
Сначала это были просто точки в небе, движущиеся с неестественной, птицам не свойственной прямолинейностью. Потом он научился различать типы. Маленькие, размером с сокола, с едва заметным фиолетовым свечением гравистатов - скауты. Они сканируют город по квадратам, методично, как роботы-пылесосы.
Но есть другие. Крупнее. "Крюки", как он их мысленно назвал. Их форма напоминает хищную морскую рыбу. Они не патрулируют. Они зависают. Над тёмным окном в доме на окраине, где, по слухам, живёт старик, не пришедший на последнюю "добровольную" процедуру нейросканирования. Над вентиляционной шахтой заброшенного метро, где, как шепчутся, собираются "враги порядка". Даже над крышей его собственного дома, когда он возвращается позже обычного.
Они выслеживают не врагов. Они выслеживают аномалии. Тех, кто ведет себя неправильно.
Йаати выработал свои правила ночного бродяжничества.
Никогда не смотреть прямо на дрон. Периферийным зрением - да. Прямой взгляд, как у охотника, может быть засечён как враждебный акт внимания.
Двигаться с "целью". Даже бродяга должен имитировать занятость: зашагать быстрее, "вспомнив", что забыл что-то дома; остановиться, будто завязывая шнурок; сесть на лавочку и смотреть на звёзды, а не на жужжащую тень в двадцати метрах над собой. Его физическая форма позволяет делать это естественно, без одышки и суеты.
Слушать тишину. Перед появлением "Крюка" на несколько секунд стихают все фоновые шумы - сверчки, далёкие поезда. Будто сама ночь замирает в ожидании.
Однажды он стал свидетелем поимки. Из подворотни выскочил человек, он бежал с искажённым страхом лицом. "Крюк" не стрелял. Он просто осветил беглеца снопом бледно-голубого света. Человек замер на месте, будто упёрся в невидимую стену. Его мышцы обмякли, лицо стало пустым. Через минуту подъехал серый фургон без надписей. Из него вышли двое, в черных комбинезонах, в черных капюшонах, скрывающих лица. Один из них направил на беглеца какое-то устройство - и тот молча упал. Без звука выстрела, без крика. Тело деловито загрузили, и фургон уехал. Дрон растворился в небе. Всё заняло меньше трёх минут. Йаати, прижавшись к холодной крыше водонапорной башни, чувствовал, как его собственное сердце бьётся с такой силой, что, казалось, дрон должен его услышать.
Этот случай изменил его искусство. Раньше он просто пытался рисовать пейзажи. Теперь в его скетчбуке появились зарисовки, полные скрытого напряжения: человек, застывший под невидимым лучом, его собственные руки, дрожащие на фоне схематично набросанного контура "Крюка"...
Он понял главное: дроны Твердыни выслеживают неповиновение шаблону. Его ночные прогулки - уже шаг в сторону от шаблона. Его мечты о запретном искусстве - мысленное неповиновение. Его физическая ловкость, позволяющая ускользать от взгляда системы, - потенциальная угроза.
Тай-Линна теперь виделась ему не только городом-мечтой, но и городом-ловушкой. Если здесь, в провинциальной Лахоле, "Крюки" следят за всеми аномалиями, то что творится в столице, под самым брюхом Парящей Твердыни? Возможно, там воздух насквозь прошит её сенсорами. Но иначе его искусство обречено на провинциальную, безопасную посредственность...
Йаати замер на развилке. Его тело, привыкшее к свободе движения, и его душа, жаждущая выразить непозволительное, тянули его вперёд, в зону риска. А тихий, привитый с детства голос разума шептал: "Вернись домой. Спи по ночам. Рисуй цветы. Мечтай о карьере ретушёра официальных голограмм".
Но по ночам, чувствуя на затылке незримый, холодный взгляд с неба, он понял, что пути назад уже нет. Он стал наблюдателем. И система, возможно, уже начала присматриваться и к нему. Следующей ночью "Крюк" может зависнуть не над чужой подворотней, а над его окном. И тогда выбор будет простым: бежать, сдаться на милость системы или... найти тех, кто уже научился жить в слепых зонах этого всевидящего неба. Его прогулки из бродяжничества мечтателя превратились в невольную, опасную рекогносцировку.
..............................................................................................
Ночные блуждания Йаати перестали быть простым подростковым бунтом. Они стали этнографической экспедицией в запретную экологию города, где он - незваный гость, зажатый между двумя видами охотников.
"Синие Шары" (Йаати зовёт их "Шептунами"):
Они - фоновая паранойя, цифровая плесень, пронизывающая инфраструктуру. Их тихое, монотонное жужжание - звук самой системы, переваривающей реальность. Йаати научился различать его даже сквозь шум ветра. Они прячутся за вентиляционные решётки, замирают в дымоходах, катятся по канализационным туннелям. Их цель - поиск аномалий: необычное тепловое пятно, всплеск запрещённых частот, собрание людей вне санкционированного времени.
Его защита: замирать. Дышать ровно и тихо, как учил дед на охоте. "Шептуны" реагируют на движение и резкие перепады тепла. Он стал мастером неподвижности, сливаясь с тенями, пока шарик, поблёскивая холодным синим светом, проплывает в метре от его лица.
"Морра" (Йаати зовёт её "Чёрным Солнцем" или "Пожирателем Теней"):
Это уже не слежка. Это возмездие. Чёрная сфера диаметром в полтора метра, не жужжащая, а издающая низкочастотный гул, от которого дрожат стёкла и сжимаются внутренности. Она не прячется. Она парит, утверждая своё господство над ночью. Её луч - не для подсветки. Это скальпель, вырезающий кусок реальности из тьмы для пристального изучения. Когда "Морра" освещает что-то, это выглядит так, будто предмет или существо попадает на операционный стол под безжалостный свет.
И её добыча... Это перевернуло мир Йаати с ног на голову.
Впервые он увидел Их случайно, спасаясь от внезапно появившегося "Шептуна" в старой дренажной канаве. Из тени под арочным мостом выползло... нечто. Существо из конечностей неправильной длины, со слишком многими суставами, движущееся рывками, как дефектная анимация. Оно было сложено из теней, ржавого металла, влажных обрывков одежды... и чего-то живого, пульсирующего. Оно напоминало чудовищные, прекрасные и печальные рисунки из одной старой книжки, которую он раздобыл на чёрном рынке.
И тогда пришла "Морра". Беззвучно, как чёрная дыра в небе. Луч холодного света вонзился в тварь. Та не закричала. Она зазвенела, как разрываемая металлическая сетка. Затем её просто... не стало. Не взрыв, не пепел. Просто исчезновение, будто её стёрли ластиком с рисунка мира. "Морра" повисела секунду, будто сканируя пустоту, и уплыла.
Йаати понял.
Мир заражён не только контролем файа. Он заражён... чем-то другим. Чем-то, что проросло из отбросов, из забытых страхов, из самой аномальной энергии Йалис-Йэ или самих технологий Твердыни, вышедших из-под контроля.
"Морра" - не страж порядка. Она санитар. Она охотится на этих существ. Система Вэру борется не только с человеческим инакомыслием, но и с паразитической, чужеродной экологией, которую она сама, возможно, и породила.
Это открытие изменило всё.
В его скетчбуке теперь соседствовали два кошмара. Угловатые, геометричные схемы скаутов и "Крюков". И текучие, биоморфные, жуткие зарисовки "Теней" (так он стал называть существ). Он пытается поймать их нелогичную анатомию, их печаль.
Его страх удвоился. Теперь он боялся не только системы, но и тьмы под мостами. Но странным образом, "Тени" пугали его меньше. В их абсурдности было что-то беззащитное, несчастное - такие же нелегальные обитатели этого мира, как и он.
Постепенно Йаати начал замечать закономерности. "Тени" появлялись в местах сломанной реальности: у старых гудящих трансформаторных будок, у развалин до-твердынных заводов, у границы города, где начинаются "стабилизированные" пустоши. А "Морра" прилетала по их следу. Он, сам того не желая, стал наблюдателем за пищевой цепочкой ночной Лахолы.
Тай-Линна теперь манила и пугала ещё сильнее. Если в провинции есть такое, что скрывает Твердыня, то какие архивы ужаса и красоты хранятся в столичных недрах? Каких существ отлавливает "Морра" под сияющими башнями центра? И главное - рисуют ли их кто-то кроме него? Существует ли в Тай-Линне подпольное искусство, где изображают не только бунт человека, но и тихую трагедию этих потерянных, аномальных тварей?
Йаати продолжил свои ночные прогулки. Но теперь это не просто бегство. Это сбор материала. Каждая встреча, каждый узор теней, каждый гул "Морры" - это штрих в будущей великой, запретной картине. Он начал писать полотно, на котором под холодным диском "Чёрного Солнца" танцевали, корчились и исчезали существа из кошмаров, а на переднем плане, в тени, стоял парень с блокнотом - не герой, не бунтарь, а просто свидетель. Самый опасный вид человека в мире, где правду нужно не только скрывать, но и выжигать светом с небес.
И он понима, что, фиксируя "Теней", он сам становится для системы аномальным существом. И что рано или поздно, "Морра" может переключить своё внимание с цели на слишком внимательного наблюдателя.
Йаати Линай: дневник сновидца
Его скетчбук из простой папки с рисунками стал криптобиографией, зашифрованной в двух, казалось бы, несовместимых рядах образов.
Часть первая: земная, стыдная, горячая. Здесь живут девушки. Не идеализированные красавицы с парада в День Сарьера, а конкретные, узнаваемые: Мира со шрамом на коленке, соседка Айла с веснушками, даже строгая преподавательница Кинематики Перспективы - но без своей обычной хмурой мины, в виде, каким он, заливаясь краской, смог её вообразить. Рисунки быстрые, нервные, полные неловкой нежности и пубертатного желания. Он прятал их особенно тщательно, зашифровывая под невинными набросками цветов, где линии лепестков вдруг складываются в изгиб бедра. Это его тайный, человеческий грех, единственное, что ещё связывает его с миром простых, понятных, телесных тайн его сверстников.
Часть вторая: потусторонняя, леденящая, невыразимая. Здесь обитают Тени. И их мир.
...сны начались после той ночи у дренажной канавы. Сначала - обрывки. Фрагменты ландшафтов из сломанной геометрии: небо в виде нависающей гранитной зубчатой плиты, реки, текущие вверх по стенам каньонов, воздух, густой и тягучий, как сироп. И звук - постоянный, давящий гул, не похожий ни на что земное. Не шум машин, а будто сама материя там поёт на разорванной, болезненной частоте.
Потом в снах появились они. Не как агрессоры, а как обитатели. Он видел, как существо со слишком длинными, шипастыми конечностями "пасётся" на поляне кристаллов, издающих тихий звон. Видел, как группа более мелких, юрких Теней строит что-то вроде гнезда из обломков ржавого металла и странных светящихся волокон. В этих снах была своя, исковерканная логика и даже красота. Он чувствовал их любопытство, их страх перед внезапными "бурями" в их мире (которые, как он догадывается, являются отголосками активности Твердыни здесь), их глухую, неосознанную тоску.
Но был и другой сон. Контактный. Он видел себя стоящим на границе миров - в какой-то трещине, похожей на разлом в скале, затянутый мерцающей плёнкой. По ту сторону - Тень. Не рычащая, не атакующая. Она просто тянет к нему нечто, отдалённо напоминающее конечность. Во сне он, заворожённый, делает шаг. И в момент, перед тем как их "кожи" (его плоть, её вибрирующая, полуэнергетическая оболочка) должны соприкоснуться, его пронзает архаический, животный ужас. Не страх смерти, а страх растворения, потери самого себя, смешения с этой чужой, нестабильной материей. Он проснулся в холодном поту, с ощущением, что его собственное тело на несколько секунд стало ему чужим, что пальцы слишком длинные, а кости гнутся не так.
Он понял правила игры, которую не выбирал.
Тени приходят оттуда, где законы физики - лишь смутные воспоминания. Йалис-Йэ не просто уничтожил Первую Культуру - он пробил дыру в ткани реальности Сарьера. Твердыня своей активностью то ли зашивает, то ли вновь растравляет эту рану.
"Морра" - это не просто охотник. Это карантинный инструмент. Она выжигает утечки, закрывает проколы между мирами. Система Вэру борется с инопланетным заражением так же методично, как и с человеческим инакомыслием.
Он, Йаати, стал "резонатором". Его ночные наблюдения, его художническая восприимчивость, его молодой, пластичный разум сделали его антенной, настроенной на частоту этой трещины. Он видел не только то, что прорывается сюда, но и отголоски оттуда.
Его искусство стало мостом между тремя мирами.
Мир плоти и желания - девушки, тела, Лахола.
Мир контроля и порядка - Твердыня, дроны, холодная геометрия власти.
Мир хаоса и иной жизни - Тени, сны, сломанная геометрия Разбитого Мира.
В его блокноте эти миры начали сталкиваться. На одном листе небрежный набросок спины девушки у окна мог плавно перетекать в контур зависшей "Морры", а её луч - растворяться в стае мелких, извивающихся Теней, как будто он и есть их истинная пища. Он рисовал портреты Теней, пытаясь уловить в их абсурдных формах не уродство, а искажённую грацию и печаль. Он рисовал "Морру" не как ужас, а как холодный, бездушный инструмент власти, часть пейзажа - как грозу или снег.
Йаати понял, что самая большая опасность для него теперь даже не в том, что его поймают и отправят в дурдом, а в том, что границы начнут стираться в нём самом. Что сон станет яснее явью. Что, рисуя обнажённую Айлу, он неосознанно добавит ей лишний сустав на ноге. Что, глядя на "Морру", он почувствует к ней не страх, а странное понимание её функции - как мясник понимает необходимость своего ножа. И что однажды, во сне, он перестанет отдергивать руку и допустит контакт. Он - живой артефакт, продукт двух катастроф: Йалис-Йэ и правления Вэру. Его скетчбук - карта его медленного превращения из провинциального мечтателя в проводника по terra incognita, которую все официальные силы мира пытаются или игнорировать, или уничтожить. И он всё ещё мечтал о Тай-Линне, уже догадываясь, что, возможно, повезёт с собой самый ценный и опасный груз - свидетельство того, что даже всевидящее око Твердыни не может увидеть всё. Есть вещи, которые видны только во сне, и только тому, кто сам начинает становиться немного тенью.
Лахола-Отражение: дневник Йаати Сновидца
Теперь всё встало на свои места, и от этого стало в тысячу раз страшнее. Теневой мир - это не чужая планета. Это его город. Его Лахола, пропущенный через мясорубку катастрофы Йалис-Йэ и оставшийся гнить в расщелине между мирами. Открытие пришло не во сне, а наяву.
Он бродил ночью у старой водонапорной башни, того самого места, где видел поимку человека. Внезапно воздух перед ним завибрировал, как нагретый асфальт в зной. Звуки Лахолы - гул далёкой ТЭЦ, лай собаки - стали приглушёнными, будто доносящимися из-под толстого стекла. Перед ним, в самой воздушной дрожи, возник контур той же башни, но искажённый. Её кирпичи были оплавлены и срослись, как шрамы, окна зияли чёрными, слепыми провалами, а с вершины стекала не вода, а струя какого-то густого, теневого вещества.
Это был разлом. Пленка реальности была здесь тонка, почти прорывалась.
Йаати не вошёл. Инстинкт самосохранения кричал громче любопытства. Он отшатнулся, и видение исчезло. Но он узнал это место. Это была его Лахола. Та самая. Только умершая и переродившаяся в кошмаре.
Его сны обрели новую, жуткую конкретность. Теперь, блуждая по Теневой Лахоле во сне, он мог опознавать искажённые ориентиры:
Школа "Перспективы и Гармонии" превратилась в гротескный саркофаг из сплавленных парт и слепых голографических экранов, из которого доносился звук, похожий на плач множества детей.
Парк с идеальным газоном теперь был заросшим лесом из стальных прутьев и виниловых лент, которые тихо шелестели, словно переговариваясь.
Фонари на улицах не горели. Они шевелились на своих столбах, как щупальца, и их "взгляды" - тёмные, стеклянные линзы - медленно поворачивались, сканируя пустоту.
Ожившие вещи были самой пугающей деталью. В этой версии Лахолы материя была заражена остаточной, дикой энергией разлома. Куча мусора могла внезапно сжаться в подобие гнезда. Стена, на которую он в реальном мире нанёс граффити, в Теневом мире отследила его движение шрамом-трещиной, повторившим контур его тела. А однажды он увидел, как уличный указатель, медленно, со скрипом, вывернул себя из бетона и пополз, как гигантская сороконожка из ржавого металла, в сторону центра города - туда, где в реальной Лахоле сияла голограмма Твердыни, а в Теневом, как он догадывался, должно было находиться нечто обратное: воронка, пустота, чёрное солнце.
Его роль изменилась. Он уже не просто наблюдал за охотой "Морры". Он стал картографом двух наложенных друг на друга городов. В своём скетчбуке он теперь вёл двойную съёмку: на одной странице - угол реальной площади, на другой - тот же угол, но нарисованный так, будто бумага прожжена, с плавящимися контурами и блуждающими существами-тенями, которые, как он понял, были коренными обитателями этого искажённого места. Эти существа - не пришельцы. Они - продукт распада, духи мёртвого города, мутировавшие под воздействием разлома.
Новое понимание "Морры": она охотилась не просто на "утечки". Она зачищала последствия катастрофы, которую не могла полностью излечить. Каждое пойманное существо, каждый ликвидированный "оживший" объект - это попытка Вэру забыть, вычеркнуть последствия Йалис-Йэ, которые не исчезли, а лишь ушли вглубь, в подкорку реальности. "Морра" - это инструмент вытравливания памяти мира.
Йаати на распутье
Страх рос всё время. Йаати быстро понял: каждый новый разлом, который он находит (а он начал их чуять - по металлическому привкусу во рту, по лёгкой вибрации в костях), - это смертельная ловушка. Один неверный шаг - и он окажется там, где нет воздуха, каким он его знает, где законы пространства враждебны, а его собственное тело может "ожить" против его воли.
Но его одержимо тянуло к разломам, потому что Теневая Лахола - это самый правдивый и самый запретный пейзаж в мире. Он хотел зарисовать её всю. Увидеть, что стало с Тай-Линной в том мире - и страшился ответа.
Его двойная жизнь углублялась: днём он рисовал нагих девчонок и готовился к экзаменам. Ночью он либо избегал "Шептунов" в реальной Лахоле, либо, в редкие, особые ночи, стоял на грани разлома, ведя свой визуальный дневник Ада, который когда-то был его домом.
Его искусство стало актом сопротивления и безумия одновременно. Рисуя Теневую Лахолу, он сохранял память о катастрофе, которую Твердыня пыталась стереть. Он давал имя и форму призракам, которых система хочет забыть. Но, делая это, он впускал этот мир в себя всё глубже. Граница между "здесь" и "там" в его сознании истончалась. Иногда, проходя мимо обычного фонаря, ему казалось, что он видит, как его стеклянная голова едва заметно дёрнулась в его сторону.
Он всё ещё мечтал об Академии в Тай-Линне, но теперь эта мечта обрела новую, тёмную цель: найти в столичных архивах следы. Карты, отчёты, может быть, даже такие же безумные рисунки, подтверждающие, что он не сошёл с ума. Что Теневая Лахола - не галлюцинация, а реальная цена "бестревожного" мира Сарьера. И, возможно, найти других, кто тоже видит.
Или тех, кто сам стал частью Тени.
...........................................................................................
Случилось это не во сне.
Это был вечер на грани ночи, в промозглом переулке за старой котельной, где разлом в реальности пульсировал, как открытая рана. Йаати стоял перед ним, держа блокнот в руке, пытаясь уловить и зафиксировать мерцающий контур искажённой водонапорной башни. Ветер, которого не было в реальном Лахоле, дул из разлома, неся запах озона, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного.
Он сделал шаг ближе, чтобы рассмотреть деталь - трещину в самом сердце вибрирующего марева. Его нога, ища опору на скользкой брусчатке, провалилась. Не в яму. В ничто.
Земля ушла из-под ног. Не было падения в привычном смысле. Был стремительный сдвиг, выворачивание наизнанку. Звуки реального мира - далёкий гудок поезда, его собственный вскрик - были резко отрезаны, словно ножницами. На их место ворвался гул. Тот самый, давящий гул из его снов, но теперь в тысячу раз громче, физически ощутимый кожей и костями.
Он упал на колени, но не на асфальт. Поверхность под ним была тёплой, слегка упругой и... пульсирующей. Йаати поднял голову.
Лахола-Отражение обняла его.
Воздух был густым, тяжёлым, дышать им было как вдыхать сироп. Небо представляло собой не полог тьмы, а низко нависающий потолок из спрессованных, мерцающих разными оттенками серого и сизого туманов, в которых иногда пробегали молнии без грома. Свет исходил ниоткуда и отовсюду - тусклый, фосфоресцирующий, отбрасывающий несколько противоречащих друг другу теней.
И он узнавал всё. Да. Это была его котельная. Но её кирпичи были не скреплены раствором, а срослись в единую, покрытую жилистыми наростами массу. Трубы извивались, как кишечник гиганта. А фонарь на углу... фонарь был живой. Его стеклянная голова медленно повернулась на скрипучем "шейном" суставе, и тусклое, жёлтое свечение внутри неё сузилось, сфокусировавшись на Йаати. Это был не луч света. Это был взгляд.
Паника, леденящая и всепоглощающая, схватила его за горло. Он рванулся назад, к месту, где должен быть разлом. Но там теперь была лишь стена из того же пульсирующего, органического камня. Никакой дрожи, никакого просвета. Дверь захлопнулась.
Тишина, если так можно назвать давящий гул, была нарушена звуком. Царапающим, скребущим. Из-за угла мёртвой котельной выползло... нечто. Не та тварь, которую он видел раньше. Это было сделано из обломков асфальта, ржавых труб и тёмных, влажных волокон. Оно двигалось не как животное, а как несогласованный набор конечностей, каждая из которых жила своей жизнью. У него не было лица, но была область, откуда исходило ощущение внимания.
Оно остановилось в десяти метрах. Не нападало. Изучало. Йаати замер, вспомнив правило про "Шептунов": не двигаться, не провоцировать. Его сердце колотилось так, что, казалось, эхо от его ударов разносится по всему переулку.
Существо сделало шаг-другой ближе. Теперь Йаати видел, как в его "теле" шевелятся мелкие, червеобразные тени. Он почувствовал зов. Не голос, а импульс, давление в самом мозгу. Призывную тоскливость, желание соединиться, смешаться, стать частью этого пейзажа, чтобы больше не бояться.
Это было страшнее любой атаки. Это было предложение.
Он отшатнулся, наткнувшись на стену. Его рука с блокнотом судорожно сжалась. И тут он увидел другое.
На стене, там, где в реальном мире он неделю назад нацарапал маркером свой тег - стилизованную птицу, - здесь проступал светящийся шрам. Контур его птицы, но сделанный из того же фосфоресцирующего вещества, что светился в воздухе. Его граффити сохранилось. Оно было здесь. Часть его, крошечный кусочек его реальности, врос в этот мир.
Это дало крошечную, хрупкую опору. Он не был здесь абсолютно чужим. Он уже оставил след.
Существо, почувствовав его всплеск сопротивления, издало звук - сухой, как трение камней. Оно отползло назад и растворилось в тени здания, которое когда-то было гаражом.
Йаати, дрожа всем телом, прислонился к стене рядом со своим светящимся тегом. Он был в ловушке. В мире, где законы были враждебны, где его собственное тело могло стать мишенью или ресурсом, где даже свет смотрел на него. Но он был здесь. И его художнический взгляд, сквозь панику, начал фиксировать детали: текстуру пульсирующего камня, траекторию движения тварей вдали, паттерн мерцания в "небе". Его блокнот был при нём. Карандаши в кармане.
Первая волна животного ужаса медленно отступала, сменяясь леденящим, чистым осознанием. Он пересек черту. Теперь ему нужно было сделать выбор: сойти с ума от страха, попытаться найти выход... или начать картографировать. По-настоящему.
Он оторвал взгляд от своего светящегося тега и посмотрел вглубь переулка, ведущего к тому, что в его мире было Центральной площадью. Там, в сердце Теневой Лахолы, должен был находиться Эпицентр. Место, соответствующее парящей над городом голограмме Твердыни. Пустота. Чёрное солнце. Или нечто иное.
Йаати выдохнул густой, тяжёлый воздух, взял блокнот и карандаш. Его рука дрожала, но он начал рисовать. Первый набросок с натуры в аду. Он больше не был наблюдателем. Он стал исследователем потерянного измерения. И обратного пути, возможно, уже не было.
...........................................................................................
Он рисовал, пока пальцы не одеревенели от напряжения и странной, тягучей влаги в воздухе. Каждая линия на бумаге была актом сопротивления против растворяющего хаоса вокруг. Он зарисовывал пульсацию "камня", угловатый, неверный силуэт котельной, траекторию движения фонаря-наблюдателя. Его собственный светящийся тег на стене стал на эскизе маяком, крошечной точкой отсчёта в этом безумии.
Гул менялся. Он не стихал, но в его монотонность вплетались новые частоты - далёкие, протяжные звуки, похожие на скрежет металла по стеклу, и тихий, шелестящий шёпот, будто тысячи голосов переговаривались на забытом языке. Йаати почувствовал, как давление вокруг него нарастает. Это был не физический вес, а ощущение внимания. Вся Теневая Лахола медленно поворачивала к нему своё безликое "лицо".
Он не мог оставаться здесь. Фонарь уже не просто смотрел - он начал медленно, со скрипом, отрывать своё основание от стены, намереваясь приблизиться. Из щелей в "асфальте" выползали червеобразные тени, протягиваясь в его сторону.
Йаати вжал блокнот под куртку, ощутив странное утешение от его твёрдого угла, и двинулся вглубь переулка, прочь от своего тега. Каждый шаг был пыткой. Поверхность под ногами то была скользкой, то вдруг становилась липкой, пытаясь удержать подошвы. Воздух сопротивлялся движению, как густая вода.
Он вышел на то, что должно было быть Улицей Единства. В реальной Лахоле это была широкая магистраль с голограммами и чистыми тротуарами. Здесь она представляла собой ущелье. Стены домов срослись друг с другом наверху, образовав свод из сплавленного стекла, металла и чего-то органического. С этого свода струились медленные, тяжёлые капли того же светящегося вещества. Дорога была не асфальтирована, а покрыта чем-то, напоминающим окаменелые волны грязи, на которых застыли остовы машин, проросшие изнутри кристаллическими образованиями.
И здесь была жизнь. Много жизни.
Существа, больше похожие на сгустки тени с множеством щупалец, "паслись" на этих остовах, высасывая что-то из кристаллов. Другие, высокие и тонкие, как ходульные страшилища, неуклюже переступали через завалы, их "головы" - простые сферы без черт - постоянно вращались, сканируя округу. Ни одно не проявило к нему прямой агрессии. Но все они замолкали и замирали, когда он проходил. Затем, когда он удалялся, их деятельность возобновлялась с удвоенной энергией, будто его присутствие на мгновение останавливало их мир, а потом запускало снова.
Он шёл, ориентируясь по искажённым, но узнаваемым силуэтам. Вот груда обломков, которая в его мире была кинотеатром "Прогресс". Из её нутра доносилось не звуки, а вспышки тихого, цветного света, будто внутри шли немые сеансы для незримой аудитории.
Страх начал трансформироваться в нечто иное - в гипер-бдительность художника, срисовывающего ад. Его глаза сканировали не только угрозы, но и композицию, светотень, диковинные формы. Это был единственный способ не сойти с ума.
И тогда он увидел другой свет.
Не тусклое свечение воздуха и не жёлтый глаз фонаря. В конце улицы, там, где должна была сиять голограмма Твердыни на Центральной площади, пульсировал разлом. Но не такой, как тот, через который он попал. Тот был нестабильной дверью. Этот был язвой. Вертикальным разрезом в самой реальности, из которого лился синий, холодный, болезненный свет. Вокруг него пространство искривлялось сильнее всего: обломки не лежали, а зависали в воздухе, застыв в падении; свет преломлялся в несуществующих призмах, земля, на которой лежит тень, не соответствующая ни одому объекту. И перед этой язвой, спиной к Йаати, стояла фигура.
Человеческая? Почти. Но её контуры были размыты, будто она состояла из того же мерцающего тумана, что и воздух. Она была одета во что-то, напоминающее лохмотья, сливающиеся с окружающим мраком. Фигура протягивала руки к разлому, и Йаати почувствовал, как по его коже пробегают мурашки - фигура не просто смотрела на свет. Она взаимодействовала с ним, будто пыталась сшить края раны, - или, наоборот, разорвать её шире.
Одно из высоких, ходульных существ бесшумно подошло сбоку, остановившись в почтительном отдалении. Фигура обернулась.
У неё не было лица. Там, где оно должно было быть, был лишь бледный овал, на котором плавали и медленно смещались черты: на мгновение вспыхивал контур глаза, потом он растворялся, уступая место линии, похожей на рот, которая тоже таяла. Это было лицо-призрак, лицо-воспоминание.
Йаати застыл. Он был замечен.
Фигура не сделала ни шага. Но её "взгляд" - ощущение пристального внимания - ударило в Йаати с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это не была враждебность. Это было изумление. Чистое, безразличное изумление существа, нашедшего букашку в месте, где не должно быть жизни.
Из раздававшегося ниоткуда шёпота выделился голос. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе, накладываясь на его собственные мысли, говоря на ломаном, архаичном варианте лахольского, который Йаати слышал лишь в старых учебных записях.
ГОЛОС: Ты... отсюда? Из... Целого? Ты... трещина. Ходячая трещина.
Йаати не мог говорить. Его горло было сжато. Он лишь судорожно кивнул, не понимая, видят ли это.
ГОЛОС (заинтересованно, почти научно): Интересно. Целое порождает трещины, которые приходят в Разбитое. Неслиянное. Ты... сохраняешь форму. Почему?
Фигура сделала лёгкое движение рукой. Одно из щупальцевых существ, пасшееся рядом, вдруг дернулось и поползло к Йаати. Не чтобы атаковать. Чтобы исследовать. Йаати отпрянул.
ГОЛОС (с оттенком... нетерпения): Форма сопротивляется? Больно. Не надо. Давай... посмотрим.
Давление в голове усилилось. Йаати почувствовал, как границы его собственного тела начинают зыбиться. Кончики пальцев онемели, потом стали чужими. Ему показалось, что он видит сквозь свою ладонь. Это было размягчение. Растворение. То самое, чего он боялся во сне.
Нет!
Инстинкт выживания слился с яростным, творческим эгоизмом художника. Он не станет частью этого пейзажа. Он не станет ещё одним призраком в этом мире-призраке. Его рука судорожно полезла под куртку, не за оружием (его не было), а за блокнотом. Он выдернул его, сжал в руке, как талисман, как доказательство того, кто он есть. Я тот, кто видит. Я тот, кто фиксирует.
И он крикнул. Не слова. Звук. Дикий, первобытный, человеческий крик протеста против немого, гудящего не-бытия.
Звук, такой чужеродный в этом мире, сработал как удар хлыста. Существо рядом с ним отпрянуло. Фигура с лицом-призраком слегка откинула голову. Давящее давление в голове Йаати ослабло, вернув чёткость границам его тела.
В этот миг язва-разлом за синей фигурой вспыхнула ослепительно. Синий свет сменился на секунду пронзительно-белым, - и из него, разрывая ткань Теневой Лахолы, вырвался знакомый, низкий гул и чёрный контур.
"Морра".
Она материализовалась прямо над площадью, её чёрная сфера затмила сияние разлома. Беззвучно развернулась. И её луч-скальпель, холодный и безошибочный, ударил не в Йаати. Он пронзил синюю фигуру с лицом-призраком.
Та не издала звука. Она просто распалась - не взорвалась, а рассыпалась на мириады синих искр, которые тут же были поглощены жадным лучом "Морры". Существа вокруг в панике разбежались, растворяясь в тенях и щелях.
"Морра" на секунду направила свой сенсорный луч на Йаати. Он замер, ожидая уничтожения. Но луч лишь скользнул по нему, будто сканируя, и... проигнорировал, как будто он был частью фонового шума, не заслуживающим её внимания. Возможно, его человеческая форма, его "неслиянность", была для неё знаком чего-то иного - не местной угрозы, а постороннего предмета.
Затем "Морра" развернулась к самому разлому. Из её корпуса вырвалось нечто вроде сети из чистого силового поля, которая накинулась на сияющую язву и начала её стягивать, как стягивают края раны хирургическими нитями. Свет бледнел, разлом сужался.
Но это был его шанс. Единственный.
Йаати, не раздумывая, рванулся вперёд, к тому месту, где сияние ещё не угасло, где "Морра" работала, зашивая дыру. Он прыгнул в сужающийся поток искажённой реальности, чувствуя, как его снова выворачивает, скручивает, вышвыривает...
Он приземлился на мокрый асфальт знакомого переулка. Был слышен привычный шум далёкого поезда. Падал мелкий, холодный дождь реальной Лахолы. Перед ним стояла обычная, неподвижная, мокрая водонапорная башня. Никакой пульсации. Никакого разлома.
Он лежал на земле, судорожно вдыхая влажный, чистый воздух, судорожно сжимая грязный, но целый блокнот. На его страницах, помимо эскизов, теперь были отпечатки пальцев из чего-то липкого и светящегося, едва заметного в уличном свете фонаря.
Он вернулся. Но он понял главное. Теперь он ходячая трещина. И система, в лице "Морры", возможно, уже внесла его в каталог аномалий. А обитатели Теневой Лахолы теперь знают, что в Целом мире есть тот, кто может видеть их. И кто-то из них, с лицом-призраком, был уничтожен за попытку его изучить.
Йаати поднялся на ноги. Его больше не трясло. Внутри поселилась тихая, ледяная ясность. Он стёр со лба дождь, смешавшийся с липкой тенью иного мира. Его путь в Академию искусств теперь вёл не через экзамены. Он вёл через изучение ран мира и поиск других "ходячих трещин". Если они, конечно, ещё живы.
..........................................................................................
Возвращение было иллюзией. Следы Теневой Лахолы въелись в него, как радиация.
Первые часы он провёл в своей комнате, лихорадочно срисовывая воспоминания, пока они не расплывались в панике. Отпечатки светящейся слизи с блокнота он стёр тряпкой, но слабый фосфоресцирующий отблеск остался на кончиках пальцев, видимый только в полной темноте. Он стал спать в перчатках.
Но изменения были глубже. Он слышал гул. Тихий, фоновый, тот самый давящий звук Разбитого Мира. Он звучал теперь в тишине его комнаты, наушниках, в промежутках между словами учителей. Это был не звук ушами - это была вибрация в костях, эхо от соприкосновения с иной реальностью. Оно сводило с ума.
И ещё - видения. Краем глаза. Тень на стене не просто тень - она на миг шевелилась, принимая знакомую, угловатую форму. Лужа после дождя отражала не серое небо, а сполохи того самого синего света из разлома. Это длилось доли секунды, но с каждым днём - всё чаще. Его собственное восприятие "Целого" мира дало трещину, и сквозь неё просачивался "Разбитый".
Он избегал места разломов, но они, казалось, искали его. Однажды, просто идя в школу, он почувствовал тот самый металлический привкус и лёгкую вибрацию под ногами. Он замер, и увидел, как стена здания напротив на мгновение поплыла, став прозрачной, и сквозь неё, как через мутное стекло, проступили очертания Теневой улицы с её кристаллическими наростами. Прохожие шли мимо, не замечая ничего. Видение длилось три секунды. С тех пор он начал отмечать в блокноте места этих спонтанных "просмотров". Они не были стабильными разломами. Это были вспышки, короткие замыкания между мирами, - и он, похоже, был их катализатором.
Его искусство стало диагнозом. Он начал вести двойной дневник. В одном - обычные зарисовки, портреты одноклассниц, пейзажи. В другом, на листах, пропитанных самодельным составом из аптечных химикатов (он искал что-то, что могло бы закрепить карандашные наброски), он пытался зафиксировать эти вспышки. Получались сюрреалистичные коллажи: знакомый школьный двор, но с "прорастающими" из земли щупальцами теней; лицо Миры, на которое наложен бледный, плывущий овал призрачного лица из Разбитого мира... Эти рисунки пахли лекарствами и чем-то едким. Он держал их не в столе, а в вентиляционной шахте кухонного шкафа, забитой тряпьем.
Его тянуло к другим аномалиям. Он начал искать информацию не в сети - она была стерильна, а на чёрных рынках данных, в подпольных клубах любителей "старой техники", где ещё помнили, как чинить ламповые приёмники. Там, сидя за пайкой, он услышал слухи. Не о Теневом мире, нет. О зашифрованных каналах, которые ловили старые приемники. О "тихих зонах" - местах, где случались "провалы" - там люди теряли часы времени, возвращались с провалами в памяти или с необъяснимыми ожогами. О "бродячих призраках" - фигурах, которые видят секунду и которые не фиксируются камерами. Он понимал, что это - последствия случайных выходов существ из Разбитого Мира - или, наоборот, исчезновений людей в нем.
И он услышал другое слово. "Стримеры". Так называли людей, которые якобы видели "потоки" реальности, могли предсказывать места техногенных сбоев или "тихих зон". Большинство считало их шарлатанами или психами. Но в описаниях Йаати узнавал свои симптомы: головные боли, фантомные шумы, видения... Они тоже ходячие трещины, - подумал он с холодным интересом.
Встреча с "стримером" произошла случайно. В частной библиотеке досарьерных книг (её хранил один старик-анархист) Йаати искал упоминания о Йалис-Йэ. Вдруг его "костяной гул" усилился, превратившись в болезненный писк. Он зажмурился, и когда открыл, увидел, как по стене ползёт тень, слишком уж правильной, геометрической формы - треугольник, крутящийся вокруг своей оси. Тень от ничего.
- Эй, парень, - хриплый голос за спиной заставил его вздрогнуть. - Убери это. Оно привлекает мусор.
За ним стоял старик-хранитель. Но он не смотрел на Йаати. Он смотрел на вращающуюся тень на стене. Его глаза были мутными (от выпивки?), но взгляд - острым и цепким.
- Что... что привлекает? - выдавил Йаати.
- Твоё смотрение. Ты на неё смотришь - она крепчает. Ты стример, да? Новичок? - Старик достал из-под стола небольшой прибор, похожий на старый детектор радиоактивности, и навёл на стену. Стрелка дёрнулась. - Фоновый шум. Мелочь. Но если долго пялиться, может и "Крюк" навестить. Или "Морра".
Йаати понял, что старик тоже видит. Не всё, возможно. Но видит.
- Что... что это? - он кивнул на тень, которая уже начинала расплываться.
- Отголосок. След. Иногда реальность трескается, и оттуда сочится информация. Или что-то вроде того. - Старик прищурился, глядя теперь на Йаати. - Ты не просто видишь. Ты пахнешь им. Разбитым. Ты туда ходил.
Это был не вопрос, а констатация. Йаати молча кивнул.
Старик тяжко вздохнул.
- Дурак. Теперь они тебя знают. И "Морры" знают. Ты - дырка в заборе. Через тебя дует.
Он рассказал Йаати, что "стримеры" - это не дар, а побочный эффект. Мутация восприятия на генном уровне, которая возникла у тех, чьи предки пережили Йалис-Йэ, или у тех, кто слишком близко столкнулся с технологиями Твердыни, работающими на основе Йалис-поля. Их было мало. И ещё меньше было тех, кто, как Йаати, не просто видел "отголоски", а ходил туда. Таких старик называл "проводниками" или "проклятыми". Большинство сходило с ума или тихо исчезало.
- Что мне делать? - спросил Йаати, и в его голосе впервые прозвучала не паника, а решимость учёного, нашедшего коллегу по несчастью.
- Научиться не смотреть, когда не надо, - сказал старик. - А когда надо - смотреть так, чтобы не светиться для них, как маяк. И найди других. Если, конечно, они ещё живы. Система их не любит. "Морры" стерилизуют только там. А "Крюки" и здесь чистят. Тихо.
Старик дал ему жетон - кусок пластмассы с выбитым номером частотной волны.
- Слушай иногда. Если услышишь наш пароль - значит, кто-то ещё тут. И будь осторожен со своими картинками. Краска тоже может... резонировать.
Йаати вышел из его квартиры, сжимая в кармане жетон. Он не был больше одинок. Он стал частью подполья - сообщества сломанных людей, видевших Разбитый Мир. Его путь в Тай-Линну приобрёл новую, смертельно опасную цель: найти там таких же. И, возможно, найти ответ. Кто такие "они" - те, с лицом-призраком? Что такое Разбитый Мир на самом деле - бракованная копия, последствие катастрофы или нечто большее? И главное - почему "Морра" уничтожила призрачную фигуру, но пощадила его?..
Он посмотрел на свои руки. В сумерках ему показалось, что контуры пальцев на секунду поплыли, стали прозрачными, открыв вид на причудливые, светящиеся узоры под кожей - словно карту неизвестной земли. Он сжал кулаки, и видение исчезло.
Он шёл домой, и каждый фонарь, каждый тёмный уголок теперь таил в себе двойное дно. Он стал ходячей трещиной. А трещины имеют свойство расширяться.
............................................................................................
Открытие пришло, как удар током - не от смелости, а от отчаяния.
"Морра" начала появляться над его районом не только ночью. Однажды её чёрный шар завис напротив его окна в сумерках, на глазах у возвращавшихся с работы соседей. Никто не смотрел вверх. Никто не замечал ничего. Для них это был, возможно, клуб дыма или странный воздушный шар. Для Йаати это был прицел.
Давление в костях стало невыносимым. Он чувствовал себя громкоговорителем, передающим гул Разбитого Мира в сердце Целого. Нужно было уйти. Исчезнуть. Хотя бы на время.
Он не пошёл к старому разлому. Вместо этого, поддавшись слепому импульсу, он нашёл место "спонтанного просмотра" - канализационный люк во дворе заброшенной прачечной, откуда по его личным заметкам чаще всего просачивался сизый свет и слышался шелест. Он не стал его открывать. Он просто сел на корточки, положил ладони на холодный чугун и... перестал сопротивляться.
Он позволил гулу заполнить себя, позволил границам тела стать нечёткими, позволил тому чувству "растворения", которого так боялся, подойти к самой черте. Он не проваливался. Он просачивался. Как вода через треснувшую плотину.
Переход был менее резким, более плавным - и оттого более жутким. Он не упал, а словно выплыл из стены в Теневой Лахоле, прямо посреди "улицы", представлявшей собой каньон из сплавленных труб и мокрых, дышащих кабелей. Он был здесь. Но теперь он знал: точка входа не привязана к точке выхода в Целом мире.
Это нужно было проверить.
Он не стал углубляться в кошмарный город. Вместо этого, двигаясь наощупь - здесь его внутренний "компас" сбоил, он искал любой другой источник напряжения, любую дрожь в воздухе, которая чувствовалась как "тонкое место". Он нашёл её у основания гигантского, оплавленного памятника, который в его мире, должно быть, был фонтаном. Воздух здесь вибрировал, искажая очертания. Йаати сосредоточился на образе своей комнаты, на запахе старой бумаги и краски, на ощущении шершавой обложки блокнота под пальцами. Он мысленно втянул себя в эту вибрацию, не идя навстречу, а словно зацепившись якорем воспоминания за Целое.
Его вырвало обратно в реальность с хлюпающим звуком и приступом тошноты. Он рухнул на пол, - но не в своём доме.
Он был в подвале. Сыром, тёмном, заваленном ящиками. Свет проникал сквозь зарешечённое окошко под потолком. Воздух пах плесенью и машинным маслом. Он не знал этого места. Сердце бешено колотилось, но не от страха, а от ликования. Гипотеза подтвердилась. Это был не его личный бред, отнюдь. Войдя в Разбитый Мир в точке А, он вышел из него в точке Б. Причём точка Б в Целом Мире находилась в физической близости к соответствующему месту в Разбитом - там, где он нашёл "тонкое место". Это была не телепортация. Это было использование карты наложений. Два мира были как два листа кальки, наложенные друг на друга, но смятые и порванные в разных местах. Пройдя через разрыв на одном листе и найдя область сближения на другом, можно было вынырнуть в новом месте.
Это меняло всё.
Он выбрался из подвала (это был старый гараж в трёх километрах от его дома) и, едва держась на ногах от слабости и восторга, побрёл домой. Теперь у него был План. Картография. Он начал вести не двойной, а тройной дневник. На одной карте Лахолы он отмечал места стабильных разломов - красным. На другой - места "спонтанных просмотров" - синим. И на третьей, тайной, он начал наносить точки выхода. Для этого ему приходилось снова и снова проделывать опасный путь: входить через какой-то уже известный разлом, искать в Теневом Мире "зоны сближения" - их выдавал особый, звонкий гул и мерцание контуров - и "нырять" обратно, запоминая, где он материализуется.
Это был изнурительный, рискованный труд. Каждый переход отнимал силы, оставлял головную боль и временное искажение восприятия. Время там текло иначе. Быстрее. Йаати мог провести там час, а здесь проходило всего пять минут. Очень удобно. В Разбитом Мире не было физических потребностей. Йаати не хотелось есть, пить, спать. Он мог бродить там сутками, в то время как дома проходила всего пара часов. Цена, правда, была велика. После выхода он ещё час видел ауры вокруг предметов и слышал эхо шёпота из Разбитого Мира.
Но оно того стоило. Он понял, что может перемещаться по городу, не появляясь на улицах. Войти в заброшенном доме на окраине, пройти сотню метров по кошмарному аналогу центральной улицы - избегая внимания обитателей и, что важнее, возможного внимания "Морр", патрулирующих тот слой - и выйти в подвале магазина в центре города. Он стал призраком, невидимым для уличных камер, патрулей полиции, "Крюков" и "Шептунов". Его физическая форма в Целом Мире исчезала в одном месте и появлялась в другом без следа. Это было настоящим чудом.
Каждый переход делал его более "прозрачным" для обоих миров. В Целом Мире "спонтанные просмотры" стали длиться дольше. Он мог, сконцентрировавшись, видеть на несколько секунд наложенную проекцию Теневого Мира поверх реального, как ужасающий дополненный режим. В Разбитом Мире обитатели начали реагировать на него не просто с любопытством, а со своего рода узнаванием. Они не нападали, но следили. Как будто он становился частью пейзажа - подвижной, странной, но своей.
Но даже в Разбитом Мире был свой ужас. Это были не наросты и не знаки на стенах. Это были следы воздействия. Ландшафтные шрамы. Огромные участки Теневой Лахолы, где хаос не был живописным или органичным. Там материя выглядела растоптанной, сплющенной, как будто по ней прошагало нечто невообразимо тяжёлое и... безразличное. Земля была вдавлена, образовывая правильные, округлые впадины, словно от чудовищных ног.
Зоны мёртвого гула. Места, где привычный гул Разбитого Мира затихал, сменяясь низкой, давящей, инертной вибрацией. В этих зонах не было даже призраков-Теней. Это была нейтральная полоса, земля ничейная и отравленная мертвящей чужеродной глухотой.
"Гнёзда". Самые жуткие находки. В глубоких разломах земли, куда он заглядывал лишь на секунду, дрожа от ужаса, он видел... скопления материи. Неупорядоченные, как всё здесь, но с намёком на структуру. Как будто что-то огромное и многоногое прилегло отдохнуть, и его тело, соприкасаясь с реальностью этого мира, навсегда впечатало в неё форму своего покоя: вмятины от исполинских конечностей, ямы, куда свисали спутанные, окаменевшие пряди щупалец, вросшие в пол, как корни ядовитого дерева...
Однажды, вынырнув в новой точке - это была узкая щель между двумя складами, - он обнаружил, что принёс с собой материю из Разбитого Мира. Небольшой, холодный камешек, который в том мире прилип к его ботинку, а здесь отвалился от него, медленно теряя свою сизую светимость и превращаясь в обычный, мокрый кусок гравия. Процесс занял какие-то минуты. Но если материя может переходить, то почему не могут существа? Возможно, некоторые "тихие зоны" и исчезновения - это именно такие случайные, незапланированные переходы. А "Морры" потом зачищают последствия...
Старик-библиотекарь, когда Йаати, осторожничая, поделился с ним открытием, побледнел.
- Ты построил кротовую нору, мальчик, - прошептал он. - Но норы бывают двусторонними. То, что ты можешь ходить туда-сюда, значит, что и им твой путь теперь известен. Ты не просто бродячая трещина. Теперь ты - тропа. Проторённая тропа.
Йаати осознал это. Каждый его переход не просто использовал существующие разрывы. Он укреплял их, делал более проходимыми. Он был не картографом, а сапёром, невольно расширявшим тоннели между мирами.
Его мечта о Тай-Линне теперь выглядела иначе. Он больше не думал о поезде или билете. Он думал о сети разломов. Если в Лахоле это работало, то в столице, где энергия Твердыни и остаточные эффекты Йалис-Йэ должны быть в разы сильнее, таких "троп" должно быть больше. Он мог бы добраться туда, минуя все контрольно-пропускные пункты, просто шагнув из одного кошмара в другой. Он начал искать в своих переходах закономерности, направления. Чувствовал ли он "тягу"? Мог ли, находясь в Разбитом Мире, почувствовать, где находится Тай-Линна? Пока нет. Но он учился.
Однажды ночью, выйдя из Теневого Мира в совершенно незнакомом районе - на свалке старых строительных материалов - он увидел на ржавой балке свежую метку. Не случайную. Это был знак. Тот же стилизованный значок, который старик-библиотекарь показывал как метку "стримеров". Но здесь, в этом безлюдном месте, значок светился тем же тусклым светом, что и материя Разбитого Мира.
Кто-то ещё пользовался этими тропами. Или... что-то, притворяющееся человеком.
Йаати потрогал знак. Камень под ним был ещё тёплым. Он обернулся, вглядываясь в ночь, но вокруг была лишь свалка и гулкое эхо далёкой Лахолы.
Он был не один на этой новой, ужасной границе. И игра снова изменилась. Теперь он был не просто художником, мечтающим о столице. Он был контрабандистом реальностей, нелегальным мигрантом между мирами. И его багажом были не краски, а сама трещина в его душе, всё шире расползающаяся по миру.
Следовать за незнакомцем по Теневому Миру было равносильно самоубийству. Но остаться в неведении - означало быть слепым щенком в логове хищников. Йаати выбрал риск.
Он пошёл за светящимся знаком. Провалился обратно в Разбитый Мир прямо на том месте, на свалке. Переход был уже почти привычным - мучительный сдвиг в черепной коробке, смена давления, запахов, гула. Он оказался в аналоге свалки, но здесь это был сад ужаса: горы искореженного металла сливались с живыми, пульсирующими наростами, а с неба капала густая, маслянистая субстанция.
И здесь знак тоже был виден - не символ, а шрам на боку ржавого каркаса, светящийся тем же цветом. Но он был старым, будто нанесённым давно. Йаати понял причину: его незнакомец оставил метку входа в Целом Мире, а затем ушёл через разлом в другом месте, сделав её здесь лишь эхом.
Нужно было понять, где он. Йаати закрыл глаза, отключив зрение. Он сосредоточился на своём внутреннем гуле, на вибрации, которую он теперь носил в костях. Он искал не образы, а резонанс. След другого "ходячего разлома".
Сначала - ничего. Затем, едва уловимо, словно далёкую радиостанцию, он поймал отзвук. Не гул, а его модуляцию. Лёгкую рябь на монотонном фоне. Это было похоже на эхо чьих-то шагов в пустом соборе его собственного искажённого восприятия.
Он пошёл на этот звук, скользя между грудями металлолома и обходя участки с особенно плотным, "кисельным" воздухом - здесь давление могло раздавить. Резонанс вёл его к центру этой Теневой свалки, к гигантскому объекту, который в реальном мире был прессом для автомобилей. Здесь он представлял собой сплющенную, многослойную структуру из металла, камня и чего-то, напоминающего спрессованную кожу.
И там, на "стене" этого монолита, он увидел дверь.
Не настоящую дверь. Участок поверхности, который вибрировал иначе, был более прозрачным. Сквозь него, как через мутное, кривое стекло, просвечивали очертания комнаты. Комнаты в Целом Мире. Убогой, заваленной хламом, но явно обитаемой. На столе тускло горела лампа. Это был не "спонтанный просмотр". Это был стабильный портал. Крошечный, размером с почтовый ящик, но намеренно поддерживаемый.
Йаати замер. Он нашёл не тропу, а лазейку. Чей-то тайный наблюдательный пункт.
Прежде чем он успел что-либо обдумать, изображение в "двери" шевельнулось. В комнату вошла фигура. Неясная, размытая из-за искажений, но явно человеческая. Фигура подошла к столу, что-то поправила. И затем - повернула голову прямо к нему. Йаати почувствовал, как резонанс в его костях взревел, превратившись в оглушительный визг. Его обнаружили.
Он отпрянул, готовый нырнуть в ближайшую вибрацию для бегства. Но из портала не выскочил враг. Вместо этого на его сторону, в маслянистый воздух Теневого Мира, просунулась... рука. Человеческая, в перчатке с отрезанными пальцами. В руке был зажат небольшой кусок грифельной доски. На нём мелом было написато одно слово, криво, торопливо:
ПРОВЕРКА.
Рука сделала терпеливый, подзывающий жест.
Сердце Йаати бешено колотилось. Это могла быть ловушка. Но кто ставит ловушки с грифельными досками? Это было слишком... человечно. Слишком похоже на его собственные попытки коммуникации с невыразимым.
Он сделал шаг вперёд. Рука не исчезла. Он подошёл ближе, чувствуя, как гравитация вокруг портала ведёт себя странно, пытаясь засосать его внутрь. Он достал из кармана - куртка, хоть и потрёпанная, была с ним в обоих мирах, её материя как-то адаптировалась - кусок мела. На чистом участке грифельной доски он вывел:
КТО?
Рука скрылась, появилась снова через минуту. На доске было уже две фразы:
ТАКОЙ ЖЕ. ВХОДИ. ОСТОРОЖНО С КРАЯМИ.
Краями?.. Йаати посмотрел на мерцающие, неровные границы портала. Они пульсировали слабыми синими разрядами. Соприкосновение с ними, вероятно, было равно касанию нестабильного силового поля или чистого Йалис-излучения. Опасно. Или просто смертельно.
Рука исчезла, оставив доску висеть в воздухе по эту сторону. Это был ключ. Или билет.
Йаати глубоко вдохнул - густой, едкий воздух обжёг лёгкие - и, пригнув голову, шагнул в портал.
..........................................................................................
Ощущение было иным. Не как при свободном переходе через разлом. Это было похоже на продавливание сквозь плотную, упругую мембрану. Его сдавило со всех сторон, вытянуло в струну, протащило через игольное ушко - и выплюнуло вперёд.
Он рухнул на грязный, заваленный обрывками схем и деталями пол. Воздух был пыльным, но нормальным. Гул почти исчез, превратившись в лёгкий, фоновый звон в ушах. Он был в Целом Мире. В той самой комнате.
Перед ним стоял мужчина. Немолодой, лет пятидесяти, с усталым, иссечённым морщинами лицом и острыми, очень живыми глазами, которые сейчас изучали Йаати с безжалостным интересом. Он был одет в засаленный комбинезон техника. В одной руке он держал странный прибор - нечто среднее между осциллографом и счетчиком Гейгера, стрелки на котором медленно успокаивались после всплеска. В другой - пистолет, направленный на Йаати.
- Встань. Медленно, - голос был хриплым, но твёрдым. - Покажи руки. Раскрой ладони. Иначе ты труп.
Йаати повиновался. На его ладонях, в складках кожи, ещё слабо светились те самые фосфоресцирующие узоры.
Мужчина кивнул, будто что-то подтвердил.
- Следы нестабильной реальности. Типично для новичков, которые лезут куда не надо. Имя?
- Й... Йаати. Линай.
- Ладно, Йаати. Я - Криг. Это не имя, а позывной. Добро пожаловать в Клуб Разбитых Зеркал, - он махнул пистолетом в сторону стола. - Присаживайся. Скоро начнется фаза отката. Через пятнадцать минут этот портал схлопнется на шесть часов. Ты должен будешь уйти раньше... или ждать, пока он откроется снова.
Йаати, всё ещё ошеломлённый, опустился на ящик. Комната была мастерской, лабораторией и убежищем в одном лице. Стены были увешаны картами Лахолы, испещрёнными теми же символами, что он начал использовать, но гораздо более подробными. На столах стояли кустарные приборы, часть из которых была сделана из деталей, явно позаимствованных из Теневого Мира - они светились знакомым сизым светом. В углу валялась пачка его собственных "заражённых" рисунков. Криг как-то видел их! И, похоже, даже собирал.
- Ты... вы... следили за мной? - выдавил Йаати.
- Наблюдал, - поправил Криг, наливая в жестяную кружку что-то тёмное и пахнущее спиртом. - Когда уровень фоновых разрывов в районе твоего дома подскочил на триста процентов, это стало трудно игнорировать. Ты не просто стример. Ты - генератор. Идиотский, самоубийственный, но мощный. Ты ходишь туда-сюда, как по проспекту, и удивляешься, что "Морры" начали кружить под окнами?
- Я... я не знал.
- Конечно не знал. Потому что ты не искал нас. А мы всегда здесь были, - Криг шумно отхлебнул из кружки. - Ты уже открыл правило пространственных сдвигов?
Йаати кивнул.
- Точка входа не равна точке выхода.
- Хорошо. Это азы. Называется "принцип смещённой кальки". Но ты упустил главное: время там течёт иначе. Не линейно.
- Я знаю, - возразил Йаати. - Я могу провести там час, а здесь пройдёт пять минут.
- Или наоборот, - мрачно сказал Криг. - На самом деле, время в Разбитом Мире идет так же, как и в нашем. В среднем. В большей его части оно идет быстрее, да. Но там есть места, где время очень замедляется. Ты можешь, не заметив, войти туда - и выйти, когда тебя уже сто лет как нет. Или попасть в петлю и без конца проживать один и тот же день. Мы потеряли так уже троих.
Йаати похолодел. Он даже не думал о таком.
- И ещё кое-что, - Криг пристально посмотрел на него. - Твои "прогулки" не просто открывают дорожки. Они привлекают внимание... обитателей. Не этих бродячих сгустков. А тех, кто помнит. Кто был людьми до Йалис-Йэ и застрял там, в Разбитом, когда мир рухнул. Они... меняются. Но память остаётся. И им нужны пути назад. Или просто... контакт. Ты с одним таким не встречался? С тем, кто пытается говорить?
Йаати вспомнил синюю фигуру у разлома, лицо-призрак.
- Встречался. Его... стёрли. Его уничтожила "Морра".
Криг мрачно кивнул.
- "Морры" - это не просто санитары. Они - цензоры. Выжигают не только угрозу, но и память. Контакт между мирами запрещён системой Вэру. Потому что если люди узнают, что основа их мира - это кошмарная копия, населённая призраками их же прошлого... какой тогда смысл в его "бестревожном" рае? Он не более, чем занавеска, прикрывающая ад.
Йаати молчал, осмысливая масштаб. Он думал, что исследует аномалию. А он оказался в эпицентре тихой войны за правду и забвение.
- Почему вы мне всё это говорите? - спросил он наконец. - Вы же меня совсем не знаете.
- Потому что у тебя талант. Идиотский, опасный талант к разламыванию дыр. Но талант. Нам такие нужны. Проводники. - Криг отложил кружку. - У нас есть работа. Не исследовательская. Практическая. Иногда нам нужно что-то переместить. Или кого-то. Мимо всех глаз Твердыни. Используя эту сеть разломов. Ты уже начал её намечать. Мы знаем её лучше. Но нам нужны новые проводники. Ты хочешь в Тай-Линну?
Йаати резко поднял голову.