ПРОСФОРА

Ночная смена начиналась с проверки наличия. Глебов обошёл палаты, сверил тела с записями, отметил про себя, что все ещё дышат. Потом сел в ординаторской, налил чай, который остыл ещё до того, как он к нему прикоснулся.

Лена сидела у стойки, заполняла журналы. Она всегда заполняла журналы, когда нечего было делать. Это создавало видимость занятости. Глебов смотрел на её руки, потом перевёл взгляд на мониторы. На мониторах всё было ровно.

Из динамика брызнуло помехами и голосом:
- Сорок седьмая, поступление. Бабка, отёк лёгких, давление не держится.

Он пошёл в приёмное. По дороге подумал: сколько раз он уже проходил этим коридором. Коридор не менялся. Менялись только те, кого везли.

Её катили на каталке. Маленькая, сухая, лицо серое, губы синие. Дышала часто, с хрипом, грудная клетка ходила ходуном. Глаза открыты - смотрела в потолок, потом перевела взгляд на него.

- Что имеем? - спросил он у фельдшера.
- Пневмония двусторонняя. Инфаркт в анамнезе. Трое суток дома лежала, не вставала.
- Сама?
- Сама. Соседи вызвали.

Глебов склонился над ней, взял ларингоскоп. Она смотрела на него. Потом губы шевельнулись - он не расслышал, наклонился ближе.
- Дай умереть, - сказала она. Тихо, но внятно. Как будто просила разрешения выйти.

Он вставил трубку. Раздул манжетку. Нащупал пульс на запястье - кожа сухая, болтается на кости, как бумажный пакет. Отпустил руку. Подключил к аппарату. Аппарат задышал ровно, ритмично, спокойно.

- Будешь жить, мать, - сказал он. - Моя работа - чтобы ты жила.

Она закрыла глаза. Не спорила.

Глебов вышел в коридор. Лена стояла у стойки, смотрела на него. Он подошёл. Она не отошла. Стояла близко - ближе, чем нужно для разговора. Он чувствовал тепло от её плеча, но не сдвинулся.

- Тяжёлая? - спросила она.
- Обычная.

Она кивнула. Помолчали. Потом она пошла в ординаторскую. Он за ней.

В ординаторской было тихо. Лена села на кушетку, потом легла, подложив руки под голову. Глебов стоял у стола, смотрел на неё.

- Ты сегодня останешься? - спросила она.
- Посмотрим, - сказал он.

Он знал, что это не ответ, но других не было.

Она закрыла глаза. Глебов постоял ещё минуту, потом достал из шкафа свой халат и накрыл её. Лена не проснулась.

Он сел за стол. Чай остыл совсем.

Ночью он зашёл проверить пациентку. Аппарат дышал, она лежала неподвижно, лицо спокойное. Он смотрел на неё и вдруг подумал: она не боится. Совсем. В реанимации все боялись. Даже те, кто был без сознания, - тело боялось, пульс учащался, давление скакало. У неё - нет.

Вернулся в ординаторскую. Лена спала, укрытая его халатом. Дышала ровно - как тот аппарат в палате. Только без трубок. Живая.

Он сел за стол и до утра смотрел на мониторы. На мониторах всё было ровно.

***

Утром пришёл священник. Глебов увидел его ещё в коридоре - пожилой, в рясе, мялся у входа, не решаясь войти.

- Вы к кому?
- К Анне Михайловне. Прихожанка моя. Соборовать бы...

- Нельзя, - сказал Глебов. - Реанимация. Инфекция. Санитарный режим.

Священник кивнул - как будто этого и ждал. Достал из кармана что-то завёрнутое в салфетку, протянул.

- Просфору передайте. Если очнётся - пусть съест. Хотя бы кусочек.

Глебов взял. Отказаться было сложнее, чем взять. Сунул в карман халата и забыл.

Вечером, когда всё затихло, он нащупал этот свёрток. Достал, развернул. Маленький кусочек хлеба, плотный, с оттиском печати. Лежал на ладони как чужой предмет без инструкции по применению.

Лена зашла, увидела.

- Это чего?
- Просфора. Священник оставил.
- Съешь, - сказала она. - Говорят, помогает.
- От чего?
- От всего.

Она усмехнулась и вышла. Глебов завернул просфору обратно, положил в карман. Не съел. Но и не выбросил.

Ночью, сидя над историей болезни Анны Михайловны, он снова достал просфору, посмотрел на неё. Потом убрал. И вдруг поймал себя на том, что проверяет, на месте ли она. Как будто это важно.

Ему стало странно. Он не верил. Ни в Бога, ни в приметы, ни в чудеса. Но просфора оставалась в кармане.

Он вернулся к бумагам. В палате ровно дышал аппарат. Медсестры сменились. Лена, наверное, уже спала дома. А в кармане лежал хлеб, который должен был помочь старухе, просившей смерти.

Глебов дописал историю, закрыл папку. Смена заканчивалась. Он вышел в коридор, постоял у окна. За стеклом начинало светать.

Просфора всё ещё была в кармане - поймал себя на том, что проверяет, на месте ли она. Нащупал пальцами плотный кружок сквозь ткань халата. Как будто это могло куда-то деться. Как будто это вообще могло что-то значить.

***

На третьи сутки она открыла глаза. Глебов заметил это, когда зашёл проверить показатели. Взгляд был другой - не внутрь, а наружу, искал что-то.

Она не могла говорить - трубка. Но пальцем, с усилием, вывела на простыне: Батюшку.

- Нельзя, - сказал Глебов. - Потом.

Она смотрела на него не мигая. Потом снова написала, буквы плыли, ломались: Умру скоро. Позови.

Он покачал головой и вышел.

В коридоре стояла Лена, курила у окна.
- Чего она?
- Батюшку просит.
- Позови.
- Нельзя.
- Можно, - сказала Лена. - Кому надо - тем можно.

Он посмотрел на неё, хотел ответить резко, но вместо этого пошёл к выходу.

Отец Николай сидел на той же скамейке у входа, как будто и не уходил. Глебов кивнул:
- Пять минут. Маску, бахилы.

Священник вошёл. Глебов смотрел через стекло, как он стоит у койки, шепчет, как она слушает. Руки у неё были привязаны. Она попыталась перекреститься - не смогла, только пальцы шевельнулись.

Глебов отвернулся.

Ночью привезли молодого. Передоз, остановка дыхания. Глебов возился с ним сорок минут - бесполезно. Когда всё кончилось, он стоял над телом и думал: этот даже имени своего не назвал. Просто тело без документов.

Вернулся в ординаторскую. Лена сидела на кушетке, ждала.
- Готово? - спросила.
- Готово.

Она подвинулась, освобождая место рядом. Он сел. Молчали.

Потом она сказала:
- Ты сегодня останешься?
Он опять промолчал.

Она легла, подложив руки под голову. Глебов смотрел на неё. Потом лёг рядом. Она повернулась к нему - быстро, без слов. Всё было коротко, почти беззвучно, только дыхание сбилось, и халат свалился на пол.

После она спросила:
- Ты хоть имя моё помнишь?
- Слово из четырёх букв.
- Правильно. А я уж думала, забыл.

Она уснула. Он лежал и смотрел в потолок. Потом встал, накрыл её халатом и пошёл в палату к Анне Михайловне.

Аппарат дышал. Она спала. Лицо спокойное, без страха.

Он вернулся за стол. Чай остыл. Он посмотрел на мониторы - всё было ровно. Потом перевёл взгляд на свои руки. Они лежали на столе спокойно, как чужие. За окном серело.

***

Отец Николай пришёл через час. Глебов встретил его в коридоре, молча кивнул на столик с бахилами и масками. Священник надевал их медленно, с непривычки путая руки. Потом вошёл в палату.

Глебов остался в коридоре. Смотрел через стекло.

Отец Николай стоял у койки, склонившись. Что-то говорил - слов не слышно, только движение губ под маской. Анна Михайловна лежала неподвижно, смотрела в потолок. Потом медленно, с усилием, повернула голову к нему.

Священник достал из кармана небольшой сосуд, вынул лжицу. Глебов не различал деталей. Только общий рисунок: рука подносит что-то к лицу, губы открываются, закрываются.

Он вспомнил просфору. Та, из второго фрагмента, всё ещё лежала в кармане другого халата. Маленький кусочек хлеба с печатью. Он так и не съел её. Не выбросил. Просто носил.

Здесь было другое. Здесь хлеб становился чем-то, чему он не знал названия.

Анна Михайловна попыталась перекреститься. Руки были привязаны - шевельнулись только пальцы. Священник взял её руку, вложил в неё что-то, помог сложить пальцы. Она прижала руку к груди.

Глебов смотрел. Потом перевёл взгляд на мониторы - показатели были ровные. Аппарат дышал.

В коридоре появилась Лена. Встала рядом, тоже смотрела через стекло.
- Долго ещё? - спросила тихо.
- Не знаю.

Она достала сигарету, но не закурила - держала в пальцах, крутила. Смотрела на священника, на старуху, на аппараты.
- Она верит, - сказала Лена. Не вопрос, просто констатация.
- Вижу.

Помолчали. Потом Лена ушла к стойке.

Священник вышел через пять минут. Снял маску, бахилы, положил в урну. Глебов подошёл.
- Всё?
- Всё. Причастил.

Отец Николай помялся, хотел что-то добавить, но не добавил. Кивнул и ушёл.

Глебов зашёл в палату. Анна Михайловна лежала с закрытыми глазами, но когда он подошёл, открыла их. Посмотрела на него. Медленно, с усилием, подняла руку - она отвязала ленту - и дотронулась до его руки. Он замер.

Губы шевельнулись. Он наклонился.
- Спасибо, - сказала она беззвучно.

Он поправил подушку. Привязал руку обратно. Вышел.

В коридоре никого. Лена, наверное, ушла заполнять журналы. Глебов постоял у окна, посмотрел на серое утро. Потом пошёл в ординаторскую.

На столе остывал чай, налитый ещё час назад. Он сел, отодвинул чашку, потом придвинул обратно и отпил. Холодный.

В кармане лежала просфора - он нащупал её, но не достал.

За окном светало. В палате ровно дышал аппарат. Смена заканчивалась.

***

Ночью у неё случился инсульт. Глебов увидел это на мониторах раньше, чем вошёл в палату: давление упало, сатурация поползла вниз, ритм сбился. Он стоял у стойки и смотрел на линии. Потом пошёл.

Она лежала неподвижно, но это была другая неподвижность. Лицо застыло, зрачки не реагировали на свет. Глебов провёл тест - никакого ответа. Потом ещё раз. Потом вызвал дежурного невролога.

Через час всё было ясно. Мозг не работал. Аппарат дышал за неё - ровно, ритмично, спокойно. Давление держалось на препаратах. Тело ещё выполняло функции, но это уже не было жизнью.

Глебов стоял у койки и смотрел на экраны. Он знал, что надо делать. Протокол: констатация смерти мозга, оформление документов, отключение аппарата. Всё расписано, всё понятно.

Он не отключал.

Вернулся в ординаторскую. Лена сидела на кушетке, курила в форточку. Увидела его лицо, спросила:
- Что?
- Инсульт. Мозг мёртв.
- Отключишь?
- Надо.

Она затянулась, выпустила дым в темноту. Помолчала. Потом сказала:
- Суббота сегодня.
- Знаю.
- Не надо в субботу. Покойник всю неделю сниться будет.

Он посмотрел на неё. Медсестра с десятью годами стажа, видевшая смерть сотни раз, - боялась покойников в субботу.

- Глупости, - сказал он.
- Знаю. Но подожди до полуночи.

Он не ответил. Сел за стол, открыл историю болезни, но не писал. Смотрел на бумагу.

Лена докурила, закрыла форточку, легла на кушетку. Через минуту спросила:
- Ты будешь сидеть?
- Буду.

Она закрыла глаза. Он сидел и смотрел на часы. Стрелки двигались медленно, как будто время тоже не хотело участвовать.

В двенадцать ноль-ноль он встал и пошёл в палату. Аппарат всё так же ровно дышал. Глебов постоял минуту, глядя на лицо Анны Михайловны. Оно было спокойное - такое же, как в первый день, когда её привезли. Только теперь это было не её спокойствие.

Он отключил аппарат. Нажал кнопку, подождал, пока замрут линии на мониторе. Стало тихо.

Постоял ещё. Потом вышел.

Лена сидела на кушетке, ждала. Он сел рядом. Молчали. Потом она спросила:
- Всё?
- Всё.

Она взяла его руку. Он не отдёрнул. Так и сидели - молча, глядя в одну точку.

Потом Лена сказала:
- Я её помню. Из школы. Учительницей была. Злая - страшное дело. "Война и мир" заставляла наизусть учить. Целые главы. Я ненавидела.

Глебов молчал. Потом ответил:
- Все мы когда других учим - злые. Подыхать приходим кроткие.

Лена ничего не сказала. Только сжала его руку сильнее.

За окном было темно. Где-то далеко начиналось воскресенье.

***

Утром он оформлял документы. Писал аккуратно, без помарок, как учили. Дату, время, причину. В графе "диагноз" вывел: отёк мозга, остановка дыхания. В графе "исход" смерть.

Закончил, отложил папку. Сунул руку в карман халата - нащупал просфору. Достал, положил на стол. Маленький, твёрдый кусочек хлеба с оттиском печати. Засох совсем, как камень.

Он смотрел на него долго. Потом взял в пальцы, поднёс ко рту, откусил. Хлеб крошился, был безвкусным, сухим - только пыль на языке. Он прожевал, проглотил. Потом доел всё, до последней крошки.

Вышел из больницы. На стоянке увидел Лену - она садилась в машину. За рулём сидел мужчина, не оборачиваясь, ждал. Лена открыла дверь, села, не посмотрев в его сторону. Машина выехала со стоянки и скрылась за поворотом.

Глебов пошёл к остановке. Сел в маршрутку, прижался лбом к холодному стеклу. За окном тянулись дома, магазины, остановки, люди. Все куда-то ехали, все молчали. Маршрутка пахла бензином и мокрой одеждой.

Он попытался вспомнить лицо покойницы. Не смог. Помнил только глаза - те, первые, когда её везли по коридору. Спокойные, без страха. Как будто она уже всё решила и ждала только, когда он догонит.

Имени её он уже не хотел вспоминать. Совсем.

Маршрутка остановилась. Он вышел, пошёл к дому. Во дворе лежал снег - серый, грязный, вчерашний. Он сунул руку в карман, где лежала просфора. Карман был пуст.

Он постоял, глядя на снег. Потом стряхнул с пальцев невидимую пыль и пошёл дальше.

В подъезде пахло кошками и кислыми щами. Он поднялся на свой этаж, открыл дверь, вошёл. В комнате было холодно, батареи еле тёплые. Разделся, сел на кровать, посмотрел в окно.

За окном светало. Новый день.

Ночью у неё случился инсульт. Глебов увидел это на мониторах раньше, чем вошёл в палату: давление упало, сатурация поползла вниз, ритм сбился. Он стоял у стойки и смотрел на линии. Потом пошёл.

Она лежала неподвижно, но это была другая неподвижность. Лицо застыло, зрачки не реагировали на свет. Глебов провёл тест - никакого ответа. Потом ещё раз. Потом вызвал дежурного невролога.

Через час всё было ясно. Мозг не работал. Аппарат дышал за неё - ровно, ритмично, спокойно. Давление держалось на препаратах. Тело ещё выполняло функции, но это уже не было жизнью.

Глебов стоял у койки и смотрел на экраны. Он знал, что надо делать. Протокол: констатация смерти мозга, оформление документов, отключение аппарата. Всё расписано, всё понятно.

Он не отключал.

Вернулся в ординаторскую. Лена сидела на кушетке, курила в форточку. Увидела его лицо, спросила:
- Что?
- Инсульт. Мозг мёртв.
- Отключишь?
- Надо.

Она затянулась, выпустила дым в темноту. Помолчала. Потом сказала:
- Суббота сегодня.
- Знаю.
- Не надо в субботу. Покойник всю неделю сниться будет.

Он посмотрел на неё. Медсестра с десятью годами стажа, видевшая смерть сотни раз, - боялась покойников в субботу.

- Глупости, - сказал он.
- Знаю. Но подожди до полуночи.

Он не ответил. Сел за стол, открыл историю болезни, но не писал. Смотрел на бумагу.

Лена докурила, закрыла форточку, легла на кушетку. Через минуту спросила:
- Ты будешь сидеть?
- Буду.

Она закрыла глаза. Он сидел и смотрел на часы. Стрелки двигались медленно, как будто время тоже не хотело участвовать.

В двенадцать ноль-ноль он встал и пошёл в палату. Аппарат всё так же ровно дышал. Глебов постоял минуту, глядя на лицо Анны Михайловны. Оно было спокойное - такое же, как в первый день, когда её привезли. Только теперь это было не её спокойствие.

Он отключил аппарат. Нажал кнопку, подождал, пока замрут линии на мониторе. Стало тихо.

Постоял ещё. Потом вышел.

Лена сидела на кушетке, ждала. Он сел рядом. Молчали. Потом она спросила:
- Всё?
- Всё.

Она взяла его руку. Он не отдёрнул. Так и сидели - молча, глядя в одну точку.

Потом Лена сказала:
- Я её помню. Из школы. Учительницей была. Злая - страшное дело. "Война и мир" заставляла наизусть учить. Целые главы. Я ненавидела.

Глебов молчал. Потом ответил:
- Все мы когда других учим - злые. Подыхать приходим кроткие.

Лена ничего не сказала. Только сжала его руку сильнее.

За окном было темно. Где-то далеко начиналось воскресенье.

***

Утром он оформлял документы. Писал аккуратно, без помарок, как учили. Дату, время, причину. В графе диагноз вывел: отёк мозга, остановка дыхания. В графе исход смерть.

Закончил, отложил папку. Сунул руку в карман халата - нащупал просфору. Достал, положил на стол. Маленький, твёрдый кусочек хлеба с оттиском печати. Засох совсем, как камень.

Он смотрел на него долго. Потом взял в пальцы, поднёс ко рту, откусил. Хлеб крошился, был безвкусным, сухим - только пыль на языке. Он прожевал, проглотил. Потом доел всё, до последней крошки.

Вышел из больницы. На стоянке увидел Лену - она садилась в машину. За рулём сидел мужчина, не оборачиваясь, ждал. Лена открыла дверь, села, не посмотрев в его сторону. Машина выехала со стоянки и скрылась за поворотом.

Глебов пошёл к остановке. Сел в маршрутку, прижался лбом к холодному стеклу. За окном тянулись дома, магазины, остановки, люди. Все куда-то ехали, все молчали. Маршрутка пахла бензином и мокрой одеждой.

Он попытался вспомнить лицо покойницы. Не смог. Помнил только глаза - те, первые, когда её везли по коридору. Спокойные, без страха. Как будто она уже всё решила и ждала только, когда он догонит.

Имени её он уже не хотел вспоминать. Совсем.

Маршрутка остановилась. Он вышел, пошёл к дому. Во дворе лежал снег - серый, грязный, вчерашний. Он сунул руку в карман, где лежала просфора. Карман был пуст.

Он постоял, глядя на снег. Потом стряхнул с пальцев невидимую пыль и пошёл дальше.

В подъезде пахло кошками и кислыми щами. Он поднялся на свой этаж, открыл дверь, вошёл. В комнате было холодно, батареи еле тёплые. Он разделся, сел на кровать, посмотрел в окно.

За окном светало. Новый день.