Не вдвоём

Бар пах рыбой и её духами. Духи назывались "Смерть после полудня". Я подарил их себе на прошлое рождение.

Она вошла без стука. Даже дверь не открыла - просто прошла сквозь неё, как сквозь обещание.

- Ты ещё жив? - спросила.
- Это вопрос или приглашение?
- Одно и то же, - сказала она. - Как любовь и тошнота.

Я налил ей вина. Белого. Тёплого. Она выпила залпом, как воду из-под крана в общественном туалете.

- Хорошо, - сказала. - Тёплый пот лучше холодного поцелуя.

Она села ко мне на колени. У неё были тяжёлые бёдра. Как два мешка с песком. Или с прошлым.

- Раздевайся, - сказала она.
- Я уже.
- Не ври. Ты всегда одет. Даже когда спишь. Даже когда трахаешься. Даже когда умираешь.
- Это моя броня.
- Броня от чего?
- От того, чтобы раздеваться по-настоящему.

Она засмеялась. Я почувствовал её смех животом. Он был липкий, как варенье.

- Ты боишься своей шкуры, - сказала она. - Боишься, что под ней ещё одна. А под той - ничего. Пустота. И маленький колокольчик, который звонит, когда кто-то произносит слово "любовь".

- Ты звонила когда-нибудь?
- Каждый день. Но никто не слышал. Потому что колокольчик внутри. Его надо вырезать.

Она взяла нож. Тот самый, тупой, которым я чистил рыбу. Провела по моей рубашке. Рубашка разошлась. Пуговицы упали на пол. Покатились. Одна закатилась под стойку, где спала кошка.

- Видишь? - сказала она. - Ты голый. А ничего не изменилось.
- Я всегда был голый.
- Тогда зачем ты пил?

Я не ответил. Она встала. Налила себе ещё вина. Выпила. Потом налила мне. Поставила стакан на мой голый живот. Холодный.

- Пей, - сказала. - Или я начну раздеваться сама. Тогда ты точно умрёшь.

Я выпил. Вино было кислое. Как её поцелуй в прошлом году. Точнее, как его воспоминание.

Она разделась. Быстро. Как срывают пластырь. Под одеждой была такая же одежда. Чёрная. С кружевом. А под ней - синяк. Не один. Целая карта. Маленький материк боли.

- Ты на кого охотишься? - спросил я.
- На того, кто умеет читать карты.
- Я умею. Но не хочу.
- Тогда зачем смотришь?
- Чтобы запомнить. А запомнив - забыть.

Она подошла к окну. Дождь уже шёл. Крупный, как горох. Он бил по стеклу, и казалось, что кто-то просится внутрь.

- Это я, - сказала она. - Я стучусь. Но ты не открываешь.
- Потому что ты уже внутри.

Она обернулась. Улыбнулась. Сколотый зуб блеснул, как кончик ножа.
- Тогда зачем мы говорим?
- Чтобы не делать того, что придётся забывать.

Она надела пальто. На голое тело. Пуговицы застегнула неправильно. Одна на другую.

- Спой мне, - попросил я.
- Я пою только для мертвецов.
- Я подойду.

Она запела. Без слов. Просто мычала. Мелодия была похожа на звук, когда муха бьётся о стекло. Одно и то же. Тысячу раз.

Потом вышла. Дверь не закрыла. Дождь задувал внутрь. Я сидел голый, смотрел на лужи на полу и думал: "А ведь она права. Я уже умер. Просто не лёг".

***

Их качели

Она лежала на простыне. Простыня была мокрой. Он сидел на стуле, смотрел в окно. За окном - двор. Их двор. Во дворе - качели. Их качели. На качелях - никого.

- Ты долго? - спросила она.

- Уже всё.

Она засмеялась. Смех был сухой. Как треск половицы, когда на неё наступают босиком.

- Я не про то. Я про то, сколько ты ещё будешь смотреть в окно.

Он повернулся. У неё на шее была родинка. Не круглая - вытянутая. Как запятая. Такие родинки бывают у людей, которые не умеют ставить точку.

- Не знаю, - сказал он.

- А я знаю. Пока не выкуришь три сигареты подряд. Или пока я не заговорю о деньгах.

Он закурил. Она села на кровати. Простыня сползла. Грудь у неё была маленькая, соски тёмные. Она не прикрылась.

- Денег нет, - сказал он.

- Все так говорят. А потом дают.

- Я не дам.

- Тогда зачем пришёл?

Он промолчал. Сигарета догорела до фильтра. Он погасил её о подошву ботинка. На подошве остался чёрный след. Это называется улика.

- Пришёл посмотреть, как ты спишь, - сказал он.

- Я не спала.

- Знаю. Я стоял в дверях. Ты лежала с открытыми глазами. Это хуже, чем спать. Когда человек спит, он хотя бы не врёт.

Она встала. На ней ничего не было, кроме новой татуировки на пояснице. Маленький якорь. Якорь - символ надежды. Надежда - это когда некуда плыть, а якорь уже брошен.

- Свари кофе, - сказала она.

- Сама.

- Я не умею. У меня руки трясутся.

Она показала руки. Они не тряслись. Но он знал - что, если она сказала, значит, ей нужно, чтобы он поверил. Это называется доверие. Или жалость. Разница только в том, кто кому или кого.

Он пошёл на кухню. Кофеварка была старая, итальянская. Он купил её пять лет назад. Она шипела, как раненый зверь. Он смотрел на шипение и думал, что любовь - это когда ты варишь кофе для женщины, у которой не трясутся руки, но ты всё равно варишь.

Она вошла следом. Обняла сзади. Её живот был тёплый и липкий.

- Останься, - сказала она.

- Зачем? Ты же беременная.

- Чтобы было кому уйти утром.

Он налил кофе в две чашки. Одну поставил ей. Одну взял себе. Кофе был чёрный, как её родинка. И горький, как запятая, которая никогда не кончается.

***


На память

Пять утра. Номер в гостинице. Окно выходит во двор - мусорные баки и ржавая горка. На горке никого. Света нет.

Она лежит на животе. Простыня сбилась в комок под ногой. На спине - следы от ремня. Пунцовые, края "расползаются". Были бы бурыми - надолго. А такие

Он сидит на стуле, смотрит на эти следы. Такие - к ужину останется едва заметное розовое облако на коже.

- Тебе больно? - спрашивает.

- Нет. Тебе?

- Тоже нет.

Она переворачивается на спину. Не прикрывается. Соски тёмные, кожа белая. Между ног - влажное пятно на простыне. Она не стесняется.

- Ты кончил? - спрашивает.

- Да.

- А я нет.

- Знаю.

- И тебе всё равно?

- Тебе тоже всё равно. Ты не поэтому здесь.

Она смеётся. Смех как звук, когда ведёшь ногтем по стеклу.

- А почему я здесь?

- Чтобы я тебя запомнил. Или чтобы ты забыла.

- Забыть что?

- Что ты - шлюха.

Она не обижается. Встаёт. Подходит к столу. Берёт его сигарету, затягивается. Выдыхает дым ему в лицо.

- Шлюха - это та, кто берёт деньги. Я беру только член. И ремень. И утро в гостинице.

- Ты берёшь даже то, что не дают, - говорит он.

- Например?

- Например, мою усталость.

- Твою усталость ты раздаёшь всем. Жене, детям, коллегам. Мне достаётся только твой член. И твоё молчание.

Она садится на стул напротив. Ноги широко. Не стесняется.

- Посмотри на меня, - говорит. - Скажи, что ты видишь.

- Женщину.

- Какую?

- Ту, с которой я сплю четыре раза в месяц.

- Не угадал. Ты видишь себя. Потому что я - это ты, только без страха. Ты боишься, что жена узнает. А я не боюсь. Я боюсь только одного - что ты не бросишь курить и умрёшь первым. От рака.

Он закуривает новую. Рука не дрожит.

- Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уйти от мужа? - спрашивает.

- Нет. Он хороший. Он меня не бьёт.

- А я бью.

- Ты бьёшь не больно. Ты бьёшь, чтобы я чувствовала, что ты ещё жив.

Она встаёт. Идёт в ванную. Включает воду. Моется долго. Минут пять. Потом возвращается. На ней только полотенце на голове. Капли воды на шее, на груди. Она не вытиралась.

- Когда ты уйдёшь? - спрашивает.

- Сейчас.

- А если я скажу "не уходи"?

- Ты не скажешь.

- Потому что я должна тебя отпустить. Это моя роль.

Она садится на кровать. Берёт его руку. Кладёт себе между ног. Он не убирает.

- Ещё раз, - шепчет. - Быстро. Пока дети не проснулись.

- У тебя нет детей.

- Есть. Ты мой ребёнок. Я тебя родила, когда ты впервые ударил меня ремнём. И теперь ты всегда будешь возвращаться. Потому что дети возвращаются. Даже если их не ждут.

Он встаёт. Надевает штаны. Бросает на кровать деньги. Три купюры. Она не берёт.

- Я не шлюха, - говорит.

- А это не за секс. Это на сигареты. Тебе. Мы умрём вместе.

Он уходит. Закрывает дверь. Она остаётся на кровати. Смотрит на деньги. Потом берёт одну купюру. Подносит к носу. Нюхает. Пахнет его руками. Маслом, табаком и чем-то сладким - его жена, её духи.

Потом кладёт купюру в рот. Жуёт. Глотает. Пьёт воду из графина.

- На память, - говорит пустой комнате.

***


Окурок

Трасса. Два часа ночи. Она за рулём. Он на пассажирском, откинул сиденье, смотрит в потолок. На потолке - пятно от кофе. Старое, въевшееся.

- Ты спишь? - спрашивает она.

- Нет.

- О чём думаешь?

Он не ответил. Она не переспросила. Но сбрасывает скорость. Съезжает на обочину. Глушит двигатель. Тишина. Где-то в поле кричит коростель.

- Выходи, - говорит она.

- Зачем?

- Хочу посмотреть на тебя при свете фар.

Он выходит. Она включает дальний свет. Он стоит перед машиной, щурится. Руки в карманах.

- Разденься, - говорит она.

Он снимает куртку. Футболку. Остаётся в штанах.

- Дальше.

Он расстёгивает ширинку. Штаны падают. Трусы.

- Зачем тебе это? - спрашивает он.

- Хочу увидеть, где у тебя сердце.

- Слева.

- Покажи.

Он кладёт руку на левую сторону груди.

- Бьётся?

- Бьётся.

- Ровно?

- Не очень.

Она выключает фары. Становится темно. Он не одевается.

- Садись обратно, - говорит она.

Он садится. Натягивает штаны. Футболку не надевает. Кладёт на колени.

- Ты боишься смерти? - спрашивает она.

- Нет.

- А я боюсь. Не своей. Твоей.

- Почему?

- Потому что тогда некому будет смотреть, как я ухожу.

Она заводит машину. Выезжает на трассу. Он сидит без футболки, смотрит в окно. За окном - поле. Ни огня.

Через час она говорит:

- Я сейчас сверну на заправку. Ты выйдешь.

- Хорошо.

- Возьмёшь свои вещи.

- Хорошо.

- И забудешь мой номер.

- Я его не знаю.

Она сворачивает. Заправка пустая. Останавливается у колонки.

Он берёт футболку. Надевает. Открывает дверь.

- Спасибо, - говорит.

- За что?

- За то, что не спросила, как меня зовут.

Он выходит. Она не смотрит в зеркало. Заводит машину. Уезжает.

Он стоит у колонки. Ночь. Ветер. На земле - окурок без фильтра. Он поднимает. Там ещё есть табак.

Закуривает. Чужой. Горький.

Как её губы. Которых он не целовал.

***


Каф

Трасса. Час ночи. Кафе на выезде из города - пластиковый навес, неоновая вывеска с перегоревшей буквой "Е". Парковка пустая. Только его фура. Двигатель остывает, тихо постукивает металл.

Внутри пахло жиром, дешёвым кофе и хлоркой - полы только что мыли. За стойкой - она. Чёрная форма, белый фартук. Волосы собраны в пучок, торчат короткие пряди - стриглась сама, криво. Ей лет тридцать. Или сорок. Без разницы.

Он сел у окна. Сел тяжело - спина болит после восьми часов за рулём. Положил руки на стол. Руки большие, чёрные от масла, ногти с траурной каймой.

Она подошла не сразу. Сначала вытерла стойку. Потом поправила салфетки. Потом взяла блокнот.

- Что будешь? - спросила. Голос плоский, без интонаций.

- Чай. Чёрный.

- Есть?

- Бутерброд. С колбасой.

Она ушла. Вернулась через минуту. Поставила чай в железном стакане. Бутерброд на бумажной тарелке. Колбаса серая, хлеб сухой.

Он не ел. Смотрел в окно. На стоянке горел один фонарь. Под ним - лужа. В луже отражалась вывеска. Без буквы "Е". Получалось "КАФ".

- Далеко едешь? - спросила она. Не из вежливости. Просто больше никого не было.

- На юг.

- Там тепло?

- Там дожди.

Она села за соседний столик. Достала сигарету. Закурила. Пепел стряхивала прямо на пол - пол только что мыли, но ей было всё равно.

- У тебя жена есть? - спросила.

- Была.

- А теперь?

- Теперь дорога.

Он отпил чай. Кипяток обжёг губы. Не поморщился. Поставил стакан. На металле остался след пальца. Масляный.

- А у тебя? - спросил он.

- Что у меня?

- Муж. Дети.

Она выпустила дым в потолок. Потолок был низкий, плитка обвисла.

- Муж в тюрьме. Дочь у мамы. Живу одна. Работаю. Всё.

- Скучаешь?

- По чему?

- По мужу.

- По нему не скучаю. По тому, что было до него - скучаю. Но это прошло.

Он доел бутерброд. Жевал медленно. Колбаса была резиновая. Он съел всё.

- Можно я здесь посижу до утра? - спросил. - Спать не хочется.

- Сиди. Кафе круглосуточное. Только чай заказывай. Нельзя просто так сидеть.

- Закажу.

Он достал пачку сигарет. Предложил ей. Она достала из своей пачки. Он прикурил ей и себе.

- Ты похож на моего отца, - сказала она. - Такой же молчаливый. И руки такие же.

- Он жив?

- Нет. Умер пять лет назад. Сердце.

- Жалко.

- Мне - да. Ему - нет. Он устал.

Она погасила окурок в пепельнице. Встала. Подошла к стойке. Налила себе кофе. Чёрный, без сахара.

- Ты когда уезжаешь? - спросила, не оборачиваясь.

- Как рассветёт.

- Увези меня.

Он не ответил. Смотрел в окно. В луже отражался фонарь. Один. И буква "К" из вывески.

- Шучу, - сказала она. - Мне здесь надо. Дочку кормить. Маму. Себя.

Она вернулась за столик. Села напротив. Теперь близко. Он чувствовал запах её шеи - дым, кофе и что-то сладкое. Дешёвый шампунь.

- Ты красивая, - сказал он. Сказал, как констатируют факт: "лужа" есть, "фонарь" горит.

- Врёшь.

- Зачем мне врать? Я уеду.

Она взяла его руку. Потрогала палец без ногтя - ноготь сорвало при ремонте, так и не вырос.

- Больно? - спросила.

- Было.

- А сейчас?

- Сейчас просто. Привык.

Она не отпустила его руку. Сидела, смотрела на пальцы. Он не выдёргивал.

- Хочешь, я поеду с тобой? - спросила она.

- Ты же сказала - дочку кормить.

- Дочка у мамы. А мама проживёт без меня неделю.

- Я не на неделю. Я навсегда.

- Навсегда не бывает. Но неделя бывает.

Он посмотрел на часы. Настенные, круглые. Стрелки показывали половину третьего.

- У тебя вещи есть? - спросил он.

- Куртка. В подсобке.

- Забирай.

Она встала. Пошла в подсобку. Вернулась через минуту. Надела куртку. Джинсовую, старую. На кармане - оторванная пуговица.

- Чай допивай, - сказала она. - Холодный уже.

Он выпил залпом. Вкуса не было. Только тепло.

Она выключила свет в кафе. Остался только неон снаружи. Буква "К" горела красным.

Они вышли на стоянку. Фура стояла, кабина тёмная. Он открыл пассажирскую дверь. Она забралась на сиденье. Села, положила руки на колени.

Он завёл двигатель. Фура вздрогнула. Фары выхватили кусок асфальта. Лужа под фонарём замерцала.

- Ты не спросила, как меня зовут, - сказал он.

- А зачем? Через неделю всё равно забуду.

Она не спросила. Он не сказал.

Фура выехала на трассу. Сзади осталось кафе. Неон горел. "КАФ". Без последней буквы.

Она смотрела в боковое зеркало. Смотрела, пока огни не исчезли.

- Спокойной ночи, - сказала она.

- Спи.

Она закрыла глаза. Не спала. Просто сидела с закрытыми глазами. Он вёл машину. Дорога была пустая. Трасса уходила в темноту.

Она закрыла глаза. Не спала. Просто сидела с закрытыми глазами. Он вёл машину. Дорога была пустая. Трасса уходила в темноту.

Проехали двадцать минут. Она не открывала глаз.

- Ты спишь? - спросил он.

- Нет.

- О чём думаешь?

- О том, как ты будешь меня высаживать.

Он сбросил газ. Посмотрел на неё. Она сидела с закрытыми глазами.

- Зачем высаживать?

- Потому что я еду домой. Не с тобой.

Она открыла глаза. Посмотрела на дорогу. Впереди - указатель. Название города.

- Останови у заправки, - сказала она.

- Ты сказала "увези меня".

- Я сказала "шучу". Ты не услышал. Ты слышишь только то, что хочешь.

Он съехал на обочину. Заглушил двигатель. Тишина. Только ветер в зеркалах.

- Зачем ты села в машину? - спросил он.

- Чтобы проверить.

- Что?

- Остановишься ты или нет.

- Я остановился.

Она открыла дверь. Потом потянулась к нему - он не понял зачем - и вытерла ему рот большим пальцем. Как вытирают ребёнку. Или мужчине, которому не скажешь спасибо вслух.

- Езжай осторожно.

И спрыгнула. Пошла по обочине за машину. Не обернулась. Он сидел, смотрел в зеркало. Она становилась всё меньше. Потом пропала.

Он включил поворотник. Выехал на трассу. В кабине пахло её сигаретами и дешёвым шампунем.

Он открыл окно. Ветер выдул запах. Но не сразу.